Фростелия Севера

Тьма отступала неохотно, цепляясь за сознание липкими лапами макового дурмана. Первым, что почувствовал Элиас, был холод — пронизывающий, колючий воздух предгорья, не имевший ничего общего с благовонным теплом его покоев. Затем пришла качка: жёсткая, ритмичная. Она отзывалась тупой болью в затылке, а под пальцами вместо тонкого шелка одеял оказался грубый, колючий ворс дорожного тюфяка. Он открыл глаза. Мир плыл, расслаиваясь на серые и антрацитовые пятна. Над головой мерно покачивался полог кареты, пропуская внутрь бледные лучи предрассветного солнца. Во рту пересохло, язык казался куском выжженной кожи, а в висках набатом бился один-единственный вопрос: Где он? Где Чонму? Дверца кареты скрипнула. Свет ворвался внутрь, болезненно ослепляя. — Проснулись, Ваше Высочество? — голос Соина был непривычно тихим, лишённым той звенящей придворной вежливости, к которой Элиас привык. Он попытался приподняться, но тело не слушалось — руки подломились. Перед глазами возникло лицо Ханбина: бледное, осунувшееся, с горящими, слишком внимательными глазами. Принц протянул к нему руку, но Элиас инстинктивно отпрянул, вжимаясь в угол повозки. — Где Король? — прохрипел он. Звук вышел сухим, надломленным. — Соин… мы приехали к нему? Он жив? Наступила тишина. Плотная, вязкая. В ней слышно было, как за стенками кареты фыркают лошади и негромко звякает сбруя — спокойно, размеренно. Соин медленно опустил голову. Его плечо, перетянутое окровавленным бинтом, дёрнулось. — Король мёртв. Ханян пал. Дворец охвачен огнём, — произнёс он. Каждое слово падало ровно, без надрыва, как земля на крышку гроба. — Засада была слишком велика. Его пронзили стрелами на пороге алтаря. Он умер, произнося ваше имя, Элиас. Мир внутри него не рухнул — он исчез. Пустота, чёрная и бездонная, разверзлась в груди. Он не закричал. Крик застрял в горле комом раскалённого железа. Лицо побелело, словно из него вытянули кровь, а затем слёзы хлынули сами — тяжёлые, беззвучные, оставляя на щеках холодные дорожки. Он плакал, обхватив себя руками, как ребёнок, потерявший всё сразу: дом, имя, солнце. Образ Чонму — широкие плечи под боевыми доспехами, запах железа и полыни, короткое «Тэхен» — выжигал его изнутри. Чонму был воином. Эта мысль всплыла внезапно, как кость из пепла. Человек, выходивший из окружения с рассечённым бедром и продолжавший бой. Его нельзя было просто пронзить стрелами. Не на пороге алтаря. Не без следов схватки. Не так. Ханбин опустился перед ним на колени, пытаясь обнять. — Теперь я твоя защита, Элиас. Я увезу тебя туда, где боль утихнет… И в этот миг, сквозь пелену рыданий и одурманивающий туман трав, в голове Элиаса щёлкнул холодный затвор. Он спал слишком долго. Слишком глубоко. Даже отчаяние не усыпляет так. Это был не обморок — это был сон, вложенный в тело чужими руками. Он заставил себя вдохнуть — глубоко, до боли в рёбрах. Вытер слёзы рукавом. Поднял взгляд. Соин стоял у входа — прямой, собранный, живой. Слишком живой для человека, потерявшего своего короля, друга. На нём не было пепла. Его плащ был застёгнут. Его взгляд — ясный. Где Хосок? Мысль ударила резко. Тень Чонму. Человек, который должен был умереть первым, прикрывая своего короля. Своего брата. Но имени Хосока никто не произнёс. Ни плача. Ни рассказа. Ни тела. Элиас перевёл взгляд за край кареты. Стражники стояли спокойно. Не суетились. Не проверяли оружие. Лошади были выстроены ровно, морды опущены, дыхание ровное. Ни одна не била копытом, не рвала повод — как будто они не мчались прочь из пылающего города, а выходили на утренний смотр. Так не выглядит поражение. Ханбин дрожал — но не от горя. В этой дрожи было ожидание, напряжённая радость человека, у которого всё получилось. Они лгут. Осознание пришло тихо, без вспышки. Холодное. Трезвое. Он один. Ослабленный ядом. В кольце чужих людей. Если он сейчас скажет это вслух — его не услышат. Элиас снова всхлипнул — намеренно. Он позволил телу говорить за него: дыхание сбилось, плечи задрожали, пальцы сжались в тюфяке и медленно разжались, словно силы покидали его. Он опустил взгляд — сломленные не смотрят прямо. — Умер… — прошептал он, и голос его был полон такой неподдельной муки, что Ханбин облегчённо выдохнул. — Моё солнце погасло… Как же мне жить, Соин? Куда вы везёте меня? — В безопасность, Ваше Высочество, — ответил Соин мягко. В его глазу мелькнуло удовлетворение охотника. — К границе. Туда, где враги Короля вас не достанут. Элиас закрыл глаза, делая вид, что снова тонет в беспамятстве. Но внутри него больше не было слёз. В тишине отчаяния медленно поднимался стальной стебель. Он позволил Ханбину взять себя за руку. Он станет покорным. Станет тенью самого себя — чтобы в нужный миг обернуться клинком. Охота только начиналась. И Элиас знал: он не будет жертвой. Он станет маяком — тем светом, к которому вернётся его Король.

***

Ветер хлестал в лицо — холодный, острый, как обнажённая сталь. Отряд Чёрных всадников нёсся сквозь ночной Ханян, будто тень, сорвавшаяся с цепи. Копыта высекали искры из булыжников мостовой, факелы рвали темноту, а редкие запоздалые гуляки вжимались в стены домов, провожая взглядом короля, в котором не осталось ничего, кроме движения вперёд. Чонму не чувствовал холода. В груди его бушевал огонь — глухой, всепожирающий, выжигающий усталость и сомнение. Перед глазами стояло одно: лицо Элиаса — бледное, беспомощное. Хосок поравнялся с ним, перекрывая свист ветра. — К восточным воротам! — крикнул он. — Соин сказал, что они ушли к Инвансану! На развилке Чонму резко осадил жеребца. Конь взвился, тяжело ударив копытами по камню. Факелы у ворот дрожали, освещая взбитую дорожную пыль. Король всмотрелся в неё — не глазами, а внутренним чутьём стратега, который сотни раз видел, как враг заметает следы. — Нет, — глухо произнёс он. — Соин лжёт. Каждое его слово сегодня было выверено, чтобы направить меня именно туда, где его нет. Его раны, его паника — всё это слишком безупречно для Пак Соина. Он повернулся к начальнику заставы, уже распростёртому ниц. — Кто выезжал через Сеосомун за последний час? — Пак Соин, государь… — голос стражника ломался. — И фургон с шёлком. Тайное подношение от вашего имени для западных алтарей. Слова легли ровно, слишком гладко. Именно так Соин умел плести ложь — оборачивая её в королевские приказы. Чонму стиснул челюсти. Восток был отвлекающим манёвром. Запад — настоящим путём. — На запад! — приказал он. — Пока они не вошли в леса у реки! Камень под копытами сменился землёй. Дорога стала мягче, темнее, туман стлался низко, цепляясь за стремена. Луна висела над полями, дробясь в воде арыков. Запах гари пришёл раньше, чем они увидели огонь. Фургон догорал в канаве. Тюки шёлка валялись в грязи, рядом — тела. Король спешился, не дожидаясь остальных, рванул дверцу. Пусто. Лишь сладковатый, приторный запах маковых курений всё ещё держался в воздухе, словно насмешка. — Инсценировка, — Хосок присел у тел. — Это люди Соина. Он убрал свидетелей, чтобы мы решили, будто здесь произошёл бой. Смотри, колея от другой повозки уходит в сторону бродов. Чонму поднял с земли клочок светлой ткани. Шёлк был смят и порван, но пальцы узнали его сразу. Запах — едва различимый, родной — сдавил горло сильнее любого удара. — Он хочет, чтобы я думал о границе, — сказал король тихо. — Но он ушёл иначе. Делим отряд. Ты перекроешь переправы. Я пойду дальше по тракту. Лес сомкнулся плотной стеной. Впереди мелькнул огонёк фонаря, донёсся скрип колёс. Лёгкая карета металась между деревьями. Чонму выхватил лук. Стрела сорвалась — и один из коней рухнул, увлекая экипаж в сторону. Карета с глухим треском врезалась в старый дуб. Всадники сомкнулись полукольцом. Дверца со скрипом распахнулась. На землю вывалился человек в чиновничьем одеянии и рухнул к ногам короля. Факел высветил лицо младшего писаря, дрожащего от ужаса. Карета была набита сухой травой и пустыми склянками. — Пустышка, — выдохнул Хосок. — Мы гнались за тенью. Пока мы летели сюда, они могли уйти в любом направлении. Возницу подтащили ближе. Конюх, заикаясь, прошептал: — К реке… к нижним плавням… там их ждал паром… Господин Пак велел вести вас на север… Чонму выпрямился. Ярость ушла, оставив после себя ледяную ясность. Соин подготовил каскад ложных следов: сначала восточные ворота, потом этот сгоревший фургон, теперь — карета на севере. Пак рассчитывал, что Чонму, ослеплённый гневом, будет метаться от одной улики к другой, пока не загонит коней. — Соин скармливает нам одну ложь за другой, надеясь, что мы выберем ту, что кажется логичнее, — произнёс Чонму, глядя на тяжело дышащего жеребца. Король медленно вложил меч в ножны. Его взгляд стал острым и мёртвым. — Он спрятался в самом очевидном месте. Он знает, что я буду прочёсывать леса и дороги. Соин никогда не бежит, когда можно затаиться. Возвращаемся. — Куда? — не понял Хосок. — Обратно в город? — Нет. К заброшенному посту на развилке. Соин знает, что я уже пролетел это место. Он ждёт, когда мы уйдём на мили вперёд, чтобы спокойно двинуться по чистому тракту. Мы вернёмся и перережем ему путь там, где он чувствует себя в безопасности. Чонму пришпорил коня. Он больше не гнался за каретами. Он возвращался, чтобы встретить врага лицом к лицу.

***

Лес дышал сыростью и гнилью, как разрытая могила. Предрассветный туман, густой и липкий, словно пролитое молоко, обволакивал исполинские сосны, превращая их в искривлённых стражей, застывших в вечном безмолвном крике. Тишина здесь была неестественной, тяжёлой — даже ночные птицы смолкли, чуя приближение большой крови. Элиас очнулся от резкого толчка. Дурман маковых курений всё ещё сидел в его лёгких сладковатой гарью, путая мысли. Голова кружилась, а перед глазами плыли алые пятна. Карета стояла, накренившись на бок в глубокой колее. Снаружи, за тонкими стенками лакированного дерева, раздался хлёсткий, ядовитый звук — голос, лишённый всякой маски почтения. — Проклятие! — Голос Ханбина сорвался на визг, в нём больше не было величественности наследника, только животный, липкий ужас. — Ты говорил, что у нас есть фора в сутки! Ты слышал этот гул? Это «Чёрные всадники»! Отец… он выжег землю за нами! Мы в ловушке, Соин! План мертв, мы покойники! — Замолчите, Ваше Высочество, — голос Соина резал воздух, как сталь по кости. В нём не осталось и тени той фальшивой скорби, с которой он входил в покои Элиаса. — Ваша истерика разносится по лесу быстрее, чем топот копыт. Успокойтесь, если хотите дожить до рассвета. Элиас приподнялся на локтях, чувствуя, как грубое сукно дорожных тюфяков царапает кожу. Соин? Ханбин? Вместе? Ложь, в которую его заставили поверить — смерть Короля, падение дворца — начала осыпаться едким пеплом, обнажая страшную, голую правду. — Мы разделимся, — продолжал Соин, и Элиас слышал, как тот поправляет перевязь меча. — Карета и лошади — это приманка. Они найдут нас по хрусту веток и следу колёс. Вы, Ханбин, возьмёте Элиаса и троих стражников. Пойдёте пешком, вглубь хребта Инвансана, по старым тропам контрабандистов. Лес скроет вас, если будете вести себя как тени. Я возьму остальных людей, пустую карету и уведу погоню к северным обрывам. Если Чонму найдёт разбитые щепки в пропасти — он решит, что вы погибли. — Пешком?! — Ханбин едва не задохнулся от возмущения. — В эту темень? С ним? Он едва на ногах стоит! Дверца кареты распахнулась с противным, надрывным скрипом. Элиас, спотыкаясь и кутаясь в изорванный дорожный плащ, выбрался наружу. Холодный воздух предгорья ударил в лицо, выбивая остатки макового сна. В нескольких шагах, освещённый дрожащим пламенем единственного факела, стоял Ханбин. Его лицо, осунувшееся и бледное, казалось маской безумца. Рядом застыли стражники — те самые, что когда-то склоняли перед Элиасом головы, а теперь сжимали рукояти мечей, не глядя ему в глаза. — Предатели… — голос Элиаса был тихим, но в этой тишине зазвенел металл. — Гнусные, подлые лжецы! Он перевёл взгляд с Соина на Ханбина. Принц отшатнулся, поражённый ледяным презрением, горевшим в глазах омеги. — Король жив! — выдохнул Элиас, и в этом коротком возгласе не было ни надежды, ни мольбы — лишь обнажённая, звенящая истина. Он горько усмехнулся. Уголки его губ дрогнули, но спина выпрямилась, подбородок поднялся, и в этой усмешке внезапно проступила та самая королевская стать, что не нуждалась ни в венце, ни в троне. Рядом с ним дрожащий принц казался блеклой тенью, лишённой веса и формы. — Мой король жив, — повторил Элиас медленно, отчётливо, словно произносил клятву. Каждое слово ложилось тяжёлым камнем. Он обвёл их взглядом — не торопясь, не повышая голоса, позволяя тишине работать за него. — А вы… — пауза растянулась, стала вязкой, мучительной. — Вы смотрели мне в глаза и вкладывали в них эту весть, как подношение скорби, зная, что она лжива. Элиас повернулся к Соину. Его взгляд стал холодным, отточенным, как клинок, вынутый из ножен. — Ты, Соин, называл себя его верным мечом. Говорил о долге, о служении, о том, что клинок не имеет воли, кроме воли господина. И этим же ртом ты произносил ложь, пряча предательство за маской верности. Затем он перевёл взгляд на Ханбина. В этом движении не было ярости — лишь выжженное, смертельно спокойное разочарование. — А ты называл себя его сыном, — сказал он тише, и этот тихий голос резал сильнее крика. — Говорил о крови, о праве, о наследии. Голос Элиаса на мгновение дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Вы не просто солгали мне. Вы предали короля! Он замолчал. И в этой тишине было больше обвинения, чем в любом приговоре. — Элиас, послушай меня… — Ханбин шагнул вперёд, протягивая дрожащую руку. — Я сделал это ради нас! Он никогда не отпустил бы тебя, он запер бы тебя в этой золотой клетке до конца дней! — «Нас» никогда не существовало! — закричал Элиас, отступая к стене вековых сосен. Его голос эхом отразился от скал. — Я не сделаю ни шагу с вами. Слышишь? Лучше убейте меня здесь, на этой земле. Король идёт по вашему следу, и этот лес станет вашей могилой раньше, чем взойдёт солнце! Соин, не теряя ледяного самообладания, кивнул Ханбину. В его взгляде мелькнуло раздражение стратега, чей инструмент внезапно обрёл волю. — У нас нет времени на его капризы, Ваше Высочество. Забирайте его. Сейчас. Ханбин, окончательно теряя рассудок от страха перед отцом и удушающей страсти, сорвал с пояса кинжал. Тонкое лезвие, украшенное нефритом, сверкнуло в сумерках. Он шагнул вплотную, преграждая Элиасу путь, и поднял руку так близко, что холод стали коснулся нежной, бледной кожи под подбородком. Принц смотрел ему прямо в лицо; его дыхание — тяжёлое, сбивчивое, пропахшее страхом — обжигало губы и щёку Элиаса, не оставляя ни пространства, ни выхода. — Хватит! — зарычал Ханбин, и лезвие чуть надавило, оставляя крохотную, ярко-алую каплю крови, скатившуюся за ворот. — Ты пойдёшь со мной, Элиас. Ты пойдёшь тихо, или я перережу эти связки прямо здесь. Ты думаешь, я позволю ему снова коснуться тебя? Если ты не достанешься мне — ты не достанешься и ему. Я убью тебя и брошу тело в овраг, прежде чем он успеет спрыгнуть с коня. Выбирай: идти со мной и жить, или умереть здесь за свою правду. Элиас замер. Он чувствовал холод стали у своей шеи и видел Ханбина — слишком близко, так что между ними не оставалось ни воздуха, ни пути к отступлению. Бешеный ритм сердца принца будто передавался через дрожь руки, сжимающей кинжал. Его дыхание сбивалось, тёплое и неровное, касалось губ Элиаса, смешиваясь с запахом страха и отчаяния. Перед глазами на миг всплыл иной образ — Чонму. Его тёплая ладонь, обнимающая Элиаса уверенно и бережно, словно оберегая от всего мира, и взгляд — ровный, глубокий, в котором не было ни тени сомнения, ни крупицы лжи, лишь тихая, непреложная верность. — Хорошо… — выдохнул Элиас, опуская плечи и делая вид, что воля его сломлена. — Я иду. Молю, убери кинжал. — Быстрее! — скомандовал Соин, запрыгивая на козлы. — Встретимся у переправы, если боги будут милостивы. Карета с грохотом рванулась с места и ушла в туман, утягивая за собой гул погони и звон копыт. Ханбин, не выпуская кинжала, резко дёрнул Элиаса прочь от дороги и повёл его в сторону леса — туда, где свет факелов гас в густой тьме подлеска. Трое стражников без слов свернули следом, скользя между стволами, приминаючи высокую, жёсткую траву, будто растворяясь в ночи. Они углублялись всё дальше от тракта. Колючий кустарник смыкался над тропой, ветви цеплялись за рваные одежды, шипы раздирали руки и лица. Элиас шёл, нарочито оступаясь, позволяя Ханбину тащить себя вглубь леса, подальше от дороги и людского следа, изображая полное изнеможение. Но разум его, уже очистившийся от мака, работал хладнокровно и точно — отсчитывая шаги, запоминая повороты, впитывая направление, в котором лес принимал их под свой тёмный свод. У поваленного ствола старой сосны, чьи корни выпирали из земли, словно рёбра павшего гиганта, темнел приметный куст — «Тень Странника». В лунном свете его узкие листья отливали серебристо-чёрным металлом, и при виде их в памяти Элиаса внезапно всплыл тихий, низкий голос Короля. «Это направление. Так мы отмечаем, куда ушёл странник». Элиас нарочно оступился и тяжело опустился на колени, сдавленно вскрикнув, будто от резкой боли. — Вставай, живо! — Ханбин резко обернулся, вглядываясь в лес. Его рука на рукояти кинжала дрожала. — Нога… — прохрипел Элиас, обхватывая лодыжку. — Я подвернул её. Я не могу идти… Пока принц всматривался в тёмную чащу, ожидая увидеть там отблеск факелов Чёрных всадников, Элиас скользнул пальцами по влажному мху. Под ладонью нашёлся острый обломок кремня. Сердце грохотало в груди, но движения его были точны — словно чьи-то другие руки вели его. Он прижал ладонь к шершавой, чешуйчатой коре сосны, укрытой тенью куста, и быстро, глубоко прочертил линию. Рядом — вытянутый знак, похожий на след копья. Элиас на мгновение замер, вспоминая, как Король тогда сказал: «так мы указываем путь» и коротким, уверенным штрихом он обозначил острый конец. Знак смотрел туда, куда его уводили — вглубь ущелья, по узкой тропе между камнями и корнями. Элиас поднялся, скрывая окровавленные пальцы в складках рукава, зная: тот, кто научил его этим знакам, прочтёт их безошибочно. Ханбин грубо дернул его вперёд, в темноту оврага, не подозревая, что за их спиной в свете луны остался светиться невидимый для предателей, но ясный для Короля призыв о помощи. Путь вглубь хребта становился всё более невыносимым: крутые подъёмы, скользкие камни и острые ветви, что хлестали по лицу в кромешной тьме. Ханбин шёл впереди, тяжело дыша, его движения были рваными, а взгляд — безумным. Элиас снова оступился. На этот раз он не просто упал, а тяжело рухнул на влажный мох, чувствуя, как холод земли просачивается сквозь тонкую ткань одежд. Его тело ломило, но разум оставался кристально чистым. Каждый дюйм пройденного пути был его вкладом в победу Чонму; каждое промедление дарило Королю секунды, из которых складывалась жизнь. — Вставай! — Ханбин обернулся, его лицо в скудном свете луны казалось восковой маской. — Вставай, Элиас! Нам нужно дойти до перевала до рассвета! — Я не могу… — выдохнул Элиас, откидываясь на ствол дерева. — Мои ноги не слушаются меня. Оставь меня здесь. Если ты так боишься отца — беги сам. Принц метнулся к нему, как подстреленный зверь. Он выхватил кинжал и прижал его к груди Элиаса, прямо над сердцем. Рука его ходила ходуном. — Ты издеваешься надо мной? — прошипел он, и слюна брызнула на лицо омеги. — Ты тянешь время! Думаешь, я не знаю, что ты делаешь? Ты ждёшь его! Ты ждёшь этого палача в короне! Если ты не поднимешься сейчас, я клянусь… я вскрою тебе вены и умру рядом с тобой, чтобы наши души сплелись в вечном проклятии! Элиас не шелохнулся. Он смотрел прямо в глаза принца — пустые, выжженные одержимостью. — Тогда режь. Смерть здесь будет милосерднее, чем жизнь с тобой в бегах. Ханбин застыл, будто поражённый молнией. Пальцы, ещё мгновение назад сжимавшие кинжал, внезапно разжались. Сталь со звоном ударилась о камень, звук этот показался слишком громким — как удар погребального колокола. Принц рухнул на колени перед Элиасом. Не опустился — именно рухнул, тяжело, не удержав равновесия, словно ноги перестали принадлежать ему. Из груди его вырвался хриплый, надломленный звук, больше похожий на стон раненого зверя, чем на человеческий плач. Он закрыл лицо ладонями, и плечи его заходили ходуном, судорожно, некрасиво, унизительно. — Почему… — прошептал он сперва, а затем голос сорвался. — Почему ты так со мной?.. Эхо подхватило этот крик и разнесло его по ущелью, дробя о скалы. — Ты слеп? Или ты просто не хочешь видеть?! — он поднял голову, и в его глазах плескалось бездонное отчаяние. — Я предал всё, что делало меня принцем! Я растоптал имя своего рода! Я плюнул в лицо отцу, предкам, духам, что охраняли наш дом веками! Я бросил народ — мой народ! Он ударил себя кулаком в грудь, будто хотел вырвать оттуда сердце. — Ради чего?! — закричал он. — Ради трона, который жжёт меня, как проказа? Ради золота, что воняет трупами?! Ханбин резко подался вперёд и вцепился в полы халата Элиаса, сминая дорогую ткань грязными, дрожащими пальцами. Его лицо было искажено — слёзы, пыль смешались в одну мутную маску. — Ради тебя… — выдохнул он, уже почти шёпотом. — Ради тебя. Он судорожно сглотнул. — Я полюбил тебя в тот день, когда ты вошёл во дворец. Ты шёл, как лунный свет, заблудившийся среди камня и золота. Я тогда понял — если боги и существуют, они жестоки. Они показали мне тебя… и тут же отняли. Ханбин судорожно вдохнул, сжимая ладонями халат Элиаса, глаза блестели от слёз и дождя: — Ты знаешь… когда я понял, что должен спасти тебя? Элиас молчал. — В тот день, когда он приказал запереть тебя в темнице. — Он сжал зубы, и руки дрожали. — Когда двери захлопнулись, и даже воздух там был пропитан страхом. Когда тебя бросили, как вещь, как угрозу, как ошибку, которую нужно спрятать. Голос его дрожал, едва удерживая ярость: — Когда ты потерял дитя… Слова падали тяжким камнем между ними. — Ты вышел оттуда другим, — продолжал Ханбин, уже почти шёпотом. — Я видел это. Видел, как он забрал у тебя не только кровь… но и улыбку. Свет в глазах. Он ударил ладонью себя в грудь: — И ты всё равно оставался с ним! — сорвался он. — Ты называл это любовью, верностью, долгом… а я видел — это была тюрьма. Он сломал тебя, Тэхён, сломал собственными руками. Ханбин прижался лбом к плечу Элиаса, дрожа всем телом: — Я поклялся тогда… Если ты сам не уйдёшь — я вытащу тебя. Даже если придётся стать чудовищем. Даже если ты возненавидишь меня. Он поднял на Элиаса глаза, полные безумной, искажённой нежности: — Я хотел спасти тебя от него. От короля. От его холодной власти. Ты не видишь… Он уже забрал у тебя слишком много. Ханбин сжал кулаки и вжал их в грудь Элиаса, будто хотел вытащить сердце наружу: — Ради тебя, ради твоей жизни, ради того света, что ещё мерцает где-то в глубине… я готов был быть нищим. Гнить в лесах Ляонина. Быть рабом на рынках Цин. Лишь бы ты был жив. Лишь бы свет в твоих глазах снова зажёгся. Он опустился на колени ещё ближе, почти сливаясь с Элиасом. — Умоляю… прошу, не останавливайся. Дай мне шанс. Одну ночь. Одну жизнь вдали от этой проклятой страны… этого хватит, чтобы ты понял… я люблю тебя сильнее, чем он когда-либо сможет. Элиас ощутил краткий укол жалости — тёплый, опасный, словно уголь под пеплом. Но перед глазами всплыло лицо Чонму, холодное, непоколебимое. Лицо Соина, расчётливое и бесстрастное. Жалость рассыпалась в прах. — Твоя любовь — это клетка, Ханбин, — тихо сказал Элиас. Голос ровный, почти безжизненный. — И я никогда не войду в неё по доброй воле. Лицо принца исказилось мгновенно. Слёзы ещё не высохли, но глаза вспыхнули диким безумием. Он вскочил, подхватил кинжал и вновь занёс его над Элиасом. — Вставай… — Ханбин сказал это едва слышно, будто боялся собственных слов. Он замолчал, собираясь с дыханием. Когда заговорил снова, голос дрогнул, стал ломким. — Если ты не поднимешься… я не знаю, что со мной будет. Пальцы его судорожно сжались на рукояти кинжала, костяшки побелели. — Я не хочу этого, — прошептал он. — Клянусь предками, не хочу. Он поднял на Элиаса взгляд, полный ужаса — не перед ним, а перед самим собой. — Но если ты останешься здесь… если отвернёшься… Слова застряли в горле. — Здесь будет наша кровь, — выдохнул он. — Твоя… и моя. Голос стал совсем тихим, почти исповедальным. Он шагнул ближе, почти умоляя: — Посмотри на меня. Встань. Прошу тебя… Голос сорвался окончательно. — Не оставляй меня одного с этим выбором. Элиас вздрогнул. Видя, что Ханбин окончательно потерял связь с реальностью, он медленно, превозмогая боль, поднялся. Страх перед безумием принца был реальным — такой человек мог убить, даже не осознав этого. — Хорошо, — прошептал Элиас, опуская голову. — Я иду. Они двинулись дальше. Ханбин то и дело оборачивался, проверяя, идёт ли Элиас за ним; его рука не отпускала рукоять кинжала, будто только холод стали удерживал его от окончательного падения. Дорога уходила вниз, к узкому проходу между скалами. Дождь стих, но камни под ногами оставались скользкими, и каждый шаг отдавался болью в теле Элиаса. Он шёл медленно, с опущенной головой, позволяя принцу думать, будто победа уже у него в руках. На самом деле внутри было пусто. Ханбин говорил что‑то вполголоса — обрывки приказов, бессвязные обещания, словно уговаривал не столько Элиаса, сколько себя. Иногда он оборачивался слишком резко, почти панически, и тогда их взгляды сталкивались. В этих мгновениях Элиас видел в его глазах не торжество, а страх — животный, липкий, страх человека, который понял, что зашёл слишком далеко и больше не знает дороги назад.

***

Лес содрогался от яростного топота. Отряд Чёрных всадников, подобно карающей тени, летел по главному тракту, взрезая ночной туман. Чонму скакал впереди, его лицо в свете факелов казалось вылитым из потемневшей бронзы. — Вижу! — выкрикнул Хосок, указывая вперёд. На повороте дороги, у самого края глубокого ущелья, в неверном свете луны показались очертания кареты. Кони, измождённые бешеной скачкой, тяжело прядали ушами, а всадники в синих одеждах Соина уже разворачивали коней, готовясь к последней схватке или отчаянному прыжку в пустоту. — Окружай! — приказал Хосок, выхватывая меч. — Они у нас в руках! Не дайте Соину уйти! Всадники начали рассыпаться веером, беря карету в кольцо. Копыта выбивали искры, сталь звенела, предвкушая кровь. Но Чонму вдруг резко, до хруста в костях, натянул поводья своего вороного жеребца. Конь встал на дыбы, огласив лес диким ржанием, и замер у края густого подлеска, в нескольких сотнях футов от кареты. — Стой! — голос Короля громом прокатился над обрывом. — Что ты делаешь?! — Хосок осадил лошадь рядом, задыхаясь от непонимания. — Вон они! Соин там, карета там! Ещё минута — и мы заберём Элиаса! Король не слушал. Он спрыгнул на землю, прежде чем жеребец окончательно успокоился. Его взгляд был прикован к старой сосне, чьи корни впились в скалистую почву. Рядом с деревом дрожали серебристые листья «Тени Странника». Чонму подошёл к стволу и осторожно провёл пальцами по грубой коре. Там, скрытый тенью ветвей, белел свежий надрез — длинная, ровная линия, оставленная соком травы, словно сама природа указала путь. Он закрыл глаза, вдохнув влажный запах леса, где ещё держалась тишина, нарушаемая лишь шёпотом ветвей и лёгким дыханием ветра. — Элиаса увезли в сторону леса, — прошептал он. Голос, только что гремевший приказом, теперь дрожал от невыносимой нежности и боли. — О чём ты? — Хосок подбежал к нему, оглядываясь на карету, которая уже начала движение, пытаясь ускользнуть. — Нам нельзя медлить! Если Соин сбросит карету в пропасть… — В карете пусто, Хосок, — Чонму обернулся, и в его глазах вспыхнул холодный, пронзительный свет истины. — Соин скормил нам приманку. Элиас оставил этот знак. Они разделились. Соин уводит нас на север, а Элиаса потащили вглубь леса, пешком, через хребет. Хосок замер, глядя на знак на коре, а затем на тёмную, непролазную чащу, уходящую вверх к перевалу. — Брат, послушай меня, — Хосок схватил Короля за плечо, его голос был полон отчаянного благоразумия. — Это может быть ловушкой. Соин хитёр, может он сам оставил этот знак, чтобы мы бросились в лес! Мы видим реальный след кареты, мы видим людей. Если мы сейчас уйдём в чащу за призрачным знаком, мы потеряем и тех, и других. У нас нет права на ошибку! Чонму медленно убрал руку брата со своего плеча. Он выпрямился, и в этот миг он перестал быть просто полководцем — он стал Королём, чьё сердце билось в унисон с самой землёй Чосона. — Это не ловушка, Хосок. Это его крик. Я чувствую его страх. Король выхватил кинжал и вогнал его в ствол рядом со знаком — клятва, запечатанная сталью. — Ты возьмёшь отряд и догонишь Соина. Но не убивай его. — Ты пойдёшь в лес один?! — вскричал Хосок. — Там скалы, там люди Ханбина, они убьют тебя в темноте! Чонму уже шагнул в густые заросли, не оборачиваясь. — Ханбин не убьёт меня, — бросил он через плечо, и в его голосе прозвучал приговор. — Он будет молить о смерти, когда я найду его руку на плече моего омеги. Иди, Хосок. Исполняй долг. Король исчез в тумане леса так же бесшумно, как леопард на охоте. Хосок остался стоять у сосны, глядя на знак Элиаса, который теперь светился в его глазах надеждой, столь же призрачной, сколь и великой. — В сёдла! — рявкнул Хосок, оборачиваясь к всадникам. — Догоняем карету!