Фростелия Севера

Луна скрылась за рваными, как погребальный саван, тучами, оставив ущелье во власти удушливого мрака. Гул погони, возглавляемой Хосоком, превратился в яростный, первобытный ритм. Копыта коней выбивали искры из острых булыжников, и казалось, сама земля содрогается от гнева «Черных всадников», чьи плащи развевались за спинами, точно крылья воронов, почуявших скорую жатву. — Окружайте! Стрелы на тетиву! — голос Хосока сорвался на хрип, перекрывая свист ветра в ушах. Карета, запряженная четверкой взмыленных, хрипящих коней, металась у самого края обрыва, где дорога сужалась до тонкой, опасной тропы над бездной Инвансана. Возницы нещадно стегали лошадей, но тяжелый экипаж заносило на поворотах, вырывая куски земли из-под колес. Всадники в синих одеждах Соина — те немногие, что остались прикрывать отход своего господина, — резко развернули коней. В их глазах, освещенных всполохами факелов, не было надежды, только холодная, остекленевшая решимость смертников. Столкновение было коротким и беспощадным. Первая волна стрел, пущенная людьми Хосока на полном скаку, выкосила передних всадников страж. Кони кареты взвились на дыбы, напуганные свистом стали и запахом крови, путаясь в кожаных постромках. Экипаж с оглушительным, надрывным треском завалился на бок, впахиваясь лакированным бортом в рыхлую землю у самого края пропасти. Хосок первым ворвался в гущу схватки. Его меч пел стальную песнь, рассекая доспехи и плоть с ужасающей легкостью. Он не видел лиц — лишь синие плащи предателей, ставшие для него клеймом мишени. Вокруг кипел ад: дикое ржание коней, предсмертные хрипы, захлебывающиеся в крови, и сухой, костяной стук стали о сталь. Стражники Соина дрались с отчаянием загнанных зверей, но ярость Хосока была неодолима. Он был тенью своего Короля, его карающей десницей, и каждый взмах его клинка забирал жизнь за ложь, за яд, за украденного омегу. — Где он?! Где Элиас?! — рычал Хосок, сбивая с ног последнего защитника и вонзая клинок в сочленение его доспехов. Когда последний из страж затих, уткнувшись лицом в дорожную пыль, над обрывом воцарилась звенящая, жуткая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием людей и потрескиванием факелов. Хосок, чье лицо было забрызгано темными каплями, медленно подошел к опрокинутой карете. Кровь, стекающая с его меча, пачкала светлую, изысканную обивку дверцы, которая теперь смотрела в небо, как раскрытая рана. Он рванул ручку на себя, ожидая увидеть бледное, испуганное лицо Элиаса или трусливо сжавшегося Ханбина. Внутри пахло маковым курением, дорогими благовониями и застоявшимся шелком. Но из темноты на него смотрели лишь пустые бархатные подушки и опрокинутая серебряная жаровня, из которой высыпался серый пепел. На полу кареты, среди разбросанных тюков, валялся забытый веер Элиаса — хрупкое костяное кружево с росписью из диких пионов, теперь раздавленное чьим-то тяжелым, безжалостным сапогом. Пусто. Хосок замер, и ледяной пот ужаса прошиб его спину, мгновенно остужая боевой жар. В голове набатом забили слова Чонму о том, что Соин слишком хитер, чтобы бежать по прямой. Он медленно обернулся к телам убитых, которые его люди уже начали стаскивать в кучу. Хосок искал одно-единственное тело — стратега с ядовитым, змеиным взглядом. Он подлетел к тому, кто был одет в богатый, расшитый золотом плащ Соина, и рывком перевернул его на спину. Взглянув в остекленевшие глаза покойника, Хосок отшатнулся, едва не выронив меч. Это не был Соин. Перед ним лежал рядовой офицер, чье лицо было скрыто глубоким капюшоном, а фигура искусственно укрупнена подложенными под одежду свитками ткани. — Ловушка… — выдохнул Хосок, и его голос, только что гремевший приказами, дрогнул. — Великие боги, это была двойная петля! Он понял всё в одно мгновение. Соин никогда не собирался бежать в этой карете. Он использовал своих преданных людей как мясо, как кровавую приманку, чтобы увлечь за собой основной отряд и оставить Короля одного. Соин, этот подлый паук, знал о каждом шаге своего господина. — Он не ушел к перевалу! — закричал Хосок, бросаясь к своему коню и вскакивая в седло так резко, что животное испуганно заржало. — Соин остался в лесу! Он ждал, пока мы ускачем вперед, чтобы отрезать Короля! Он оглянулся на своих всадников, чьи лица вытянулись от осознания страшной правды. — Назад! Во весь опор! Если Соин заманил его в чащу, Чосон лишится сердца раньше, чем взойдет солнце! Отряд сорвался с места, оставляя позади разбитую карету и трупы, чья кровь медленно впитывалась в землю ущелья. Хосок гнал коня, не щадя ни себя, ни животное. В его ушах теперь звучал не топот копыт, а холодный смех Соина, который перехитрил их всех, поставив на кон жизнь самого Короля.

***

Лес Инвансана не просто скрывал врагов — он стал частью их замысла. В этом месте скалы смыкались, образуя естественный каменный мешок, называемый в народе «Глоткой Дракона». Здесь туман был настолько плотным, что факел в руке казался лишь тусклым пятном, а звуки вязли в лишайнике, покрывающем древние валуны. Чонму двигался по следу, оставленному Элиасом, с пугающей точностью. Его чувства были обострены до предела: он слышал, как капает роса с папоротников, как шуршит в подлеске ночная живность. Но чем дальше он углублялся в чащу, тем тише становилось вокруг. Лес будто затаил дыхание, ожидая финала. Король вышел на небольшую прогалину, где тропа резко обрывалась перед узким каменным проходом. В центре прогалины, прямо под бледным светом луны, стоял брошенный факел. Он еще дымился, отбрасывая длинные, пляшущие тени на серый камень. Рядом на кусте терновника висел обрывок ткани — светлый шелк из одежд Элиаса. Чонму сделал шаг вперед, его рука лежала на рукояти меча, пальцы коснулись гравировки дракона на эфесе. Он чувствовал ловушку кожей, но аромат омеги, едва уловимый, смешанный с запахом хвои, манил его вперед, лишая возможности отступить. — Вы всегда были слишком великим воином, Король, — голос Пак Соина раздался не спереди и не сзади, а будто отовсюду, отражаясь от скалистых стен. — А великие воины всегда ищут честного боя. Это их главная слабость. Из тумана, с высоких уступов, окружавших прогалину, показались фигуры. Но это не были лучники. Соин знал, что Чонму способен уклониться от стрел или отразить их клинком. Засада была гениальна в своей простоте. Раздался резкий свист, и в ту же секунду сверху рухнули тяжелые рыболовные сети, утяжеленные свинцовыми грузилами и пропитанные горючей смолой. Чонму среагировал мгновенно, выхватив меч и рассекая первую сеть в воздухе, но их было слишком много. Одна за другой они падали, путаясь под ногами, цепляясь за доспехи, сковывая движения. Король оказался в коконе из колючей пеньки. И в этот момент из-за валунов вышли наемники. В их руках были не мечи, а длинные бамбуковые шесты с железными крючьями на концах — оружие для захвата диких зверей. — Я не собираюсь сражаться с вами на мечах, Ваше Величество, — Соин медленно спустился с уступа. Его лицо, наполовину скрытое тенью, выражало лишь холодное удовлетворение шахматиста, поставившего мат. — Я видел, как вы сражались в пограничных войнах. Вы — буря. А бурю нельзя пронзить сталью. Ее можно только усмирить. Наемники начали действовать слаженно, как единый механизм. Они не приближались на расстояние удара меча. Шестами они цепляли сети, натягивая их в разные стороны, буквально распиная Короля в воздухе. Чонму рванулся, его мышцы вздулись под кожей, он перерубил один из шестов, но на его место тут же встали двое других. Его лишили пространства. Его лишили возможности танцевать со смертью, к которой он привык. — Вы думали, что Элиас оставил знак сам? — Соин подошел ближе, останавливаясь в пяти шагах, вне досягаемости клинка. — Я позволил ему. Я знал, что вы увидите их. Я знал, что вы отправите Хосока за каретой, потому что ваша гордыня не позволит вам доверить спасение любимого кому-то другому. Вы сами выбрали одинокую смерть. Чонму стоял, тяжело дыша, его колени подогнулись под тяжестью натянутых сетей, но взгляд оставался мертвым и ясным. — Где… он? — прохрипел Король. Каждое слово давалось с трудом, так как одна из веревок перетягивала грудь. — О, принц Ханбин сейчас доказывает ему, что власть — это не только корона, но и право обладать, — Соин прищурился. — А вы останетесь здесь. В этой глотке. Я не убью вас сразу, Ваше Величество. Я хочу, чтобы вы слышали, как рассвет принесет весть о вашей гибели. Чосон примет легенду о том, что Король пал в лесу от рук разбойников, пытаясь спасти фаворита. Красивая смерть для поэтов. Но жалкая для государя. Соин поднял руку, и наемники потянули сети сильнее. Чонму вскинул голову, его глаза вспыхнули золотом в свете луны. В этот миг он не выглядел поверженным. Он выглядел как зверь, который копит силы для последнего, самого страшного прыжка. — Ты забыл одну вещь, — голос Чонму стал низким, рокочущим. — Ты заманил льва в клетку. Но ты всё еще находишься в этой клетке вместе со мной. В тишине леса раздался сухой треск. Чонму не пытался вырваться — он всем весом рухнул назад, увлекая за собой двух наемников, не ожидавших такого маневра. Соин побледнел и отступил на шаг, вскидывая лук, но туман и тени леса, которые он сам выбрал союзниками, теперь играли против него. Чонму был подобен раненому божеству войны: его одежды были изорваны в клочья пеньковыми сетями, на плече зияла глубокая рана от крюка, а лицо пересекала тонкая полоса крови. Но меч в его руке всё ещё описывал смертоносные дуги, не подпуская наемников ближе. Он сражался на пределе человеческих возможностей. Каждый выпад давался ему с хриплым, надрывным выдохом. Наемники Соина, видя, как пали их четверо товарищей, сменили тактику: они изматывали его, нанося мелкие раны и тут же отступая в серую пелену тумана. Сил становилось всё меньше. Тяжесть доспехов теперь казалась невыносимой, а эфес меча скользил в ладони от пота и крови. — Сдавайтесь, Ваше Величество, — голос Соина доносился из темноты, спокойный и монотонный. — Ваше сердце бьется слишком быстро. Оно скоро остановится само, без моей помощи. Чонму опустился на одно колено, вонзив клинок в землю, чтобы не упасть. Тяжелое дыхание облачками пара вырывалось изо рта. В этот миг из тени выметнулись сразу трое наемников, поднимая шесты для последнего удара. Чонму вскинул взгляд — мертвенный, гордый, готовый встретить конец. Но удара не последовало. В тишину леса ворвался свист — острый, как бритва. Три стрелы с черным оперением почти одновременно вонзились в горла нападавших. Тела наемников рухнули в грязь у ног Короля. — Кто сказал, что лев один?! — яростный рев Хосока расколол ночную тишину. С крутого склона, не разбирая дороги, посыпались «Черные всадники». Хосок, спрыгнув с коня еще до его остановки, с разбегу врубился в ряды наемников. Завязалась короткая, свирепая резня. Оставшиеся люди Соина, лишенные преимущества засады и столкнувшиеся с элитой королевской гвардии, падали один за другим. Пак Соин понял: партия проиграна. Ловушка захлопнулась, но внутри нее оказался он сам. Всадники Хосока окружили прогалину, направив луки на советника. Хосок, тяжело дыша и сжимая окровавленный клинок, подошел к брату, предлагая руку. Чонму отстранил его руку и медленно, шатаясь, поднялся сам. Его взгляд был прикован к Соину, который стоял у края скалы, холодный и прямой, как старый сухой дуб. — Всё кончено, Пак, — выплюнул Хосок, делая шаг вперед. — Твои люди мертвы. Скажи, где Элиас, и я обещаю, что твоя смерть будет быстрой. Соин даже не посмотрел на Хосока. Его глаза, полные странного, почти фанатичного блеска, изучали Чонму. Он медленно отстегнул свой парадный плащ и выхватил из-за пояса узкий, прямой меч — тандо, оружие старой знати, предназначенное для быстрых и точных ударов. — Вы выжили, Король. Вопреки логике, вопреки яду и сетям, — Соин перехватил рукоять. — Но время не на вашей стороне. С каждой минутой принц Ханбин уводит омегу всё дальше. Если ваш брат прикажет своим людям выстрелить в меня сейчас — вы никогда не найдете их в лабиринте пещер Инвансана. Они исчезнут навсегда. Чонму сжал зубы, чувствуя, как рана на плече пульсирует огнем. — Чего ты хочешь? — глухо спросил Король. — Мне нужна справедливость, — Соин сделал шаг в центр круга, и его голос дрогнул, обнажая старую рану. Он медленно поднял взгляд на короля, и в его глазах отразилось холодное пламя. — Вы лишили меня смысла, оставив лишь пепел. Я здесь не ради короны, а ради того, что вы у меня украли. Поэтому я предлагаю сделку. Один на один. Здесь и сейчас. Пусть законы чести решат, имеете ли вы право дышать, пока мой мир погружен во тьму. Хосок хотел возразить, но Соин перебил его: — Если я проиграю и умру от вашей руки — я скажу вам путь к потайному гроту, где Ханбин ждет смены лошадей. Если же проиграю не я… — он посмотрел на Хосока. — Хосок дает клятву не вмешиваться. Вы принимаете смерть от моего клинка. — Чонму, нет! — вскрикнул Хосок. — Он измотал тебя! Ты едва стоишь на ногах, а он свеж! Это еще одна ловушка! Чонму поднял руку, приказывая брату замолчать. Он смотрел на Соина. В глазах друга не было раскаяния — только непомерная гордыня и жажда доказать свою правду кровью. Король вытер кровь с лица рукавом и перехватил меч обеими руками. Его тело дрожало от усталости, но дух был непоколебим, как гранит этих гор. — Отойди, Хосок, — приказал Чонму. — Это мой долг перед предками. И мой путь к Элиасу. — Дай клятву, Хосок, — Соин прищурился. — Как будущий регент, поклянись на крови, что если твой Король падет в честном поединке, ты не тронешь меня и позволишь уйти. Только тогда я заговорю. Хосок посмотрел на Чонму. В глазах Короля он увидел не приказ, а мольбу довериться ему. Скрепя сердце, Хосок прижал ладонь к клинку, оставляя на нем кровавый след. — Клянусь кровью и небом. Если бой будет честным… я не вмешаюсь. Круг всадников разомкнулся, создавая арену, освещаемую лишь дрожащими факелами. Двое мужчин — израненный лев и мудрый змей — замерли друг против друга. Воздух в стал густым, как парное молоко, пропитанным запахом озона, старой хвои и меди. В круге из тридцати всадников царило гробовое молчание; только факелы яростно шипели, когда капли ледяного дождя касались углей. Соин первым разорвал тишину, его меч свистнул в воздухе, нацеленный в незащищенное плечо Короля. Соин двигался как оживший призрак войны. Его меч — узкий, почти прямой клинок — не рубил, а жалил. Первый выпад был молниеносным: сталь скользнула по доспеху Чонму, высекая сноп искр. Король едва успел парировать, чувствуя, как отдача отдается резью в раненом плече. Хосок сжимал поводья так сильно, что кожаные ремни впивались в ладони до синяков. Его взгляд метался между бледным лицом брата и уверенными, расчетливыми движениями Соина. Каждый раз, когда Чонму спотыкался или пропускал выпад, сердце Хосока пропускало удар. Он видел, что Король сражается не только с врагом, но и с собственным телом, которое предавало его, наливаясь свинцовой усталостью. Соин наступал. Он использовал малейшую неровность почвы, загоняя Чонму к скользким камням у края скалы. Старик был свеж, его дыхание оставалось ровным, в то время как Чонму хрипел, и кровь из раны на его лбу заливала левый глаз. — Вы медлительны, Король, — прошептал Соин, делая ложный замах и тут же вонзая острие в бедро Короля. — Ваше величие тянет вас на дно. Чонму вскрикнул, оседая на одно колено. Хосок дернулся вперед, его рука сама легла на рукоять меча, но взгляд Чонму — острый, властный, даже в момент падения — пригвоздил брата к месту. «Не смей», — читал Хосок в этом взгляде. Соин занес клинок для финального удара, уверенный в своей победе. Это была его главная ошибка. Чонму, казавшийся сломленным, вдруг перехватил свой тяжелый меч за середину лезвия, превращая его в короткий рычаг — секретный прием горных стражей, которому его научил старый наставник еще в детстве. Когда Соин сделал выпад, Чонму не стал блокировать удар. Он качнулся корпусом, пропуская сталь в дюйме от шеи, и одновременно с этим нанес короткий, дробящий удар эфесом меча прямо в челюсть Соина. Раздался хруст. Соин отшатнулся, теряя равновесие. В эту секунду Чонму, используя инерцию собственного падения, подсек ногу предателя и, оказавшись сверху, прижал его к земле, вонзив обломок меча в плечо советника, пригвождая его к почве. В тишине раздался тяжелый, прерывистый хрип Короля. Он склонился над Соином, их лица были в нескольких дюймах друг от друга. — Зачем?.. — голос Чонму сорвался на шепот, полный невыразимой горечи. — Пак Соин… ты был моей опорой. Ты был моим другом. Зачем ты предал меня? Зачем разрушил всё? Соин закашлялся, и изо рта его брызнула густая, темная кровь, пачкая лицо Короля. Он внезапно рассмеялся — сухим, каркающим смехом, от которого у всадников пошли мурашки по коже. — Ты получил то… что заслужил, — прохрипел советник, глядя в небо остекленевшими глазами. — Ты забрал у меня единственное, что имело смысл. Ты забрал Гёнсо. Чонму замер. Мир вокруг него будто застыл. — Гёнсо?.. — Король не верил своим ушам. — О чем ты говоришь? Гёнсо… это было восемнадцать лет назад. Это был политический союз… мой отец… — Твой отец! — взвизгнул Соин, обливаясь кровью. — И ты! Я считал тебя своим другом, Чонму! Ты знал, что я любил его больше жизни! Ты видел, как я смотрел на него! Но когда твой отец приказал тебе взять его в мужья, ты не сказал «нет». — У меня не было выбора! — Чонму вцепился в ворот Соина, тряся его. — Я был наследником! Меня заставили! Я не хотел этого брака, я плакал в ночь перед свадьбой, и ты… ты знал об этом прекрасно! Я умолял отца отменить союз! — У тебя был выбор, — Соин плюнул кровью в лицо Короля, и его глаза сверкнули безумным торжеством. — Ты мог отказаться. Ради друга. Ради чести. Ты мог уйти в изгнание, бросить корону, пойти против воли короля-отца. Но ты… ты испугался. Тебе власть была дороже моей души. Ты выбрал трон, Чонму. Чонму смотрел на него, и в его глазах блестели слезы. Это была правда, которую он похоронил глубоко внутри: слабость перед отцом, превратившаяся в грех всей жизни. — Ты мстил мне все эти годы… — прошептал Король. — Из-за этого? И ради этого ты отдал Элиаса в руки безумца? Где он?! Говори, где Элиас?! Соин снова истерично рассмеялся, этот звук перешел в бульканье. — Он там… где он должен быть… Далеко. Ты не найдешь его в этих пещерах, Чонму. Ты никогда не искупишь свою вину. Я забираю твой свет так же, как ты забрал мой. Ярость Чонму вырвалась наружу. Это не был гнев правителя — это был крик израненной души. С глухим рыком он поднял кинжал и ударил. Раз. Другой. Прямо в сердце предателя. — Где он?! Где он?! — кричал Король, теряя рассудок. Он бил снова и снова, пока Хосок не обхватил брата со спины, с силой оттаскивая его от бездыханного тела. — Чонму! Хватит! Он мертв! Брат, посмотри на меня! — Хосок держал его мертвой хваткой, чувствуя, как Короля колотит крупная дрожь. Чонму выронил окровавленный кинжал. Он стоял на коленях в грязи, тяжело дыша, глядя на изуродованное тело человека, который когда-то был ему всем. Тишина теперь казалась вечной. Король поднял голову к небу. Дождь смывал кровь с его лица, смешиваясь со слезами. Элиас был где-то там, во тьме гор, и теперь Чонму знал: чтобы спасти его, ему придется пройти через ад, который он сам когда-то помог построить.

***

18 лет назад

Над Кёнбоккуном зависла весна прозрачная, обманчиво мягкая, пахнущая лепестками сливы и погребальным ладаном почившей искренности. Дворец жил по расписанию: служанки скользили по галереям, барабаны отсчитывали часы, журавли на крышах казались застывшими. И только в воздухе чувствовалось нечто неправильное — будто сама земля затаила дыхание. Король Сонджэ стоял на террасе, заложив руки за спину. Его силуэт резался на фоне заката — строгий, неподвижный. Солнце, опускаясь, окрашивало черепицу в густой тёмный цвет, слишком похожий на запёкшуюся кровь. За его плечом, соблюдая положенную дистанцию, стоял семнадцатилетний Чонму. Парадные одежды давили на грудь, но куда тяжелее было молчание отца — плотное, как каменная плита. — Брак с Гёнсо, сыном министра Со, состоится через три дня, — голос Сонджэ не дрогнул, он был ровным, как лезвие палача. — Его род владеет зерном и сталью юга. Объединив наши крови, мы свяжем империю узлом, который не разрубит ни один мятеж. Слова прозвучали спокойно — и именно поэтому ударили сильнее. Чонму не сразу понял, что перестал дышать. Перед глазами всплыл Соин. Его шаги в коридорах, которые Чонму узнавал среди сотен других. Его редкая улыбка. То, как он менялся, когда звучало имя Гёнсо — словно из-под льда пробивался свет. Чонму видел, как Соин хранил засохший цветок, спрятанный между страницами книги, касался его пальцами так, будто боялся разрушить само воспоминание. — Отец, умоляю… — голос Чонму сорвался. Он сделал шаг вперёд, нарушая этикет, словно это уже не имело значения. — Выберите любого другого. Моё сердце не просит любви, но моя честь… она погибнет. Соин любит его. Это не просто увлечение, это его душа. Если я заберу Гёнсо, я стану вором. Я предам того, кто готов умереть за меня. Сонджэ медленно обернулся. Его взгляд был спокоен и холоден, как вода в глубоком колодце. — Дружба — это роскошь для пастухов, Чонму. Для королей это — уязвимость. Слова отсекли всё лишнее. В тот момент Чонму понял: дальше говорить бессмысленно. Он бежал по дворцу, не замечая ни взглядов, ни поклонов. Галереи сливались в один бесконечный коридор, фонари расплывались в пятна света. Сердце билось где-то в горле. Он ворвался в покои Хёнсо — единственное место, где камень дворца переставал быть холодным. — Папа! — Чонму упал на колени, зарываясь лицом в шёлковые складки одежд. От Хёнсо пахло сандалом и чем-то неуловимо домашним, тем, чего во дворце почти не осталось. — Уговори его. Отец слушает тебя. Скажи ему, что этот брак разрушит троих! Я не смогу коснуться Гёнсо, зная, что за дверью стоит Соин с выжженным сердцем. Хёнсо гладил сына по волосам, но его рука дрожала. Он молчал слишком долго. — Милый мой лев… — прошептал он, и слеза скатилась по его щеке. — В этом дворце даже стены строятся на костях чьих-то надежд. Я говорил с ним. Я умолял. Но твой отец видит в людях лишь фигуры на доске. Прости меня, маленькое величие… я бессилен. Позже, на тренировочном дворе, среди запаха пыли и железа, старый генерал — человек, переживший десятки войн, — лишь тяжело вздохнул, выслушав наследника. — Ваше Высочество, порой самая тяжёлая битва — это та, где ты должен сдаться, чтобы спасти других. Слова ложились тяжело, как мокрая броня. На исходе второго дня Чонму снова стоял перед Сонджэ. Он не спал. Глаза жгло, губы были разбиты до крови. Но голос его был ровным. — Я не сделаю этого. Я не подпишу брачный свиток. Пусть небо рухнет на землю, пусть вы лишите меня титула. Убейте меня, отец. Моя жизнь принадлежит вам, но моя честь — нет. В зале было так тихо, что слышно было, как потрескивает масло в лампах. Сонджэ смотрел на сына внимательно, почти задумчиво. — Ты хочешь умереть, Чонму? — мягко, почти ласково спросил Король. — Это легко. Палач не поморщится. Но подумай о Хосоке. Имя ударило мгновенно, выбив воздух из груди. — Если ты падёшь, бремя этого союза ляжет на него. Я женю Хосока на Гёнсо в ту же секунду, как твоя кровь остынет на эшафоте. Твой брат, который ещё боится темноты, станет заложником политических игр вместо тебя. Ты готов принести его в жертву своей «чести»? Чонму почувствовал, как подкашиваются ноги. Он медленно опустился на колени, будто тело больше не слушалось. — Нет… — выдохнул он. — Пощадите Хосока. Я… я сделаю всё. Ночью он пришёл к Соину. Не как наследник. Как человек, у которого отняли выбор. Соин сидел у окна, глядя на луну. Он уже всё знал. Когда Чонму вошёл, он не встал. Только посмотрел — и в этом взгляде не было гнева. Лишь пустота, в которой тонуло всё остальное. Чонму опустился у его ног, вцепился в ткань его одежд и разрыдался — тихо, судорожно. — Соин… прости меня… я умолял, я клянусь богами, я просил у него смерти. Но он пригрозил Хосоком… Соин медленно положил руку ему на плечо. Пальцы были холодными. — Ты — наследник престола, Чонму. Твой долг — это твоя клетка. Не проси прощения за то, что ты не в силах изменить. — Я теряю тебя, — шептал Чонму. — Я чувствую как теряю тебя. Я забираю твоё солнце и превращаю его в свой вечный холод. Завтра я надену венчальный наряд, и это будет мой саван. Я буду видеть твоё лицо в каждом отражении, Соин. Не оставляй меня… — Я никуда не уйду, мой Король, — ответил Соин. — Я буду рядом. До самого конца. Он позволил Чонму уснуть, убаюкивая его, как ребёнка. И пока будущий король искал в этом тепле спасение, в глазах Соина медленно гас свет, уступая место клятве, о которой ещё никто не знал. Дождь в лесу Инвансана бил по листве так же, как тогда — давно, восемнадцать лет назад. Он смывал кровь с лица взрослого короля Чонму, стоявшего над телом Соина. Запах сливы снова витал в воздухе, смешанный с холодом и железом. Он смотрел в эти глаза и понимал: всё началось не здесь. Это началось весной. На террасе Кёнбоккуна.