Обмен без права выбора

Рахим влетел в кабинет без стука. Вломился, будто её и не существовало. Я сразу поняла: случилось что-то из тех вещей, которые не терпят церемоний. — Госпожа, — выдохнул он, быстро закрывая за собой створку и почти инстинктивно проверяя коридор, — к поместью движется отряд княжеских рыцарей. Два десятка. Полный доспех. На лошадях. Пауза. — Они ищут вас. Я медленно отложила перо. Чернила еще не успели впитаться, строчка осталась незавершенной. Символично. Внутри не было паники — только холодное, ясное раздражение. Значит, всё-таки завелись крысы. — Ну конечно, — спокойно сказала я, поднимаясь из-за стола. — Снаружи нас никто не видел. О заказе знали только свои. Значит, информация утекла изнутри. Рахим стиснул зубы. — Я разберусь. — Разберешься, — кивнула я. — Быстро. Жестко. Без показательных казней, но так, чтобы остальные всё поняли. Я прошлась по кабинету, взглядом уже раскладывая задачи. — Бумаги убрать. Все. Черновики, расчеты, списки. Золото — в тайник. Людей — не выпускать, но и не суетиться. Пусть выглядят как обычная прислуга и охрана поместья. Он смотрел на меня так, будто я сказала самую ужасную вещь из возможных. — Вы не собираетесь прятаться, — это был не вопрос. — Нет, — я остановилась напротив него. — Я выйду к ним сама. — Госпожа, — голос Рахима стал тише, опаснее, — это княжеские рыцари. Если они вас увезут… — То ты вытащишь меня из княжеской темницы, — перебила я. — Как вытаскивал и не из такого. Он хотел возразить, я видела это по напряжению плеч, по руке, сжавшейся в кулак. Но я не дала ему времени. — Прямое столкновение нам не нужно, — продолжила я ровно. — Мы ничего не нарушили. А вот сопротивление рыцарям — это уже прямой вызов княгине. И в эту игру я не собираюсь играть. Пауза. — К тому же… я давно хотела поговорить с Анной-Генриеттой. Это его остановило. Рахим медленно выдохнул. — Тогда я пойду делать свою часть. — И сделаешь её хорошо, — сказала я. — Если уж нас решили проверить, мы должны выйти из этого чистыми. Рыцари появились у ворот без шума, но с тем особым весом, который чувствуется кожей. Двадцать человек. Все верхом. Строй ровный, выверенный, без бравады. Доспехи начищены до холодного металлического блеска — не парадного, а служебного. Такие носят не для красоты. Плащи в цветах Туссента спадали с плеч, на щитах — гербы, узнаваемые даже тем, кто не разбирается в геральдике. Лошади — ухоженные, сильные, спокойные. Эти животные не боялись толпы и шума. Их так же долго и тщательно учили, как и всадников. Я вышла во двор одна. Шаги эхом разошлись по камню. Где-то наверху скрипнуло окно — кто-то из людей всё-таки смотрел. Пусть. Иногда полезно, чтобы видели. Из строя выехал мужчина. Он был не самым высоким, но сразу бросался в глаза. Широкие плечи, уверенная посадка в седле, движения — экономные, без лишних жестов. Лицо суровое, с резкими, почти скульптурными чертами. Бритая голова, густые темные усы, подчеркивающие прямую линию рта. Взгляд — цепкий, внимательный, не скользящий. Выглядел он как человек, привыкший, что ему подчиняются не из страха, а потому что так правильнее. Он спешился, не торопясь, и слегка склонил голову. — Леди Сильвия-Анна, — произнёс он ровно. — Прошу простить внезапность. Мое имя Дамьен де ла Тур, командир княжеской гвардии. По распоряжению княгини я обязан задать вам несколько вопросов. Ни угрозы. Ни давления. Даже не намека. Холодная, безупречная вежливость. — Разумеется, — ответила я. — Но, боюсь, здесь не лучшее место для разговоров. Он едва заметно кивнул. — Именно поэтому я прошу вас проследовать со мной во дворец. В качестве гостьи. Хорошо, — отметила я про себя. — Не арест, не задержание. Уже плюс. И села верхом на, уже подготовленную для меня моими людьми, лошадь. Дорога во дворец оказалась… неожиданной. Я не покидала Дын Тынне с момента прибытия, и Туссент до этого существовал для меня скорее как абстракция — названия, описания, карты. Реальность оказалась куда насыщеннее. Виноградники тянулись до горизонта, ровными рядами, будто вычерченными по линейке. Солнце клонилось к закату, окрашивая холмы в тёплое золото и розовато-медные оттенки. Каменные дома вдоль дороги выглядели ухоженными, живыми. Люди махали рыцарям, кланялись, улыбались. Мирный край. Красивый. Почти вызывающе спокойный. Я ловила себя на странном чувстве: будто смотрю на картинку из чужой жизни. Той, где всё сложилось правильно. Где правит не страх, а порядок. Где власть — не кнут, а опора. Дворец княгини Туссента возвышался над городом, ослепительно светлый, почти нереальный. Башни, балюстрады, арки — всё выглядело так, будто архитектор однажды решил, что мир обязан быть красивым, и просто настоял на своём. Белый камень отражал закат, окрашиваясь в мягкий персиковый цвет. Я невольно замедлила шаг. Впечатляюще. И опасно. Такие места умеют убаюкивать. Заставлять забыть, что за изяществом всегда скрывается власть — холодная, расчётливая, безжалостная к тем, кто не вписывается. Когда мы пересекли мост и ворота дворца сомкнулись за спиной, я четко сказала себе: Я пришла сюда не как беглянка. И не как жертва. Я пришла как человек, готовый говорить на равных. И пусть этот разговор начнется с вежливых вопросов — ставки в нём куда выше, чем кажется на первый взгляд. Комната, в которую меня привели, сразу сбила с толку. Не тронный зал — я ждала именно его. Не галерея, не парадные апартаменты. Небольшое помещение, вытянутое, камерное, с высокими окнами, занавешенными легкими тканями цвета топленого молока. Личный приёмная — догадка пришла почти сразу. Место, куда не водят случайных людей. Где не кричат и не играют на публику. Здесь всё дышало властью. Мрамор тёплого оттенка, полированное дерево, золото утопленное в орнамент. Картины с охотничьими сценами, мифами и аллегориями — ни одной батальной, ни одного изображения казни. Если в Дын Тынне царила практичность: стены, которые легко мыть от крови и вина, мебель, которую не жалко, то здесь — вкус, доведенный до почти болезненного совершенства. Я стояла ровно, руки сцеплены перед собой, спина прямая. Не потому, что боялась. А потому, что понимала: здесь замечают всё. Двери распахнулись без объявления. И я увидела Анну-Генриетту. Она шла не быстро, но уверенно, словно пространство само расступалось перед ней. Высокая, статная, в платье насыщенного золотого оттенка, которое подчеркивало фигуру и ловило свет при каждом шаге. Ткань струилась, как жидкий металл. Корсет расшит камнями, каждый из которых стоил бы целое состояние где-нибудь в Новиграде. Её волосы — сложная куафюра из локонов и кос, уложенных с почти маниакальной тщательностью. Ни одной выбившейся пряди. Ни одного случайного жеста. Корона — изящная, не громоздкая, но безошибочно княжеская. Лицо… красивое. Не кукольное, не холодное. Живое. Большие глаза, ясные, внимательные, слишком выразительные для человека, привыкшего к лести. В них было всё сразу: любопытство, настороженность, нетерпение — и искренний интерес. Позади неё — свита. Фрейлины, каждая будто отобрана по принципу «не затмить, но оттенить». Теплые, золотистые, охристые тона платьев. Ни одной резкой краски. Они двигались почти синхронно, как хорошо отрепетированный фон. Я на секунду попыталась взглянуть на себя её глазами — и невольно скривилась. Картина выходила… сомнительная. Бродяга-оборванка, не иначе. Черный охотничий костюм из мягких, добротных тканей, но всё равно слишком простой, слишком «в дороге», чтобы внушать уважение в приличном доме. Плащ пережил больше, чем следовало бы любой уважающей себя вещи, а на сапогах все еще угадывалась пыль тракта — сколько ни чисти, она будто въедается намертво. К кожаным штанам я так и не смогла привыкнуть. Да, в пути они, возможно, и спасение: не продувает, не цепляется за ветки, не промокает с первого дождя. Но всякий раз, когда приходилось сидеть подолгу — за столом, над бумагами, разбирая чужие отчеты, письма и счета — я чувствовала себя не на своём месте. Кожа не прощает неподвижности. Она будто напоминает: ты должна быть в седле, в движении, в бегстве — а не сидеть, думая и принимая решения. В моём мире у меня была другая униформа. Костюмы, четкие линии, ткань, которая не спорит с телом и не скрипит при каждом движении. Одежда для тех, кто воюет не клинком, а словами и цифрами. И сейчас контраст бил особенно больно. — Сильвия-Анна, — произнесла княгиня, и в её голосе прозвучала мягкость, почти радость. — Или мне стоит называть вас иначе? Она остановилась в нескольких шагах. Достаточно близко, чтобы рассмотреть. Достаточно далеко, чтобы сохранить дистанцию. Я склонила голову. Не слишком низко. Не дерзко. — Моё имя вы знаете, ваша светлость. Улыбка мелькнула — быстрая, искренняя. И так же быстро исчезла. — Я много лет искала вас, — сказала она просто. — А вы… объявились сами. В Туссенте. Под чужим именем. Во главе весьма деятельной компании. Вот оно. Не упрёк. Не обвинение. Факт. Я внимательно смотрела на неё и слушала не слова — интонации. Ни злости. Ни холодной ярости. Тоска. И… облегчение? — Я была в пути, — ответила я. — И не всегда выбирала безопасные дороги. — В этом вы всегда были… последовательны, — Генриетта вздохнула, и в этом жесте было что-то очень человеческое. — Ты исчезла, Сианна. Просто исчезла. А я… я осталась. Она сделала шаг ближе. И в этот момент я увидела не княгиню. Я увидела сестру. Ту самую, о которой читала в отчетах между строк. Ту, что годами отправляла экспедиции — не ради политики, а из упрямой, болезненной надежды. Ту, что винила себя, даже не понимая до конца — за что. Я вспоминала что о ней говорят, пытаясь сформировать свое мнение о ней. Генриетта была противоречием. Щедрая — до расточительности. Импульсивная — до жестокости. Самоуверенная — и при этом отчаянно нуждающаяся в любви. Она не держала в руках меча, не читала трактатов о власти — но правила так, что за нее шли в огонь. Потому что она чувствовала людей. Даже когда ошибалась. — Ты знаешь, что о тебе говорят? — внезапно спросила она, чуть наклонив голову. — Догадываюсь. — Что ты — проклятие. Что беды следуют за тобой. Что Чёрное Солнце оставило на тебе метку. Я выдержала паузу. — А ты как считаешь? Этот вопрос застал её врасплох. На мгновение маска княгини дрогнула. — Я считаю, — медленно сказала она, — что родители испугались. Что им было проще поверить в проклятие, чем признать: они не справились с собственной дочерью. Её голос стал тише. — И что я… была слишком молода, чтобы тебя защитить. Вот это — правда. Я почувствовала, как внутри складывается картина. Сианну не изгнали внезапно. Её выдавили. Назвали опасной. Неудобной. Лишней. А Генриетта осталась — любимая, сияющая, но навсегда с этой тенью. Генриетта не повысила голоса. Она просто чуть повернула голову — изящно, почти лениво — и едва заметно шевельнула пальцами. Жест был мягкий. Привычный. Дворцовый. Фрейлины замерли на долю секунды, словно проверяя, не ослышались ли. Потом склонились, так же бесшумно, как тени, и начали выходить. Шелест юбок, лёгкий звон украшений, приглушённые шаги — все это растворилось за дверью, которую закрыли аккуратно, почти почтительно. Мы остались одни. Комната сразу стала другой. Тише. Гуще. Честнее. Генриетта медленно подошла к окну. Закат окрашивал стекла теплым золотом, тем самым светом, в котором всё кажется мягче, чем есть на самом деле. Она не смотрела на меня — смотрела куда-то наружу, на Боклер, на шпили, на флаги, на город, который принадлежал ей безраздельно. — Я много лет представляла этот момент, — сказала она наконец. — В разных вариантах. Иногда ты возвращалась ночью. Иногда — раненной. Иногда — с ненавистью в глазах. Она усмехнулась — почти виновато. — Ни разу ты не была… такой спокойной. Я не ответила сразу. Не потому что не знала что сказать. А потому что понимала: любое слово сейчас — шаг по тонкому льду. — Спокойствие, — сказала я осторожно, — не всегда означает отсутствие боли. Генриетта кивнула, словно именно этого и ждала. — Ты всегда была сильнее, чем казалась, — тихо произнесла она. — Даже тогда. Особенно тогда. Она обернулась. И вот теперь смотрела прямо на меня — открыто, без придворной маски, без улыбки для публики. Передо мной стояла не княгиня. Передо мной стояла женщина, которая слишком рано осталась одна с короной и виной. — Когда ты исчезла… — она запнулась, и это было неожиданно. — Я убедила себя, что ты сбежала потому, что хотела. Что ты выбрала свободу. Мне так было легче. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не мое — чужое. Сианны. Старое. Но оно отзывалось и во мне. — А если бы ты тогда сказала хоть слово против? — спросила я тихо. Не обвиняя. Проверяя. — Что было бы? Генриетта закрыла глаза. На мгновение. Этого хватило. — Меня бы сломали вместе с тобой, — сказала она честно. — А потом нашли бы другое оправдание. Другое пророчество. Другую причину. Она подошла ближе. Не касаясь. Между нами всё ещё оставалось расстояние — ровно столько, сколько нужно, чтобы не перейти грань. — Я была трусихой, — сказала она прямо. — И я живу с этим каждый день. Я медленно выдохнула. — Ты была ребёнком, — ответила я. — А дети не обязаны быть героями. Генриетта посмотрела на меня с таким удивлением, будто не ожидала этого услышать. От меня — особенно. — Ты не злишься, — сказала она. Это был не вопрос. — Злость — роскошь, — ответила я. — Её можно позволить себе только тогда, когда всё уже позади. Она горько усмехнулась. — Значит, для тебя еще не позади. — Нет, — честно сказала я. — И вряд ли когда-нибудь будет полностью. Повисла пауза. Не тяжёлая. Скорее… бережная. Та, в которой не торопятся говорить, потому что слова могут ранить сильнее молчания. — Ты знаешь, — сказала Генриетта после, — я действительно посылала людей. Лучших. Самых преданных. Но ты будто растворялась. Ни следа. Ни слуха. Я встретилась с ней взглядом. — Возможно, — сказала я медленно, — потому что меня искали не там, где я была. Она прищурилась. Не подозрительно — задумчиво. — Ты говоришь так, словно прожила несколько жизней. — Иногда мне кажется, что так и есть, — ответила я. И это была правда. Просто не вся. Генриетта вздохнула и, к моему удивлению, села — не на трон, не на высокое кресло, а на низкий диван у стены. Жест не княгини. Жест сестры. — Я не буду требовать от тебя объяснений, — сказала она. — Ни сегодня. Ни завтра. Если захочешь — расскажешь сама. Она подняла на меня взгляд. — Но я не отпущу тебя снова в никуда. Не после того, как ты вернулась. Я почувствовала, как внутри поднимается сопротивление — привычное, рабочее, холодное. Но я сдержала его. — Я не прошу защиты, — сказала я. — И не прошу титулов. — Я знаю, — кивнула Генриетта. — Именно поэтому ты их получишь. Не официально. Не на бумаге. Она встала и подошла ближе. Теперь расстояние между нами исчезло — не физически, а иначе. — Ты останешься под моей защитой как моя сестра, — сказала она. — Не как угроза трону. Не как символ. А как семья. Слово повисло между нами. Семья. — А если я не хочу жить во дворце? — спросила я прямо. Она улыбнулась — живо, почти по-девичьи. — Тогда живи там, где тебе спокойно. — И добавила мягче: — Но знай, что двери этого дома для тебя открыты. Всегда. Я кивнула. Это было соглашение. Хрупкое. Но честное. Оставаться во дворце оказалось куда тяжелее, чем войти в него. Меня проводили в покои с почтением, граничащим с контролем. Коридоры тянулись один за другим — светлые, вылизанные до холодного блеска, с фресками, изображающими сцены охоты, побед и пиров. Везде — глаза. Стража, слуги, которые опускали взгляды слишком быстро, фрейлины, изучающие мое отражение в полированных стенах внимательнее, чем собственное. Покои оказались просторными, с высоким потолком и балконом, выходящим на город. Красиво. Безупречно. И абсолютно чуждо. — Ваши комнаты, миледи, — произнесла старшая фрейлина с идеально выверенным поклоном. — Если вам что-то понадобится… Она не договорила. И не потому что ее перебила — просто пауза была слишком красноречивой. Мы всё равно будем рядом. Фрейлин представили по именам, которые я не стала запоминать. Не из высокомерия — из самосохранения. Чем меньше привязок, тем легче уходить. Я поймала на себе взгляд еще до того, как дверь за мной закрылась окончательно. Один из рыцарей — не из тех, что сопровождали меня сюда. Он стоял у стены так, будто оказался там случайно: плечом прислонился к камню, руки свободно сложены, поза безупречно спокойная. Лицо — правильное, благородное, такое, какое носят люди, привыкшие к двору и власти. Но стоило мне на мгновение встретиться с его глазами, как по спине прошел холод. Это была не вспышка ярости и не открытая враждебность. Скорее ощущение, будто на меня смотрят как на досадную ошибку, которую слишком долго не удавалось исправить. В этом взгляде не было суеты — только глухое, выношенное годами раздражение, приправленное страхом и чем-то ещё… стыдом? Или злостью на то, что прошлое внезапно напомнило о себе. Я отвела взгляд первой. Не потому что испугалась — потому что поняла: смотреть дальше означало бы бросить вызов. А сейчас мне это было не нужно. Здесь мне не рады, подумала я. И это наверное самая мягкая форма неприязни. Когда двери за мной закрылись и шаги фрейлин стихли, покои накрыла тишина. Я медленно прошлась по комнате, отмечая детали. Всё здесь было создано для того, чтобы впечатлять: высокие потолки, мягкий свет, отражающийся в полированном камне, запах дорогих масел. На широкой кровати уже ждали платья — одно роскошнее другого. Тяжёлые ткани спадали складками, корсажи обещали идеальную осанку и полное отсутствие свободы движений. Это была одежда для роли, не для жизни. Рядом, на бархатной подложке, лежали украшения. Их разложили с почти театральной тщательностью, словно каждое уже знало, в какой момент должно оказаться на шее или в ушах княжны. Я подошла ближе и взяла первое попавшееся ожерелье. Камни были холодными, слишком холодными для тёплой комнаты. Оно выглядело безупречно, дорого, опасно — как ловушка, замаскированная под подарок. Я поднесла его к свету, посмотрела, как камни ловят отблески ламп, как переливаются, обещая чужую жизнь и чужую судьбу. Потом аккуратно положила его обратно. — Не сегодня, — сказала я вслух, и собственный голос прозвучал неожиданно твёрдо. Переодеваться я не стала. Осталась в своей одежде — простой, удобной, знакомой до последнего шва. Здесь, во дворце, она выглядела чужеродно, почти вызывающе, но именно это и было важно. Это был мой якорь. Напоминание о том, что я живой человек, просто оказавшийся не на своем месте. Когда принесли ужин, я даже не подошла к столу. Запахи были тонкими, выверенными до совершенства, сервировка — такой, что рука сама тянулась взять вилку. Но в памяти всплыл голос Сианны, резкий и злой: они все хотят меня убить. Разум нашёптывал, что в первый же вечер вряд ли кто-то решился бы на отравление, особенно без ведома Генриетты. Но инстинкты не интересовались логикой. Они требовали осторожности. Я велела оставить поднос и, когда слуги ушли, отодвинула его подальше, будто даже близость еды могла быть опасной. Голод можно пережить. Ошибку — нет. Мысли метались, не давая ухватиться ни за одну. Уйти нужно было как можно скорее — это я понимала ясно. Но не сейчас. И точно не так. Здесь слишком много глаз, слишком много ушей, слишком плотное кольцо вокруг меня. На Рахима сейчас рассчитывать было нельзя. Попытка выбраться тайком в первую же ночь выглядела бы чистым безумием. Формально я гостья. Фактически — редкий экспонат, за которым наблюдают с профессиональным интересом. Балкон стал единственным местом, где можно было вздохнуть чуть свободнее. Ночной Боклер раскинулся внизу, словно россыпь драгоценных камней. Фонари, отражения в реке, тихий гул жизни, который не затихал даже в поздний час. Город дышал. И в этом дыхании было что-то обманчиво спокойное. Я облокотилась на холодные перила балкона и позволила себе дышать глубже. Камень был шершавым под ладонями, прохладным. Ночной воздух Боклера пах водой, цветущими садами и чем-то сладким, винным. Где-то внизу город жил своей жизнью: смех, редкий звон металла, шаги, музыка, обрывки голосов. Всё это казалось удивительно далёким — будто я смотрела не на город, а на декорацию. И тогда я вспомнила. Если захочешь поговорить — я услышу. Уголки губ дрогнули. Усмешка вышла почти безнадёжной — той самой, которая рождается не из иронии, а из усталости. — Детлафф, — произнесла я тихо, не повышая голоса, словно боялась спугнуть собственную мысль. Это было не призывом и не мольбой. Скорее… проверкой. — Если ты правда где-то рядом… сейчас был бы очень удачный момент. Я замолчала. Несколько секунд — ничего. Только ветер, лениво колышущий занавеси за моей спиной. Только шорох листвы внизу. Я уже собиралась выдохнуть и признать, что разговариваю с пустотой, когда воздух рядом будто сдвинулся, стал плотнее. — Вижу, тебя давит нахождение во дворце, — прозвучал его голос. Я не вздрогнула. Даже не обернулась сразу. Просто прикрыла глаза на миг — не от облегчения, нет. От странного, почти неуместного чувства… что меня услышали. — Давит — слишком мягко сказано, — сказала я, не глядя на него. — Здесь всё слишком… выверено. Но будто заранее решено, кем ты должна быть. Еще до того, как ты откроешь рот. Он подошёл ближе. Я не услышала шагов — просто в какой-то момент воздух рядом стал теплее, плотнее. Когда я обернулась, он стоял у колонны, опираясь плечом, не приближаясь вплотную. Как человек, который знает: шаг вперед может быть лишним. — Ты не выглядишь пленницей. — сказал он после паузы. Я коротко усмехнулась. — Добро пожаловать в мою жизнь. Формально — гостья. По факту — редкая находка. Все улыбаются, все подчеркнуто вежливы… и каждый мысленно решает, куда меня поставить. На витрину или под замок. Его взгляд скользнул мимо меня — к огням Боклера, к дворцу, к этим бесконечным балконам и башням. — Ты хочешь уйти? — произнес он так, будто констатировал очевидное. — Очень, — ответила я сразу. — Но не сейчас. Здесь не любят, когда фигуры сходят с доски без разрешения. Я заметила, как его взгляд стал острее. — Я заметила одного из рыцарей, — пожала плечами. —Он смотрел так, будто мое присутствие — его личное оскорбление. Детлафф нахмурился — едва заметно, но это было не безразличие. — Дворцы опаснее дорог, — сказал он. — На дорогах бьют сразу. Здесь улыбаясь ждут. — Именно, — кивнула я. — Проще действовать, чем сидеть и гадать, с какой стороны прилетит. Он посмотрел на меня внимательнее. Уже не просто слушал — взвешивал. Как будто проверял, не врёт ли моё спокойствие. — Ты могла бы попросить, — сказал он наконец. — Большинство на твоём месте уже искало бы защиту. Я усмехнулась краешком губ — не весело, скорее с привычкой человека, который слишком часто видел цену таких «защит». — Я знаю, — ответила спокойно. — Но нельзя разбрасываться ответственностью. Особенно той, которая потом начинает требовать дивиденды. Он чуть прищурился, словно это задело не спором, а точностью формулировки. — Даже если тебе её предлагают добровольно? — спросил он тише. — Без условий. Я подняла на него взгляд. Не резко. Медленно. Давая понять, что ответ будет честным. — Особенно тогда, — сказала я. — Потому что «добровольно» — самое коварное слово в любом договоре. Сегодня это жест, завтра — ожидание. А послезавтра — счет, который тебе предъявят, даже если ты его не подписывала. Он смотрел внимательно. С интересом. И — я это чувствовала — с уважением. — Ты всегда просчитываешь наперёд? — В моем мире я привыкла выживать среди людей, которые улыбаются до момента, пока ты им выгодна, — пожала я плечами. — А тут…— я на секунду замолчала, — сейчас у меня слишком мало данных и слишком много переменных. Плохая позиция для просьб. Между нами повисла тишина. Не пустая — напряженная, живая. Та самая, где слова уже не нужны, потому что мысль дошла. Я почувствовала, как он делает шаг ближе. Не вторгаясь. Проверяя границу. — Ты говоришь так, — сказал он, — будто уже не раз видела, как красивые обещания превращаются в цепи. Я хмыкнула и чуть склонила голову. — Поверь, — ответила я, — если бы за каждую такую цепь мне платили, я бы уже купила себе отдельное княжество. И не пускала туда никого без письменного согласия. Уголок его губ дрогнул — не улыбка, но близко. — И всё же, — сказал он мягко, — ты допускаешь, что не все цепи надевают, чтобы удержать. Я посмотрела на него снизу вверх, чуть прищурившись. — Допускаю, — ответила я. — Но предпочитаю сначала убедиться, что передо мной ювелир, а не тюремщик. Он не выпрямился сразу. Выдержал паузу — ровно такую, какую берут на приемах, где каждое движение имеет значение. Потом поднял взгляд, и в нём мелькнуло что-то тёплое, почти озорное. — Так… — произнёс он тем же ровным тоном, будто мы находились в зале при дворе, — соблаговолит ли леди принять мое предложение о прогулке и доверит ли мне свою безопасность на ближайшие… — он будто задумался, — несколько часов? Он слегка наклонился и, не теряя зрительного контакта, протянул мне руку. Я склонила голову набок, разглядывая его. С одной стороны ветер трепал занавески балкона, с другой — город внизу мерцал огнями. Почти как выбор: согласиться… или остаться. — Отказ был бы верхом невежливости, — улыбнулась я. Он позволил себе улыбнуться чуть шире. — Я расценю это как согласие? — Как авантюру, — ответила я и вложила свою ладонь в его руку. — Но… да. Леди принимает приглашение. Едва слова слетели с губ, он сжал мою ладонь и сделал шаг ближе. — В таком случае… — произнёс он мягко, — позвольте. Я даже не успела задать вопрос, когда он легко, без малейшего усилия, подхватил меня на руки. Не резко. Не демонстративно. Так, словно это было самым естественным продолжением разговора. Я рефлекторно ухватилась за его плечо — и только потом осознала, что смеюсь. — Ты всегда так проводишь экскурсии? — спросила я, чувствуя под ладонью движение мышц, его уверенную силу, будто я и правда ничего не весила. — Только для особых гостей, — ответил он спокойно. — И только если они не возражают. — Пока что жалоб не будет, — фыркнула я. — Но я оставляю за собой право пересмотреть условия. — Разумеется, — кивнул он. — Леди всегда вправе изменить своё решение. Я успела прикрыть глаза, когда в следующий миг мир вокруг словно сдвинулся. Балкон, камень, дворец — всё осталось позади. Воздух стал плотнее, ночным, наполненным запахами воды и цветов. Мы оказались ниже — уже за пределами дворцовых стен, там, где начинался настоящий Боклер. Он опустил меня на ноги так же осторожно, как и взял. — Добро пожаловать в город, — сказал он, чуть склонив голову. — Тот, который редко показывают при свете дня. Я огляделась. Улочки в теплом свете фонарей, виноградные лозы, переброшенные с балкона на балкон, тихий смех где-то вдалеке, музыка — живая, несовершенная, настоящая. — Знаешь, — сказала я, — если это похищение, то оно выглядит подозрительно приятно. — Я предпочитаю термин «добровольное исчезновение», — ответил он. — Без свидетелей и обязательств. Я посмотрела на него — на этот раз не как на загадку и не как на опасность, а как на мужчину, стоящего рядом со мной под ночным небом. — Тогда веди, — сказала я, чувствуя, как внутри ослабевает туго затянутый узел. — Покажи мне свой Туссент. Он остановился и, словно вспомнив правила давно забытой игры, чуть склонился в полупоклоне. — Желание леди — закон, — с легкой улыбкой произнес Детлафф. И, не выпрямляясь до конца, добавил, уже медленнее: — Тогда позволь уточнить… что интересует леди в первую очередь? Он начал обходить меня по дуге, неспешно, почти лениво, но не отрывая взгляда. Я ощущала его движение кожей — как теплый поток воздуха. — Искусство… — его голос стал мягче, — история… Он сделал ещё шаг, оказался почти за моей спиной. — Или, быть может, — чуть тише, с едва уловимой насмешкой, — просто повеселиться до утра? Я повернулась вслед за ним, чтобы не дать закончить этот круг за моей спиной. Меня неожиданно забавляла эта игра — в рыцаря и леди, в этикет, который мы оба явно знали лучше, чем следовало бы. И вместе с тем внутри разливалось странное чувство… свободы. Короткой. Временной. Но настоящей. — Хочу всё и сразу, — ответила я, приподняв бровь. — Но полагаюсь на выбор сопровождающего меня рыцаря. Он замер. На долю секунды — и этого было достаточно, чтобы я заметила, как уголки его губ дрогнули. — Ответ, достойный доверия, — сказал он. — Я постараюсь не разочаровать. И Туссент действительно раскрылся не сразу. Не витринами и парадными улицами, не шумом трактиров. Мы шли выше, дальше, туда, где город начинал дышать иначе. Каменные лестницы, скрытые проходы, крыши — будто сам Боклер позволял заглянуть за кулисы. Спустя время мы сидели на крыше одного из домов, высоко над улицами. Внизу лениво мерцали огни, Сансретур тянулся серебряной лентой, отражая звезды, а ветер приносил запах воды, виноградников и ночных цветов. Детлафф молча протянул мне бокал. Вино было хоть и теплым, но терпким и настоящим — каким его пьют не ради вкуса, а ради момента. Я сделала глоток, позволив себе просто быть здесь. Не княжной. Не гостьей. Не проблемой. — Расскажи, — сказал он после паузы, глядя не на меня, а на реку. — Про свой мир. Он повернулся, и в его взгляде не было праздного любопытства. — Какой он? — продолжил он. — И кем ты была там? Я задержала бокал у губ, будто решая, сколько правды можно позволить себе этой ночью. — Он… шумный, — начала я медленно. — Быстрый. Там всё время куда-то бегут, даже когда не знают — зачем. Я усмехнулась и сделала глоток, на секунду задержав взгляд на огнях внизу — они напомнили мне ночной город моего мира. Почти такой же красивый. И такой же равнодушный. — Мой мир устроен иначе, — продолжила я уже тише. — Там нет магии, нет чудовищ с клыками и когтями. Никто не выходит из теней с красными глазами… Я усмехнулась уголком губ. — Зато чудовищ можно увидеть среди людей. Каждый день. С галстуками, улыбками и идеально выверенными речами. Я облокотилась на холодную черепицу, ощущая, как она постепенно вытягивает из меня напряжение. — Мы живём в постоянном шуме. Металл, стекло, свет. Города тянутся вверх, будто соревнуются с небом, а люди в них — как муравьи: бегут, строят, разрушают, снова бегут. Время — самый дорогой ресурс. Его всегда не хватает. Даже на себя. Я покрутила бокал, наблюдая, как вино оставляет темные дорожки по стеклу. — Я работала в месте, где решают судьбы. Не громко, без мечей и корон. Бумагами, цифрами, переговорами. Там не убивают сразу — там медленно лишают выбора. И если ты слаб, нерешителен или слишком честен — тебя просто стирают. Не из мира. Из игры за ресурс. Я подняла на него взгляд. — Моя работа заключалась в том, чтобы держать всё это под контролем. Людей, процессы, конфликты. Я умела договариваться, умела давить, умела брать ответственность, когда другие прятались за формулировками. Пожала плечами. — Я жила между совещаниями, дедлайнами и чужими ожиданиями. И, знаешь… я была хороша в этом. Ветер тронул волосы, принёс запах воды. Здесь, на крыше, мой рассказ вдруг прозвучал слишком… обнаженно. — У нас принято считать, что цивилизация — это защита, — добавила я. — Но на самом деле она просто делает жестокость аккуратной. Законной. Упакованной в правильные слова. Я чуть улыбнулась — без радости, но и без горечи. — Так что да. Мир без магии. Без проклятий. И всё равно куда более беспощадный, чем может покажется со стороны. Я замолчала, позволяя тишине повиснуть между нами, и впервые поймала себя на странной мысли: здесь, среди виноградных лоз, камня и ночного неба, я чувствовала себя… живее, чем там, где у меня было всё. Мы вернулись на балкон почти незаметно — будто ночь сама аккуратно поставила нас на прежние места. Камень под ногами был ещё тёплым после дня, а воздух — плотным, настороженным. Я сделала шаг вперёд и вдруг поймала себя на странном ощущении: что-то не так. Детлафф остановился первым. Он внимательно посмотрел в сторону моих покоев. Затем — на меня. И снова туда, в темноту за приоткрытой дверью. В комнате было темно. Слишком темно. Когда я уходила, свечи горели. Я помнила это отчётливо — пламя отражалось в стекле, отбрасывало мягкие тени на стены. Я всегда оставляла свет. Привычка. — Ты ждёшь гостей? — спросил он негромко. — Не должна… — я нахмурилась. — Сомневаюсь, что Генриетта решит заглянуть ко мне среди ночи, чтобы предаться воспоминаниям детства. Я попыталась пошутить, но сама услышала, как голос предательски стал тише. Детлафф ничего не ответил. Его взгляд снова скользнул вглубь комнаты — не по мебели, не по стенам, а будто сквозь них. На мгновение его фигура напряглась, словно сжатая пружина. А в следующий миг он исчез. Не ушёл. Не отступил. Просто — исчез, как обычно. Я сделала шаг вперёд, сердце ускорилось. И почти сразу услышала звук. Глухой. Невнятный. Как если бы кто-то резко втянул воздух сквозь сжатые зубы. Я вошла в тёмную комнату. Лунный свет резал пространство узкими полосами — через окно, через балконную дверь. И в этом холодном свете я увидела их. Детлафф держал мужчину за горло одной рукой. Легко. Буднично. Так, как держат не человека — источник проблемы. Он вывел его ближе к свету, чтобы я могла рассмотреть лицо. — Твой знакомый? — спросил он спокойно. Я всмотрелась. И внутри что-то неприятно щелкнуло, вставая на место. Тот самый взгляд. Ненависть, спрятанная за дворцовой выучкой. Рыцарь, которого я заметила после аудиенции. — Ты кто? — спросила я, скрестив руки на груди. Голос прозвучал холоднее, чем я ожидала. — И что ты здесь забыл? Я сделала шаг ближе. — И советую отвечать тихо, быстро и честно. Балконы нынче высокие. Он ухмыльнулся — криво, болезненно. Пальцы его судорожно вцепились в руку Детлаффа, но вырваться он не мог. — Граф Владимир Креспи… — прохрипел он. — Неужели княжна забыла меня… Вот дерьмо. Он знал Настоящую Сианну. Это мгновенно меняло правила игры. — И что ты забыл в моих покоях, граф Креспи? — переспросила я, медленно, с расстановкой. Он молчал. Только смотрел. Тем самым взглядом — будто я была не человеком, а ошибкой, которую давно следовало исправить. Заговорил Детлафф. — Возможно, — произнёс он, слегка сжимая пальцы, отчего граф резко втянул воздух, — на вопрос ответит предмет, который он держал в руке, пока крался сюда, как крыса. Он разжал вторую ладонь. Кинжал. Тонкий. Хорошо сбалансированный. Не парадный — рабочий. Я выдохнула. Почти с облегчением. Типичная ситуация. Меня снова хотели убить. — Детлафф, отпусти его, пожалуйста, — сказала я спокойно. Он повернул голову ко мне. — Разве что с балкона вниз. — Нет, серьёзно, — я устало махнула рукой. — Одним убийцей больше, одним меньше — мне не привыкать. Я перевела взгляд на графа. — Только я всё равно не могу понять одного. За что? Скептически приподняла бровь. — Ты фанатик? Тоже веришь, что я несу одни лишь беды? Он наконец заговорил. Голос сорвался. — Из-за тебя умер ребенок. Ты давно несёшь одни беды… Я нахмурилась. — Что? — Это ты внушила Седрику де Кульберу, что можешь видеть будущее во сне. Ты сказала ему, что тебе приснилась его смерть — от руки брата, Влада. Он задышал быстрее. — Из-за тебя Седрик стащил меч отца и зарубил собственного брата. В голове не сходилось. — Я уверена, это была детская шутка, — сказала я медленно. — Жестокая, да. Но шутка. Я не могла поверить, что Сианна всерьёз планировала убийство. — Шутка?! — он сорвался. — Жизнь ребёнка — это шутка?! Я замерла. — Седрик сам решил убить брата, — ответила я твёрдо. — Я не могу нести ответственность за чужие поступки. И всё равно что-то не сходилось. — Тогда почему тебя беспокоит судьба только одного из братьев? — я прищурилась. — Отвечай. Он отвел взгляд. — Потому что… — голос дрогнул. — Это был мой сын. Я медленно выдохнула. — Внезапно, у тебя была интрижка с чужой женой? — я усмехнулась, зло. — Да ты, я смотрю, сам не агнец божий. — Такая как ты не должна была стать княгиней! — выкрикнул он. — Ты привела бы княжество к разрухе! Я шагнула ближе. — А ты, значит, решил, что имеешь право решать, кому сидеть на троне? — голос задрожал от злости. — Кто дал тебе это право?! Это был один из тех. Тех, кто сломал ей жизнь. А значит — и мою. Сианна могла быть жестокой. Да. Но я слишком хорошо знала, как взрослые любят перекладывать ответственность на детей, когда последствия становятся неудобными. — Детлафф, отпусти его, — повторила я. — Он не виноват в собственной безмозглости. Я устало потерла виски. — А я не хочу становиться причиной смерти… еще одной. Я распахнула дверь покоев. Коридор был пуст. Конечно. Граф позаботился о своем алиби. Детлафф посмотрел на меня. Несколько секунд. Затем разжал пальцы. Граф рухнул на пол, закашлялся — и, не оглядываясь, выбежал прочь. Я закрыла дверь. — Прости за это, — сказала я наконец. — Ты не должен был становиться свидетелем этой сцены. Он посмотрел на меня внимательно, без осуждения, без тени жалости. — Тебе ли извиняться, — ответил он спокойно. — Ты вообще не заслуживаешь такого отношения к себе. Я хмыкнула, устало, почти автоматически. — Мне льстит твое высокое мнение обо мне, — сказала я. — Но ты знаешь обо мне слишком мало, для подобных выводов. Пары встреч недостаточно, чтобы это изменить. Он сделал шаг ближе. Ненавязчиво сократил дистанцию, словно проверяя, позволю ли. — А ты поделись, — мягко сказал он. — Я не только хороший рассказчик. Я ещё и благодарный слушатель. Фраза прозвучала двусмысленно — и он это знал. Я встретила его взгляд и чуть улыбнулась. — Я обязательно расскажу, — сказала я. — Но не сейчас. Сейчас уже поздно… и тебе пора. — Ты будешь в безопасности, — произнес он. Я кивнула. В этот раз — поверила. Тщательно зашторив окна от света снаружи, упала в кровать. И естественно, я не выспалась. Утром в комнату буквально ураганом влетела стая шумных девиц, ошибочно названных фрейлинами. Их было слишком много, они говорили слишком громко и двигались слишком быстро. — Леди, у нас столько дел! — щебетали они наперебой. — Нужно подобрать наряды, посетить множество мест, познакомиться со столькими людьми… Я села на кровати, пытаясь понять, что вообще происходит. Окна — распахнули. Завтрак — внесли. Воду для умывания — поставили. Платья, ткани, украшения — носились туда-сюда, шелестя, звеня, мешая дышать. Это вывело меня из себя быстрее, чем я ожидала. — Стоять! — повысила я голос. Девицы замерли, как по команде. Несколько пар глаз уставились на меня с искренним шоком — явно не ожидали такой реакции. Они что, думали, я послушной овечкой побегу за ними по дворцу? Ага. Щас. — Значит так, — сказала я жестко. — Сейчас вы закрываете окна, оставляете завтрак на столе и покидаете мои покои. Явитесь не раньше чем через полчаса. Час — будет ещё лучше. Они продолжали хлопать глазами. — Брысь отсюда. Их будто ветром сдуло. Я рухнула обратно на подушки и закрыла глаза. Какие же они шумные… Побегут жаловаться Генриетте? Пусть. Если она решит меня выгнать — тем лучше. Вернусь в свою башню и займусь делами. Интересно, как там Рахим справляется без меня. Я снова уснула — нагло, наплевав на «драгоценное» время, которое фрейлины считали своим. Нда, не заботишься ты о репутации Сианны, Анна, — пробурчала совесть. Ой, будто там есть куда падать, — парировала я. Когда они вернулись, я уже позволила им привести меня в порядок. И, надо признать, в этом было что-то забавное. Когда тебя, словно куклу, наряжают в упаковку из ткани, шнуровок и украшений. Интересный опыт. Впервые я видела тело Сианны в платье. И не могла не признать, тот кто подбирал его явно имел вкус. Платье сидело на мне плотно, почти выверенно, словно его шили не просто по меркам тела Сианны, а под образ, который от нее ожидали. Глубокий темный цвет — между черным и насыщенным графитовым — служил фоном для сложной золотой вышивки. Узоры были густыми, растительными, тянулись по лифу, рукавам и юбке, переплетаясь так тесно, будто ткань была живой и запоминала прикосновения иглы. Это была не лёгкая декоративная вышивка — тяжёлая, статусная, та, что говорит о власти и происхождении, а не о желании нравиться. Высокий ворот подчеркивал шею, почти скрывая ключицы, и придавал образу строгость. Ни намека на кокетство — только холодная элегантность и контроль. Рукава были длинными, плотно облегающими предплечья, с тем же золотым орнаментом, и я вдруг поймала себя на мысли, что в таком платье невозможно размахивать руками или двигаться резко. Оно требовало сдержанности. Осознанности в каждом шаге. Юбка спадала тяжёлыми складками, не пышная, но основательная, с той самой благородной тяжестью ткани, которая шуршит при движении и напоминает о себе на каждом шагу. Это был не наряд для охоты, не для бегства и не для спонтанных решений. Это был наряд для того, чтобы стоять, смотреть и выжидать. Для того, чтобы на тебя смотрели — и делали выводы. В зеркале на меня смотрела женщина, которой я ещё не была и, возможно, не хотела быть. Сианна в этом платье выглядела… опасно. Не открыто, не вызывающе — а именно опасно, как опасны те, кто привык к интригам и знает, что слова иногда ранят сильнее клинков. Я машинально одернула рукав, будто пытаясь стряхнуть с себя чужую роль, и невольно усмехнулась. Да, красиво. Да, безупречно. Но внутри я всё ещё чувствовала себя куда ближе к охотничьему костюму и свободе движений, чем к этому золоту, вплетенному в ткань, как цепи — изящные, дорогие и очень заметные. Я шла по замку, сначала честно пытаясь запомнить дорогу, а потом — плюнула. Коридоры ветвились, лестницы уводили то вверх, то вниз, галереи закручивались так, будто архитектору платили за каждый лишний поворот. Девицы, разумеется, ориентировались безошибочно. Для них это было если не родное гнездо то постоянное место работы (с проживанием, ага), а для меня — каменный лабиринт. И, конечно же, куда без него. Ненавидящий взгляд графа Креспи я поймала почти сразу — он стоял у одной из колонн, будто случайно, будто просто наблюдал. Но я уже знала этот взгляд. Он жёг спину сильнее факелов. Я не подала виду. Пусть думает, что не замечен. Иногда это бесит людей куда сильнее, чем открытая конфронтация. Фрейлины щебетали без умолку — про погоду, наряды, чьи-то успехи при дворе. Звук был ровным, фоновым, как стрекот насекомых. Мне же отчаянно нужна была тишина, чтобы разложить по полочкам всё, что я уже узнала… и то, о чём пока только догадывалась. Я остановилась. — Дамы, — сказала спокойно, но так, что они разом притихли, — вы вольны в своем времяпровождении. После того как проводите меня в библиотеку. Они переглянулись, но спорить не стали. Значит, уже поняли: послушной куколки из меня не выйдет. Отлично. Быстро учатся — полезное качество для выживания при дворе. Библиотека впечатляла. Не просто комнатой с книгами — целым миром. Многоярусные стеллажи уходили вверх, соединяясь лестницами и узкими переходами. Запах старой бумаги, кожи, пыли и чернил был густым, почти осязаемым. В центре — аккуратный стол для чтения, будто остров спокойствия посреди океана знаний. Я всегда любила библиотеки. И в своём мире тоже. В них было что-то… одинаково магическое в любых реальностях. Тишина, в которой мысли наконец выстраиваются в очередь. Я без сожалений выпроводила фрейлин за дверь, прошлась между полок, вытащила первую приглянувшуюся книгу и устроилась за столом. Одиночество длилось недолго. — Леди, разрешите? Я подняла глаза. Передо мной стоял рыцарь. Крепкий, коренастый, с массивной фигурой человека, привыкшего не к изяществу, а к весу доспехов и ответственности. Бритая голова блестела в свете, густые усы подчеркивали жесткую линию рта. Доспех был парадным — золотистые пластины с богатым орнаментом, красно-бордовый поддоспешник, пояс с гербом. Всё говорило о статусе, выслуге лет и том, что передо мной не юнец, а человек, который давно живёт с последствиями своих решений. — Возможно, вы помните мое имя. Мильтон де Пейрак-Пейран, к вашим услугам, — он отдал честь без показной бравады. — Благодарю, — холодно ответила я, вновь опуская взгляд в книгу. — Временно не нуждаюсь. Он не ушёл. — Леди Сильвия… я хотел бы принести свои извинения. И в следующий миг он опустился передо мной на колени. Что-то до боли знакомое кольнуло внутри. Я с раздражением захлопнула книгу. Всё равно в ней не было ничего такого, чего я не нашла бы в библиотеке Дун Тынне. И медленно встала, заставив его поднять голову. — За что, сэр Мильтон? — За неподобающее поведение недостойного рыцаря. — Конкретнее, сэр Мильтон. Он сглотнул. — За то, что не вступился за вас… — Точнее. Каждое слово давалось ему с усилием, будто он тащил их через собственную гордость. — Когда ваши рыцари сопровождали вас из княжества… — он запнулся, но продолжил, — я молчал. Я молчал, когда граф дю Лак морил вас голодом. Я молчал, когда граф Креспи избил вас нагайкой до потери сознания за попытку побега. Я молчал, когда де ла Круа унижал вас, вымещая всю свою злобу… Я окаменела. Гнев накрыл волной — тяжёлой, удушающей. Они издевались над ребёнком. Они ломали девочку, которую осмелились назвать проклятой. И теперь стоящий передо мной человек называет это «молчал». — Если вы молчали тогда, — мой голос стал ледяным, — что заставляет вас говорить сейчас? — Я искал вас… чтобы попросить прощения. Я медленно выдохнула. — Ты не понял, барон Мильтон. Ты должен рассказывать это не мне. Ты должен рассказать это княгине. — Прошу… пощадите, леди Сильвия… Я посмотрела на него сверху вниз — так, как когда-то смотрели на маленькую Сианну. — Если ты действительно желаешь прощения, — сказала я ровно, — ты знаешь, что должен сделать. Я была куда милосерднее, чем они когда-то были к той девочке. И это, пожалуй, было для него самым тяжелым приговором. И не моей проблемой. Я обошла его, не оглядываясь, и направилась к выходу, так и оставив книгу лежать на столе — раскрытую, забытую, чужую. Как и всё здесь. Во мне клокотала злость. Глухая, вязкая. От этой встречи. От ночного покушения в покоях. От того, что мне не дают покоя ни живые, ни призраки чужого прошлого. От дворца, который давил своей правильностью, своей позолотой, своими тщательно выстроенными ролями, и гнилью. На выходе из библиотеки я почти врезалась в Генриетту. Она стояла так, будто вовсе не искала меня, но была именно там, где нужно. Прямая спина, собранный взгляд — и всё та же тревога, которую она даже не пыталась скрыть. — Ищешь что-то конкретное? — мягко спросила она. — Может, я могу тебе помочь? — Уже не имеет значения, — ответила я честно. И после паузы добавила, потому что должна была это сказать. Ради Сианны. Я не знаю, вернется ли она когда-нибудь во дворец… — Я ухожу. Сейчас. Для меня это слишком… чуждо. Слишком непривычно. Генриетта нахмурилась, но не перебила. Сделала вдох. Последний вопрос дался сложнее, чем я ожидала. — Если я решу вернуться однажды… ты примешь меня? Она даже не задумалась. — О, ради всех богов, Сианна, — почти возмущенно сказала она, — конечно же да. Всегда — да. Она шагнула ближе и взяла меня за руки. Тёплые. Живые. Настоящие. — Тогда позволь мне попросить тебя о милости, — тихо добавила я. — Встреть меня так же тепло, как вчера. — Сианна… — она смотрела на меня так, будто боялась, что я исчезну прямо сейчас. Я выдержала ее взгляд, увидела в нём не княгиню — сестру. Искреннее волнение. Заботу. Любовь. — Благодарю за всё, ваша светлость, — сказала я и аккуратно высвободила руки. Развернулась и уверенно зашагала прочь. Да, в её глазах я, наверное, выглядела последней тварью. Холодной. Неблагодарной. Но это тепло должно доставаться не мне. А той, у кого на него есть право. Той, кому оно действительно нужно — даже если она сама пока этого не осознаёт. Хорошая она всё-таки. Своевольная, резкая… но хорошая сестра. В покоях я переоделась спокойно, без прислуги. Как дома. Буднично, словно и не находилась в княжеском дворце. Вышла также — без пафоса, без оглядки. У выхода меня ждала оседланная лошадь и несколько рыцарей верхом — в парадных доспехах, будто готовых хоть сейчас выехать на торжественный смотр. — Отбой, господа, — сказала я. — С меня достаточно сопровождения. Они склонили головы, но не ответили. Не удивлюсь, если приказ сопровождать меня был отдан даже на случай моего «самовольного» ухода. Я покинула дворец одна. И решила проверить. Заскочила в одну таверну. Потом — в другую. Шум, запахи, чужие разговоры. Уже на окраине Боклера ко мне подсел Рахим. — Госпожа, — тихо сказал он, — можем уходить. Хвост убрали. В таверну зашли Тад и Леон. — Надеюсь, все живы? — спросила я, даже не глядя на него. — Да. Вы велели не привлекать внимание в Туссенте. Я выдохнула. И впервые за долгое время почти что улыбнулась. Увидеть знакомые лица сейчас было… как глоток воздуха. Как напоминание о том, что у меня всё ещё есть своя сторона. Свой дом. Пусть и не в этих стенах.