Теория разбитых часов

"Я всё ещё скучаю по тем, кого любила, которых больше нет со мной, но я благодарна за то, что любила их. Благодарность наконец победила потерю" — Рита Мэй Браун.

Хенджин никогда не хотел общаться с ним. Не хотел привязываться. Не хотел влюбляться и не хотел любить. Ему казалось, что все эти чувства – лишь обуза, лишний груз на плечах, который мешал свободно двигаться по жизни. Он предпочитал свист ветра в ушах, скорость скейтборда под ногами, музыку в наушниках и бесконечные часы, проведенные за рисованием. Выбирал шумные кампании хороших, верных и надёжных, но не сидящих в отсеке сердца с названием "любовь" друзей. Любил баскетбол, крепкий кофе по утрам и запах свежей краски в своей мастерской. Любил ужастики, оверсайз и лакрицу. Горькую, но так ему понравившуюся в одной из поездок с матерью в Финляндию. Он был крутым и независимым. А сейчас он сидит на могиле и сжимает в руках маленький букетик ромашек — его любимых цветов. С неба уныло капает осенний дождик и стекает по его щекам тонкими дорожками. Это не слезы. Просто дождь. Он повторяет это себе как мантру, но слова звучат как издевка. Дождь не мог объяснить ту всепоглощающую пустоту, что поселилась в нем с того самого дня. На камне выбито короткое, но такое болезненное имя: "Феликс Ли". И даты. Слишком маленькие даты. Слишком рано. 18.05.1994 — 19.05.2012. Ему едва исполнилось восемнадцать лет. Мальчику с пушистыми белесыми волосами и россыпью рыжих веснушек на носу. Мальчику, что любил ромашки, стрекоз и нежные рассветы. Мальчику, что болел лейкемией. Это просто дождь. Хенджин помнил, как они сбежали из больницы за год до восемнадцатилетия Феликса. Был канун Дня Святого Валентина, и Хенджину очень хотелось встретить этот праздник вдвоем с ним на озере в парке. Ветер трепал тонкие волосы Феликса, и он смеялся, запрокинув голову к небу. Его глаза, всегда лучистые, сейчас сияли особенно ярко, отражая первые лучи восходящего зимнего солнца. Хенджин тогда думал, что красивее человека он не видел. Он помнил, как дрожали его пальцы, когда он протянул Феликсу ромашки, сорванные тайком с клумбы возле больницы. Феликс осторожно взял их, прижал к груди и прошептал: "Спасибо, Хенджин. Это самый лучший День Святого Валентина в моей жизни". И он тогда попросил: "Пообещай мне, что через год мы снова будем сидеть тут, пить какао и смотреть на звёзды и рассвет". Хенджин помнит, как дал это обещание, сжимая тонкие, почти прозрачные пальцы Феликса в своих. Он пообещал ему все, что угодно, лишь бы увидеть в его глазах эту радость, это сияние. Он тогда искренне верил, что сможет сдержать свое слово. Наивно полагал, что болезнь не решится забрать Феликса так скоро. Это просто дождь. Их обещанию сбыться было не суждено. Прогрессирующая лейкемия забирала Ёнбока слишком быстро. Через год он мог только дышать, смотреть и тихо улыбаться, слабо и невесомо сжимая руку Хвана. Он умер через сутки после восемнадцатилетия. Он уснул, перестав дышать, оставив после себя запах вишни, ромашек и солнца, запутавшегося в его волосах. Ёнбок умер в свой год, в год Черного Водяного дракона. Этот запах, — запах лета и неотмеченного Рождества, вечных обещаний и призрачных грёз, — преследовал Хенджина везде: в черной лакрице, которой тот заглушал боль, в фантиках и коробках любимых сладостей Феликса, в лучах рассвета и в хрупких, как сам Ли, ромашках. Это просто дождь. Просто... Дождь. Хенджин медленно поднялся с колен, оставив на могилке маленький букетик. Над именем сверкала улыбкой фотография. Мальчик лет шестнадцати с растрепавшимися волосами и пронзительными глазами. Феликс. Его Ёнбок-и. Счастливый дракон, как прозвал его сам Хенджин. Он брел по кладбищенской дороге, минуя могилы. Старые и поновее, с огромными букетами роз и скромными гвоздиками, ухоженные и совсем заброшенные, и оставлял позади самую любимую и дорогую. С неба перестало капать, и тучи медленно расползлись, позволяя солнцу пролить свой слабый октябрьский свет на кладбище. Хенджин поднял мокрое от дождя лицо и подставил его лучам. Представил, будто это руки Феликса, держат его щеки и тянутся за поцелуем. Он стоял так минут... А какая разница? Потом медленно уронил голову и снова пошел к выходу из бесконечного лабиринта мертвецов, где в самом центре лежит человек, которому и за которого Хван готов был отдать душу. На парковке у кладбища мокла одинокая машина. Братец приехал забрать его. Хёнджин направился к черному Мерседесу и залез на заднее сиденье. За рулем курил Чонин. — Как пронюхал, что я тут? Голос звучал хрипло и сипло от пролитых слез, он не сметрел на старшего брата. Тот протянул ему сигарету, потушил свою. — Не курю, знаешь же, — поморщился Хван, но Чонин продолжал настойчиво предлагать никотин. — Тебе нужна эта сигарета. Хенджин со вздохом взял из рук брата сигарету и затянулся, а потом серым облаком выпустил дым в салон. Откинувшись на спинку кресла, он посмотрел в зеркало заднего вида, где отражались лисьи глаза Чонина. — Так кто рассказал? Чонин молчал какое-то время, затягиваясь дымом новой сигареты, потом вздохнул, потушил ее и сказал: — Сегодня четвертая годовщина его смерти. Вчера ему бы исполнилось двадцать два. Ты не выносишь одиночество в этот день. Ты больше в целом его не выносишь. Минхо, Сынмин или я — мы всегда крутимся с тобой. Или ты с нами, — какая разница? И вдруг ты резко перестаешь отвечать на звонки, запираешь мастерскую и забираешь все запасы лакрицы из наших домов, которой ты питаешься в течении дня. Мне кажется, подозрительно. Кстати, где она вся? Хенджин невесело усмехнулся. — Оставил в мастерской. Чонин тоже усмехнулся и завёл мотор. Он заурчал, как кот Минхо, Дуни, который вечно спал на груди Хенджина, когда тот бывал в гостях братьев Кима и Ли. — Куда повезешь меня? Чонин пожал плечами, выруливая на дорогу. — Кот Минхо готовил токкпоки. И мы едем есть их. — Не хочу, Нини. Ёнбок любил их. Не хочу. — Вокруг слишком много вещей, которые он любил. Рассветы, ромашки, срекозы и токкпоки. — Получается, и жить я не хочу, потому что он все это любил, а его нет, — устало парировал Хенджин. Чонин остановил машину на обочине. Выключил мотор и повернулся к Хенджину. — Ты так говоришь, будто хочешь сдаться. Хенджин отвернулся к окну. Солнечные лучи лежали на тонированном стекле, весело играясь в каплях прошедшего дождя. — А ты бы не хотел? — прошептал он. — Я устал. Устал просыпаться каждое утро, видеть рассветы и понимать, что мой счастливый дракон их больше не увидит. Устал видеть вещи, которые напоминают о нем. Устал от этого чертового запаха вишни и ромашек. От стрекоз на даче и от возможности спать. — Он ненавидел твою чёрную лакрицу, но ты продолжал покупать её, — усмехнулся Чонин. — А он продолжал любить тебя. — Заткнись. — Нет. Феликс любил тебя больше всего на свете, Хенджин. Больше твоей лакрицы, баскетбола и коротко стриженных волос. И я уверен, что он не хотел бы, чтобы ты вот так хоронил себя заживо. Он хотел бы, чтобы ты был счастлив. Хотя бы попытался. Любил его, несмотря на. Хенджин резко повернулся к Чонину, в глазах плескались слезы. — Как ты можешь говорить мне такое? Ты же не знаешь, каково это! — Знаю, — спокойно ответил Чонин, смотря ему прямо в глаза. — Знаю, каково это терять близкого человека. Знаю, каково это чувствовать, будто часть тебя умерла вместе с ним. Часть меня умерла с той частью тебя, которой не стало с Феликсом. Я тоже почти потерял тебя, Джинни. Тебя нет с нами уже четыре чертовых года. И я бы все отдал, что бы ты никогда не познакомился с Феликсом. Ненавижу его. Хенджину, ослепленному болью, нельзя было заметить ломкость в этих простых словах, задрожавшие губы. Это ложь, Чонин не ненавидит его. Но вцепившимся в его подлокотник ногтям этого неоткуда узнать. — Ты не имеешь права так говорить, — голос Хенджна сорвался, превратившись в хриплый шепот. Его пальцы, впившиеся в подголовник переднего кресла, побелели. — Ты... ты ничего не понимаешь. — Правда? — Чонин не отводил взгляда. В его обычно насмешливых лисьих глазах стояла тяжелая, взрослая усталость. — Я понимаю, что четыре года наблюдаю, как мой младший брат, самый талантливый и живой человек, которого я знаю, медленно превращается в тень. Понимаю, что каждое утро на протяжении четырех лет завариваю два кофе вместо одного, по привычке, и потом выливаю твой в раковину, потому что ты больше не заходишь на завтрак. Понимаю, что Минхо прячет от тебя все лекарства в доме, когда ты в гостях, потому что боится, что ты передознешься. Мы все боимся, Хенджин. И да, я не ненавижу Феликса. Я ненавижу его за то, что он ушел и забрал тебя с собой. В салоне повисла тишина, густая и давящая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Хенджина. Слезы, которые он так яростно отрицал под дождем, теперь текли по его щекам беспрепятственно, жгучими и солеными дорожками. — Он не забрал меня, — наконец выдавил он. — Он... он оставил меня здесь. Одного. И это в миллион раз хуже. Чонин вздохнул, и вся жесткость вдруг ушла из его позы. Он выглядел просто усталым старшим братом. — Он не хотел тебя бросать, идиот. Он боролся до конца. А ты... ты сдался в первый же день без него. — Я не сдался! — крикнул Хенджин, но в его крике не было силы, только отчаяние. — Я просто... не знаю, как это делать. Как дышать, когда каждое воспоминание — как нож под ребро. Как смотреть на рассвет, который он так любил, и не чувствовать его рядом, понимать, что мир несправедлив и пуст. Он должен был видеть их все. Все рассветы. А я... я должен был ему это обеспечить. Я обещал. — Ты не Бог, Хенджин. Ты не мог остановить лейкемию. Все, что ты мог — это быть с ним. И ты был. До самого конца. Хенджин закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Через пальцы пробивались глухие, надрывные звуки, которые он больше не мог сдерживать. Четыре года сдержанной боли прорвались наружу одним горьким потоком. Чонин молчал, дав ему выплакаться. Он снова завел мотор, включил печку, чтобы в салоне стало теплее, и просто ждал. Он смотрел на редкие машины, проезжавшие по мокрой дороге, на клубящиеся над полями тучи, и думал о том, как ненавидит это кладбище, этот день и ту бездну горя, в которую провалился его брат. Когда рыдания наконец стихли, сменившись тихими всхлипываниями, Чонин осторожно протянул ему упаковку салфеток. — Вот. Хенджин вытер лицо, смял мокрую салфетку в кулаке. Глаза у него были красные, опухшие, но взгляд стал чуть светлее, словно слезам удалось немного смыть туман отчаяния. — Прости, — прохрипел он. — Что я... такой. — Заткнись, — сказал Чонин беззлобно, снова включая поворотник. — Ты имеешь право быть «таким». Не только сегодня. Потому что Минхо действительно приготовил адски острые токкпоки, и если мы опоздаем, Сынмин все съест. А ты знаешь, как он становится невыносим, когда объедается. Машина тронулась. Хенджин смотрел в окно на проплывающие мимо голые деревья. В голове, навязчиво и тихо, стучала мысль: «Он любил осень. Говорил, что это время, когда природа засыпает самым красивым сном». — Чонин? — М-м? — Спасибо. За то, что приехал. И за... сигарету. — Не за что. В следующий раз просто позвони, хорошо? Не нужно делать из этого квест по поиску пропавшего брата-затворника. Хенджин кивнул. Он снова почувствовал вкус лакрицы на языке, горький и приторно-сладкий одновременно. Феликс ненавидел этот вкус. Морщил свой веснушчатый нос и говорил: «Как ты можешь есть эту гадость, Джинни? Это же на вкус как химическое оружие!». А Хенджин просто ухмылялся и жевал еще громче, чтобы позлить его. И тогда он понял. Боль не уйдет. Эта пустота, это чувство несправедливости — они останутся с ним навсегда, как шрам на сердце. Но, возможно, внутри этой пустоты могут начать прорастать не только тернии отчаяния. Может, там найдется место и для чего-то еще. Для светлой, тихой грусти, смешанной с благодарностью. За то, что был. За то, что любил. За ромашки, сорванные с больничной клумбы, и за обещание, которое, даже не сбывшись, навсегда осталось самым важным в его жизни. Он не сдался. Он просто заблудился. И, кажется, наконец начал искать путь назад. К токкпоки Минхо. К утреннему кофе с братом. К запаху краски в мастерской, который он перестал замечать. К жизни, которую ему оставил в наследство мальчик с пушистыми волосами и веснушками, любивший рассветы. — Чонин? — Опять что? — Я все-таки съем немного токкпоки. — Ура, — флегматично протянул Чонин, но уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке. — Герой. А за окном октябрьское солнце, прорвавшись сквозь тучи, на миг осветило мокрый асфальт, превратив его в золотую реку, текущую вперед.