Он / Him

Нас ждёт спокойная ночь в отеле — по крайней мере, формально. На самом деле я уверен, что половина моих сокомандников совсем не в восторге от этой перспективы. Особенно первокурсники и второкурсники, которые впервые участвуют в Ледяной четвёрке и мечтали оторваться в эти выходные. Однако тренер довольно быстро обрубил эту идею. Он озвучил правила ещё до того, как кто-либо успел взять меню во время командного ужина: комендантский час в десять вечера, никакого алкоголя, никаких наркотиков и никаких выходок. Старшекурсники давно знакомы с правилами игры, поэтому никто из нас особо не расстроен, когда мы поднимаемся на лифте к нашему блоку комнат на третьем этаже. Завтра игровой день. А значит, сегодня нужно расслабиться и выспаться. Мы с Терри должны заселиться в номер 343, рядом с лестницей, поэтому остаёмся в коридоре последними, прежде чем направиться к своей двери. Как только мы подходим к номеру, оба замираем. На полу перед дверью стоит бледно-голубая коробка. Без обёртки. Только белая записка, прикреплённая к крышке, и на ней витиеватым курсивом выведено: «Джейми Кэннинг». Что за чёрт? Первая мысль — мама отправила что-то из Калифорнии. Но если бы это была она, на коробке был бы адрес, марка и её почерк. — Эм… — Терри мнётся, затем упирает руки в бока. — Как думаешь, это может быть бомба? Я фыркаю. — Не знаю. Попробуй приложиться к ней ухом и послушать, тикает ли. Он фыркает в ответ. — Ясно-понятно. Какой ты замечательный друг, Кэннинг. Готов подставить меня под удар. Хотя ладно, забудь. В любом случае на этой хуйне написано твоё имя. Мы снова уставились на посылку. Она не больше обувной коробки. Терри корчит гримасу ужаса и притворно воет: — Что в коробке? — Чел, отличная отсылка к «Семь», — говорю я искренне, потому что действительно впечатлён. Он ухмыляется. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал возможности её использовать. Годы. Мы отвлекаемся, чтобы отбить друг другу пятюни, и я присаживаюсь, чтобы поднять коробку. Несмотря на увлекательный разговор, мы оба знаем: она безобидна. Я зажимаю её под мышкой, пока Терри открывает номер карточкой, и сразу после мы вваливаемся внутрь. Он включает свет и направляется к своей кровати, а я плюхаюсь на край своей и открываю крышку коробки. Нахмурившись, я разворачиваю упаковочную бумагу и вытаскиваю свёрток мягкой ткани. — Чел, что за дичь? — доносится голос Терри с другого конца комнаты. Я и сам не сразу понимаю. У меня в руках — пара белых боксёров, усыпанных ярко-оранжевыми котятами. Даже на промежности напечатан полосатый котёнок. Когда я разворачиваю их до конца, из ткани выпадает ещё одна записка. На ней всего одно слово: МЯУ. И, чёрт возьми, я узнаю этот почерк. Райан Уэсли. Я не выдерживаю и смеюсь так громко, что брови Терри от удивления подпрыгивают к линии волос. Я игнорирую его реакцию — в этот момент я слишком ошарашен и сбит с толку смыслом подарка. Коробка. Уэс возобновил нашу старую шутку с коробкой. Я не понимаю, что это значит — и, главное, зачем. Последним коробку отправлял я. И я был чертовски доволен собой и своим выбором подарка: упаковка Blow Pops*. Ирония была слишком искусной, чтобы устоять. (* созвучно с blow jobs - минеты/отсосы) Уэс ничего не отправил в ответ. Он не позвонил. Не написал. Не прислал ничего по почте — даже голубя. Ни единого слова за три с половиной года. До сегодняшнего дня. — От кого это? — Терри ухмыляется, подарок явно его забавляет. — Холли, — имя слетает с моих губ так легко, что я сам удивляюсь. Я не понимаю, почему соврал. Было бы проще сказать: «давний друг», «старый соперник», да хоть что угодно. Но почему-то я не могу заставить себя сказать Терри правду. — Это какая-то внутренняя шутка? Зачем она прислала тебе боксёры с котятами? — Эм… ну, знаешь… она иногда зовёт меня котёнком. — О боже. Да ну нахуй. Терри схватывает это мгновенно. — Котёнок? Твоя девушка зовёт тебя котёнком? — Она не моя девушка. Но уже поздно. Терри сгибается пополам от смеха, а я хочу пнуть самого себя за то, что добровольно выдал ему оружие, которое он без сомнений будет использовать против меня до конца времён. Нужно было просто сказать, что это подарок от Уэса. Какого чёрта я не сказал? — Ох, прости меня, — бросает он, всё ещё смеясь, но уже направляясь к двери. Я смотрю на него с подозрением. — Куда ты собрался? — Не переживай об этом, котёнок. Воздух застревает у меня в горле. — Ты собираешься постучать в каждую дверь и рассказать всем ребятам об этом, да? — Агась. Он исчезает из номера прежде, чем я успеваю запротестовать. Но, если честно, по большому счёту мне плевать. Ну, поржут надо мной пару дней из-за этой истории с котёнком — а потом кто-нибудь выкинет что-нибудь ещё более нелепое, как обычно, и всё внимание переключится на него. Когда дверь за Терри захлопывается, я снова смотрю на боксёры, и на моём лице появляется невольная улыбка. Чёртов Уэс. Я не уверен, что это значит, но он, должно быть, в курсе, что я в городе из-за чемпионата. Может, это попытка извиниться? Протянуть оливковую ветвь? Плевать. Я слишком заинтригован этим жестом, чтобы его игнорировать. Я беру отельный телефон и набираю ресепшен, а затем жду на линии под крутую лифтовую переделку песни Кэти Перри Roar. Что заставляет меня усмехнуться — ну, вы понимаете. Рык. Мяу. Когда сотрудник наконец снимает трубку, я спрашиваю номер комнаты Райана Уэсли. — Я не могу разглашать номера комнат других постояльцев, сэр. Это озадачивает меня, потому что очевидно: Уэс каким-то образом узнал номер моего номера. Но мы говорим об Уэсе. Скорее всего, он просто предложил какой-нибудь сотруднице на стойке показать пресс в обмен на информацию. — Сэр? — продолжает голос. — Я могу попробовать соединить вас по телефону. — Да, спасибо. Раздаются гудки, но никто не отвечает. Дерьмо. Но я могу попробовать кое-что ещё. Я беру свой телефон и проверяю, сохранился ли у меня его номер. И — бинго. Вот он. Наверное, я никогда не злился на него достаточно сильно, чтобы удалить контакт. Я пишу: Всё ещё остроумный. Когда телефон вибрирует секундой позже, я уверен, что сейчас увижу уведомление вроде: «Сообщение не доставлено. Уэс давно сменил номер. Пожалуйста, сходи нахуй». Но вместо этого приходит ответ: Некоторые вещи не меняются. Я почти отвечаю ему в голове: но некоторые меняются. Фу. Посмотрите, какой я нытик. В чём вообще смысл? Поэтому я печатаю другое: Ну так что, это был приветственный подарок или подарок из серии «иди нахуй, лузер, мы надрём тебе задницу»? Ответ приходит быстро: И то, и другое? И вот я сижу на своей кровати в отельном номере и лыблюсь, глядя в экран телефона. Серьёзно — моё лицо чуть не разрывается надвое. На самом деле это просто ностальгия по временам, когда всё было проще. Когда самым важным выбором был выбор топпинга для пиццы и то, что отправить другу в коробке в следующий раз. И всё же… мне это нравится. Именно поэтому следующим сообщением я пишу: Я, наверное, спущусь в бар ненадолго. Ответ: Я уже там. Ну конечно, он там. Я откладываю телефон, открываю сумку и решаю заглянуть в душ. Пары минут хватает, чтобы смыть с себя длинный день. Мне нужно подготовиться. И, пожалуй, не помешало бы побриться. Или, может быть, я просто буксую. Я не знаю, чего ожидать от Уэса. С ним ты никогда не знаешь, чего ожидать — и именно поэтому он мне так нравился. Быть его другом означало постоянное приключение. Он втягивал меня в одну сумасшедшую ситуацию за другой, и я был счастлив находиться рядом в эти моменты. Я был верен ему. И его выходкам. До самой последней — самой безумной. В отельном душе я глубоко вдыхаю насыщенный паром воздух. Холли была права. Я до сих пор зол. Потому что если бы мы с Уэсом хотя бы поссорились — или случилось что-то в этом духе — его исчезновение имело бы смысл. Хоть какой-то. Но мы не ссорились. Он просто предложил буллиты на спор. В тот день — предпоследний день лагеря — мы устроили всё честно. Он бросил мне пять раз. Я бросил ему пять раз. Буллиты — это никогда не просто. Но когда ты стоишь в воротах против Райана Уэсли, самого быстрого хоккеиста, с которым мне доводилось играть, — это по-настоящему напряжённо. И всё же мы занимались этим достаточно часто, чтобы я научился читать его скоростные движения. Я до сих пор помню свой смех, когда отбил три его первых броска. Потом удача улыбнулась ему: он обыграл меня один раз, а затем выиграл ещё один — из-за нелепого отскока от штанги. Другой игрок на моём месте мог бы запаниковать, пропустив две шайбы. Но я был спокоен. На самом деле, именно Уэс запаниковал. Он не привык играть в воротах — так же, как я не привык забивать. Я реализовал свои первые два броска. Потом он отбил два следующих. Всё должно было решиться одной шайбой. Одним броском. И я увидел это — страх в его глазах. Я почувствовал это всем нутром. Я понял, что могу. Я выиграл. Честно. По-настоящему. Третий бросок прошёл мимо его локтя и со свистом влетел в сетку. Следующие три часа я позволял ему изводить меня — за ужином и во время дурацкой церемонии награждения, которую всегда проводят в конце смены. Уэс был непривычно тих всё это время. Я дождался момента, когда мы наконец оказались в нашей комнате, и отпустил его с крючка. — Думаю, я воспользуюсь своим призом в следующем году. Я старался звучать как можно небрежнее. Настолько, насколько это вообще возможно для восемнадцатилетнего. — Июнь, может быть. Или июль. Я дам тебе знать, окей? Я хотел, чтобы он выдохнул. Немного понервировать Уэса было весело, но я не ожидал, что он так застрянет в этом. Его лицо не изменилось. Он достал металлическую фляжку и медленно открутил крышку. — Последняя ночь в лагере, чел, — сказал он. — Нам лучше отметить. Он сделал большой глоток и протянул флягу мне. Когда я взял её, в его глазах мелькнуло что-то, чего я не понял. Пить виски оказалось сложно. По крайней мере, первый глоток. До этого мы не пили ничего крепче бутылки-другой пива, спрятанных в тайниках. Если бы нас поймали с алкоголем или наркотиками, были бы реальные проблемы. Поэтому никакой устойчивости к алкоголю у меня тогда не было. Я почувствовал, как тёплая волна прокатилась по груди, когда Уэс сказал: — Давай посмотрим порно. Почти четыре года спустя я стою в ванной отельного номера и дрожу. Я выключаю воду и хватаю полотенце с полки. Наверное, настал момент наконец спуститься вниз и выяснить, можно ли ещё что-то спасти. Исправить. То, что произошло в ту ночь, было немного… сумасшедшим, но уж точно не тянуло на рекорд. Я всегда легко отмахивался от этого. Но не Уэс. Иначе я не вижу другого объяснения тому, почему он оборвал со мной все контакты. Боже, надеюсь, он не станет это вспоминать. Иногда прошлое лучше не ворошить. На мой взгляд, одна ночь пьяного идиотизма не должна определять дружбу длиной в шесть лет. И всё же пять минут спустя, спускаясь в лифте, я странно волнуюсь. Я ненавижу это покалывание вдоль позвоночника, потому что нервничаю я нечасто. Я, вероятно, самый расслабленный человек, которого вы можете встретить, и я уверен, что это во многом заслуга моей семьи — ходячего воплощения тех самых непринуждённых калифорнийцев. Бар был забит под завязку, когда я вошёл. Неудивительно. Вечер пятницы, турнир, отель битком. Все столы и кабинки заняты. Чтобы пройти, мне пришлось повернуться боком, и я нигде не видел Уэса. Может, это была дурацкая затея. — Извините, — я попытался привлечь внимание группы бизнесменов, перекрывающих проход между баром и столами. Они смеялись над чьей-то шуткой и полностью игнорировали тот факт, что блокируют весь зал. Ещё пара секунд — и я бы развернулся обратно к лифту, но тут я услышал: — Уёбки. Одно слово. Всего одно — но я узнал этот голос мгновенно. Глубокий, слегка хрипловатый. И вдруг я словно перенёсся обратно в старшую школу, в те летние каникулы, когда этот голос дразнил меня, подначивал и бросал вызовы. После его комментария раздался общий хохот, и я повернулся, чтобы найти его среди группы хоккеистов у дальней стены. Он обернулся в тот же миг — словно почувствовал моё присутствие. И чёрт. Я снова провалился во времени. Он выглядит так же. И в то же время — иначе. Тёмные волосы всё такие же растрёпанные, небритая борода на месте, но он стал крупнее. Крепче. Шире в плечах. Он всё ещё скорее подтянутый, чем массивный, но явно не тот восемнадцатилетний парень, каким был раньше. Его старый трайбл всё ещё на правом бицепсе, но татуировок стало больше на его золотистой коже. Ещё одна на левой руке. Что-то чёрное, кельтское на вид, и ещё один рисунок выглядывает из-под воротника футболки. Он продолжает разговаривать с друзьями, наблюдая, как я приближаюсь. Конечно, он в центре внимания. Я и забыл, насколько он притягателен. Будто на это уходит больше энергии, чем у всех остальных. Пирсинг в брови ловит свет, когда он поворачивает голову, — искорка серебра, чуть светлее его серо-голубых глаз. Я замечаю это, когда наконец протискиваюсь сквозь толпу. — Чёрт, чувак, ты что, мелировал волосы? Прошло больше трёх лет с нашей последней встречи — и это первое, что он мне говорит? — Нет, — я закатываю глаза и усаживаюсь на барный стул рядом с ним. — Они выгорели на солнце. — Всё ещё серфишь по выходным? — Когда появляется возможность, — моя бровь приподнимается. — А ты всё ещё снимаешь штаны и светишь своим достоинством без видимой причины? Его сокомандники столпились вокруг нас, и их смех отдаётся у меня в груди. Чёрт… он всегда был таким? Улыбка трогает уголок губ Уэса. — Я никогда не лишал мир своей мужской красоты, дарованной Богом. Он протягивает большую руку, кладёт её мне на плечо и слегка сжимает. — Чуваки, это Джейми Кэннинг. Мой давний друг и вратарь тех хулиганов из Рейнера. — Привет, — бормочу я неловко и оглядываюсь. Мне нужна официантка. Любой напиток, лишь бы занять руки — даже если это будет обычная содовая. Но бар забит, и поблизости никого нет. Я смотрю на стакан в руках Уэса. Газировка. Кола? Нет — корневое пиво. Ему всегда нравилось корневое пиво. И, судя по всему, их тренер тоже выдал команде запрет на алкоголь. Уэс поднимает руку, и официантка резко оборачивается. Он указывает на стакан — она кивает, будто получила указ свыше. Он дарит ей улыбку, свою любимую валюту за оказанные услуги. И я замечаю ещё один отблеск металла. Пирсинг на языке. Это что-то новенькое. И… да. Я снова думаю о его языке. Господи, блять. И вот теперь четыре года молчания между нами начинают обретать смысл. Может, всё-таки бывают пьяные выходки, способные разрушить дружбу. А может, это бред. Может, если бы мы остались друзьями, этот неловкий час давно остался бы в прошлом. Кстати, в баре реально жарко. Если бы официантка принесла мне корневое пиво, я бы с удовольствием вылил его себе на голову. Тишина между мной и моим бывшим другом растёт с каждой секундой. — Здесь многолюдно, — выдавливаю я наконец. — Ага. Хочешь освежиться? — он протягивает мне свой стакан. Я делаю жадный глоток, и наши взгляды встречаются. Его уверенность колеблется — на миллиметр, может, на два. В его глазах вопрос: мы переживём следующие полчаса? Я проглатываю и принимаю решение. — «Анахайм» наказал «Брюинз» в прошлом месяце. Позорище. Я наблюдаю, как по его лицу молнией проносится вспышка высокомерия. — Это была случайность. Ваш нападающий запутался в своих утиных лапках*. (*Anaheim Ducks/ Утки Анахайма - хоккейная команда Калифорнии) — С небольшой помощью вашего защитника. — Да ну нахуй. Ставлю двадцатку, что «Утки» не пройдут дальше первого раунда плей-офф в этом году. — Всего лишь двадцать баксов? — я ахаю. — Звучит так, будто ты боишься. Двадцатка и видео на YouTube, где ты восхваляешь моё величие. — По рукам. Но когда ты проиграешь, ты запишешь это видео в футболке «Брюинз». — Забились, — я пожимаю плечами. И как-то так эта ночь становится чуть легче. Официантка появляется перед нами с двумя стаканами корневого пива и взглядом, откровенно голодным до Уэса. Он протягивает ей двадцатку. — Спасибо, куколка. — Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится, — говорит она, чуть переигрывая интонации. Боже. У хоккеистов редко бывают проблемы с перепихоном, но моему старому другу, очевидно, нравится цеплять лучших из лучших. Она горячая — великолепная фигура, милая улыбочка. И он даже не бросает взгляда на её идеальную задницу, когда она плавно уходит. После того как она растворяется в толпе, Уэс широко разводит руки и ухмыляется хоккеистам вокруг. — Ну и хуйня, м? Мы просто кучка кисок. Корневое пиво и имбирный эль в пятницу вечером. Кто-нибудь вызовите ментов. Нам срочно нужно поиграть в дартс или ещё какую-нибудь хрень. — Настольный хоккей! — выкрикивает кто-то. — Я видел его в игровой комнате! — Кассель, — Уэс указывает на парня рядом с собой. — Ну так кто всё-таки выиграл нашу последнюю игру? — Ты, придурок. Потому что ты жульничал на буллитах. — Кто? Я? Все смеются, но мой мозг цепляется за одно слово. Буллиты. Конечно, он цепляется именно за это слово.