Коробка с подарками

— Мих, Мих, смотри, чё есть! А Михе впервые за восемнадцать лет было всё равно. Раньше он обожал Новый год, всю эту суету: путаться у мамы под ногами и воровать со стола конфеты, а маленький Лёшка канючил, что он тоже хочет, и приходилось воровать двойную порцию; валяться под ёлкой и загадывать желания в бой курантов, под насмешливым взглядом отца делать вид, что ты в шестнадцать впервые пробуешь алкоголь (и никаких спиртов в туалетах не было) и потихоньку отпивать шампанское из красивого бокала, на пару с Лёшкой ухахатываться с «Голубого огонька», а уже первого января выловить Андрюху и Шуриков и бродить по дремлющему городу. Сейчас же было… никак. Первый Новый год, в котором этого всего не будет. Отец вряд ли милостиво пустит его на порог, а ругаться уже надоело. С мусей вот хотелось пересечься, по ней он правда скучал, да и по Лёшке. Не поднимали настроение ни гитара, с которой Миша сидел битый час и не мог вымучить ни одной мелодии, ни Андрей, который развёл в углу кипучую деятельность, разбирая какие-то коробки. Везло ему, у того новогоднего настроения было хоть отбавляй, и он твёрдо вознамерился украсить их временное (а для кого-то постоянное) жилище. Сам светился не хуже ёлки на Дворцовой, зачем украшать-то ещё. Миша тряхнул головой и продолжил терзать несчастную гитару. — Миха! — Да чё? Он наконец поднял глаза и прыснул: Андрей и в самом деле светился. Разноцветные мигающие огоньки смешно смотрелись на его огромном свитере, с головы свисала куцая мишура непонятного зеленого цвета вперемешку с серебристым дождиком. Ну дурной. Ёлка же вон стоит, откуда Шурка её притащил, оставалось загадкой, но есть ли разница? — Иди сюда, — Андрей улыбался так ярко, будто эта несчастная гирлянда его изнутри подпитывала, и совершенно не обращал внимания на Мишино кислое лицо. Миша тяжело вздохнул. Вот как они сели за одну парту три с лишним года назад, так он и ловил себя на мысли, что совершенно не умел Андрею отказывать. Возмущался, спорил, а потом посмотрят на него эти глазищи небесные, ещё и мордашку скривит смешно, и как тут спорить. Не было иммунитета на явление под названием Андрей Князев. Миша отложил гитару и подошёл к этой импровизированной живой ёлке. Ещё и свитер у него зеленоватый, осталось игрушек нацепить, и пусть ходит такой. Только Миша был уверен, что предложи он это Андрею, тот, не задумываясь, утонет в огромной коробке и обвешается с ног до головы. — И чё ты делаешь? — скрывать улыбку было сложновато, когда на тебя вот так смотрят. Миша не видел, чтобы Андрей ещё на кого-то так смотрел. Вроде и насмешливо, но так тепло, нежно даже будто. Как муся смотрела постоянно на них с Лёшей. — Смешно же, ну, — Андрей снял с себя мишуру и быстро обмотал её вокруг Мишиной шеи, чудом не уронив дождик. — Так и скажи, что надоел тебе, зачем душить-то? — Дурак. Миша потупил взгляд, залипая на мигающей гирлянде. Опять это странное покалывание в груди. Он даже не заметил, что Андрей так и не отпустил мишуру, и его руки так и остались в опасной близости от шеи. Зайдёт же кто-нибудь, а они тут… стоят. По телу пробежало приятное тепло, то ли от гирлянды, то ли… Дальше он всегда запрещал себе думать, ненормальное это. Такое нужное, важное, но нельзя. Пальцы всё-таки коснулись Мишиной шеи, запуская ещё одну волну мурашек, и он всё же осмелился посмотреть на Андрея. Тот смотрел в ответ, всё также нежно-смешливо, и несмело погладил голую кожу, останавливаясь в вороте свитера. — Хочешь, вместе Новый год встретим? Тут? Миша хотел, Миша жуть как хотел, хоть и боялся себе в этом признаться. Только зачем это ему? У него дом, накрытый стол, большая ёлка с подарками и приятная суета весь предновогодний день. Там нормальное, счастливое, а не здесь, в обшарпанной мастерской-репточке, с унылым Мишей. Улыбка на лице Андрея померкла, и он поспешно убрал пальцы. Снова стало холодно, да что за. — Ладно, хрень предложил, я… — Да погоди ты, ай, — Миша ухватился за его локоть, задевая горящую лампочку, и не дал отстраниться, — горячо, блин. — Говорю же, дурак. — Сам такой. Хочу я. Только… — впервые подбирать слова, чтобы Андрей его понял, было невероятно тяжело, — ну, нахрена? Дома же у тебя всё хорошо, а тут… — А тут ты. С тобой хочу. Тут ты. С тобой хочу. Оказывается, сердце умеет биться ещё чаще, да так, что в горле его чувствуешь. Миша сам не заметил, как подошёл ещё ближе, что его ботинки почти упёрлись носами в Андреевы, а его дыхание согревало подбородок. Руки сами собой обвили это светящееся чудовище от слова «чудо», а голова привычно оказалась на его плече. — Стащу у родаков шампанского, вина может, стол какой-нибудь соберём, черновиков притащу. Классно же будет, — Андрей говорил, уткнувшись носом в Мишин свитер, и легонько водил руками по спине, гладил почти. Не отстранился, поддался, грел собой, гирляндой и чёрт знает, чем ещё. Может, у Миши всё же получится не разлюбить Новый год, и он, наконец, осмелится загадать одно, самое главное желание, которое так и не отлеплялось от него и холодным носом чертило неведомые узоры по шее.