Коробка с подарками

Сигареты опять были сворованы. Ну а что, Андрей же не курит, так, балуется. И нервы успокоить надо, а то на самом деле на людей начнёт кидаться. Точнее, на одного конкретного людя, который, торопливо перебирая длинными ногами в любимых гадах, подходил всё ближе и ближе. Опять орать будет или госпожа судьба сегодня проявит капельку милосердия и убережёт от очередного ведра гнева и воплей хотя бы на несколько минут? — Свои заимей уже, заебал, — Миша, не глядя, выдернул из руки Андрея свою пачку Парламента и зажигалку. А ведь когда-то последним был готов делиться, хоть и сам вечно ходил в попрошайках. Добрая, мать его, душа. И бешеная, к тому же. Что было, то прошло. Но разве объяснишь это не желающему верить мозгу и в последнее время неожиданно заполошно бьющемуся сердцу вблизи этого придурка, когда-то самого близкого. Вот он, стоит в наспех накинутой косухе на толстовку и рисуется, непонятно только, перед кем, выдыхая дым колечками. Губы предательски собирались растянуться в улыбку, но Андрей взрослый и, вообще-то, обиженный мужик, поэтому выходит кривоватая ухмылка и короткий смешок. — Чё? Миша наконец развернулся, и Андрей оглядел масштаб бедствия. Брови нахмурены, дышит часто, губы поджал, того гляди, набросится сейчас, и среагировать не успеешь. Но сигарета своё дело сделала, или не она, а дурацкое плацебо, и Андрей уставился в ответ, демонстративно выдыхая дым вбок. — А ничё. Вот он, самый гениальный диалог столетия, как раз в духе лучших друзей. Как жаль, что таких диалогов становилось всё больше, а дружба… Опять за грудиной противно кольнуло. Сигарета догорала, и Андрей прикидывал, насколько будет нагло вырвать пачку прямо из рук притихшего Миши, явно не настроенного на дальнейший разговор, и не разораться друг на друга снова? Дожили, конечно, ничего не скажешь. Андрей поёжился, сильнее укутываясь в распахнутую куртку, а бычок уже обжигал пальцы, и он, не раздумывая, скинул его на грязный асфальт, такой же серый, как все его мысли в последнее время. Не было теперь там места яркому, хотелось надеяться, что это лишь на время. На руку приземлилась снежинка, потом ещё одна и ещё. Под светом одинокого фонаря Андрей попытался рассмотреть их получше, как они посыпались одна за другой. Он любил зиму, любил все эти зимние развлекухи по типу слепить снеговика с Дианкой или с ней же завалиться в снег и потом получать по голове от Алёны, но счастливая дочь стоит всех этих тумаков. Даже покататься на лыжах и коньках в охотку или начать бросаться снежками в парней, и плевать, семнадцать им или тридцать семь. Или ловить снежинки, по-дурацки высунув язык, как это внезапно делал Миша прямо сейчас. До того забавно он смотрелся, здоровый бугай, полчаса назад орущий на всю гостиницу, а теперь стоял и с блаженным лицом подставлялся первому снегу. Андрей не сдержал улыбки, теперь уже точно улыбки. Ребёнок Миха до сих пор всё-таки. Куда он боялся всё время повзрослеть, сам ведь ничего для этого не делает, разве что маски на себя пытается надевать разные и непонятные. Только шелуха это всё, напускное, Андрей видел. Видел лохматого шестнадцатилетку Мишу, толкающего его в снег и довольно свалившегося рядом. Промокшего насквозь, мама по голове не погладит и будет весь вечер причитать, но какое это имеет значение, когда прямо сейчас ты лежишь с лучшим другом, который подхватывает все твои глупости, смотришь в тёмное небо, открыв рот, и у тебя впереди вся жизнь? Миша заметил слежку за собой и опять ушёл в броню, нахмурившись. А Андрей не мог перестать улыбаться, накрыло-то как. Вот бы стало так же легче, как двадцать лет назад. — Дай ещё сигарету. Сейчас опять размандится, не заткнёшь, но Андрею резко стало всё равно. Настроение неумолимо улучшалось, ненадолго, скорее всего, но имеем, что имеем. Захотелось встать совсем рядом и не думать ни о чём, хоть разочек. Андрей очнулся, когда сигарету сердито впихнули в рот, а перед лицом появился маленький огонёк. Он затянулся, с любопытством оглядывая Мишу, повторившего жест уже с собой, и, плюнув на всё, подошёл ближе, легко касаясь плечом. Снегопад начинал превращаться в бурю, а на душе буря утихала так же быстро, как таяли те первые снежинки на куртке. Миша выдохнул тяжело и стрельнул глазами, но не отодвинулся. Пусть хоть так. Всё-таки молчать рядом с ним было по-прежнему хорошо и спокойно, что бы там Андрей себе не думал. Ему этого жутко не хватало. Миша вдруг развернулся и ткнулся лбом в его плечо. Потёрся несмело и затих, негромко дыша. Андрей почувствовал, как сердце пропустило удар и вновь забилось, но вовсе не бешено, а тихо и мерно, а снег в душе таял стремительнее. Оказалось, ему надо было так мало. Уложив голову на лохматый затылок, Андрей смотрел и смотрел на белеющий асфальт и улыбался. Снова.