Чувствовать или бояться.

С самого утра Миша был не в духе. Ходил угрюмый по квартире, на всё шипел и плевался ядом и проклятиями: то кто-то названивает ему на телефон, то ноутбук неожиданно глючит, то птицы «не так поют». Девочки ещё не пришли, а квартира уже была пропитана какими-то негативными вибрациями, криками и стонами – но не от наигранного удовольствия, а от усталости. И вот сейчас эта змея залезла в уборную и сидит там добрых двадцать минут. «Утопился, что ли?» – подумал Котов и решил проверить. Осторожно подойдя к двери, за которой скрылся Фадеев, Женя тихо постучал: – Миш, всё хорошо? Ответа, разумеется, не последовало. Решив проверить, заперта ли дверь, Женя осторожно приоткрыл её. В глаза ударил яркий свет ламп. Миша сидел на корточках перед туалетом, весь бледный, держась за голову, а локти упирались в ободок унитаза. Женя подскочил к нему, присев рядом и положив руку на плечо. На лице Котова отразилось явное беспокойство за друга. Казалось, что Фадеев в каком-то бреду или вовсе спит, но тот убрал руки от лица и повернулся к нему. Голубые глаза за очками столкнулись с недовольными болотными, слегка прикрытыми кудрями. Губы Миши посинели, а лицо стало совсем белым, как снег. – Тебе плохо? Может, скорую? – Всё нормально. Скоро пройдёт, – ответил Миша, вытирая губы туалетной бумагой. – Ну ты весь бледный! – Вампир, потому что. Всё, уйди отсюда. Не мешай мне налаживать контакт с туалетом. – Ты дурак? Почему ты не можешь и пяти минут продержаться без своих крылатых фразочек? – нахмурился Женя. Выдох. – Возможно, и дурак… Это было недалеко от правды. Последние дни, наполненные грузом непонятных чувств, которые вызывал в нём Женя своими словами, дали свои плоды. Миша стал задумываться над тем, над чем, по идее, не должен был ломать голову. Но почему-то его теперь всерьёз волновал вопрос: а почему я, собственно, циничный? Меня зовут Фадеев Михаил Александрович. Мне двадцать пять лет, и впервые меня стал волновать вопрос о скверности моего характера. Я родом из Сочи, и меня вполне можно считать мужчиной горячих кровей. Я не кавказец, но всё равно с юга – и место рождения отразилось на моём характере. Только недавно я смог признаться себе в этом, но это неважно. Я был единственным ребёнком в семье. И не в варианте «я + мама», а в нормальной, полноценной семье, где есть отец – и он даже не алкоголик, – и мать, не замученная жизнью женщина. Но всё это лишь красивая картинка, фасад, внутри которого давно всё покрылось инеем. Отец был строгим, но справедливым. Любил порядок и дисциплину больше, чем собственного сына, которого остервенело пытался подогнать под свои рамки, где царил тотальный запрет на чувства. Только холодная и точная аналитика. Мать же была мягкой, но совсем не эмоциональной. И похвалить за что-либо нормально не умела: покажешь ей рисунок – в ответ: «Вижу-вижу, иди мой руки». Если быть совсем честным, отца Миша боялся – и боится до сих пор. В детских мыслях он носил почётное звание «палач», а мама казалась фарфоровой куклой – такой же безучастной, служащей скорее украшением дома. Её волновали лишь внешний вид и мнение соседей. Родной город вызывает в памяти только неистовую жару, толпы туристов, запах шашлыка и шум моря. Годы, проведённые там с детства и до окончания школы, сложились для Миши в прошлое, с которым оказалось невероятно легко расстаться – будто оно и не оставило никаких ран на душе. Оставив позади родительский дом и переехав в Москву, Миша начал строить себя заново. В студенческие годы Фадеев не мог похвастаться большим количеством друзей, но было ли это потому, что не каждый готов его терпеть, или из-за того, что он сам не стремился ни с кем сближаться, – чёрт его знает. На самом деле он был неимоверно рад тому, что сумел вырваться из той зоны отчуждения, в которой существовал. Родители, разумеется, были против: они давно расписали его жизнь наперёд – он должен был отучиться и помогать отцу в его деле, не покидая город. Сплошная критика отца, неспособность матери выдавить из себя хоть что-то живое, прекрасный дом снаружи, но серый внутри, дешёвая одежда, будто на него не хотели тратиться, одна и та же причёска «под тройку», однообразные школьные дни, где одноклассники не испытывали к нему симпатии… Разумеется, у Фадеева был животный страх, что его жизнь и дальше будет течь в том же мрачном и пресном русле. То, с чем он, как ему казалось, давно расстался, стало всплывать, как утопленник, и биться о берег его новой личности, где чуждо всё человеческое. Катализатором этого хаоса стал Котов. После такого не грех накуриться шмали, глядя на ночной город с балкона двенадцатого этажа, – с последствиями чего они, собственно, и сталкиваются сейчас. – Что это значит? – не унимался Женя, сжимая руку на плече друга. – Я задал вопрос, Миш. – Сейчас?.. – простонал тот, прикрывая глаза ладонью. – Ты реально хочешь говорить об этом сейчас? – Ты можешь шутить – значит, можешь и ответить, – тихо, но твёрдо сказал Женя. В его голосе не было раздражения, только тревога, от чего она звучала ещё громче. Миша выдохнул. Долго. Тяжело. Словно пытался вытолкнуть из себя не воздух, а сопротивление. – Отлично, – невесело хмыкнул он. – Присаживайся поудобнее и запасайся салфетками. Плотина хоть и треснула, но не рухнула, поэтому он не стал рассказывать всю свою биографию. Просто дал кусочки – обрывки, которые вырвались сами: о холодной атмосфере в доме; о том, как за крохами внимания приходилось чуть ли не бегать по потолку; о том, что презентация была важнее, чем то, что внутри; о том, что он слишком рано понял: чувства приносят только боль, а значит, их нужно в срочном порядке выключить. Это было не нытьё – скорее признание, обронённое между одышкой и попыткой вернуть контроль. Разделить груз с тем, кто сейчас оказался ближе всех, хоть это и не входило в планы, но раз уж настояли… Женя слушал молча. Не лез с вопросами. Лишь спустил ладонь с плеча Миши на его спину – аккуратно, так, что тот не сразу понял, что это поддержка, а не попытка удержать, – и осторожно погладил. И да, самое главное – то, что внутри шевельнулось из-за самого Котова, – Миша, конечно, промолчал. Спрятал. Прижал к себе, как осколок. С этим он собирался разбираться сам – без очкастых и слишком внимательных недоразумений. Меньше знает – крепче спит. – Спасибо за честность… – Женя слегка нервно сжал руки. Его щёки покраснели – он совершенно не ожидал от Миши такой откровенности, но глаза по-прежнему хранили тепло. – Мне жаль, что твоё детство и… подростковый период прошли так, – осторожно закончил он, стараясь не перегнуть с жалостью, но и не быть слишком холодным. Золотая середина здесь была лучшим вариантом. Теперь у Котова появилось понимание причин такого поведения друга. И он был рад, что именно он оказался рядом в этот момент, а не кто-то другой. Женя чувствовал благодарность и гордость за себя – за то, что именно ему позволили увидеть и услышать более интимную часть жизни Фадеева. Казалось, будто они стали на шаг ближе друг к другу. – А как же насмешки, обесценивание и обязательное унижение? – с серьёзным видом ответил Миша. – Публичное, в идеале, – добавил он и прыснул. Женя закатил глаза, но улыбнулся, качая головой: мол, ну и дурень ты. – В любом случае, меня это уже давно не волнует. И чтобы твоя чувствительная душенька была спокойна, добавлю: кошмариков с участием родителей не наблюдаю. Сплю крепко, – пожал плечами парень и подошёл к зеркалу. В отражении был уже не умирающий лебедь, а вернувшийся в строй король зверей. Не хотелось признавать, но изливание души подействовало как нельзя лучше – мертвенная бледность исчезла. Женя впился взглядом в затылок Миши и недовольно нахмурился, будто тема была ему неприятна: – Миш, у всех бывают проблемы, и это совершенно нормально. Так что не переживай, у моей душеньки иммунитет к грустным историям, – он натянуто улыбнулся и поспешил встать. – Предлагаю выпить чай с мёдом и тортиком. Сам делал, вот решил принести сюда. Может, даже и девочкам что-то перепадëт. Натянутость исчезла, уступив место мечтательной улыбке. – Сладкоежка… – фыркнул Фадеев и включил холодную воду, чтобы умыть лицо. – Он самый. И надо проверить, не пришли ли девочки. А то мне показалось, что дверью кто-то хлопнул. Неприятно было бы, если они слышали… – он не стал заканчивать фразу, Миша и так понял. Женя прекрасно знал, что женщины – те ещё коварные существа. И как эффектно даже юные девицы умеют использовать полученную информацию в своих грандиозных планах. С другой стороны, это могла быть лишь его любовь к драматизму, но за друга было бы обидно, если бы кто-то стал перемалывать ему косточки за спиной, зная то, о чём сам Фадеев не рассказал бы даже под дулом пистолета. Работа, которая не совсем легальна в стране, молодые дамочки, которые не лыком шиты, и внезапные эмоциональные всплески – всё это для Михаила было бы тяжело пережить. Надо же… кто же знал, что этот «аниматроник» с человеческой внешностью окажется таким же живым существом. Женя тихо усмехнулся своим мыслям, на что Миша смерил его мрачным взглядом через отражение в зеркале. Жаль только, что Жене не показалось – кто-то действительно зашёл в квартиру. За закрытой дверью притаились Настя с Лерой, переглядываясь и едва дыша, чтобы, не дай бог, не выдать себя с потрохами. – Вот что, оказывается, обсуждают в мужском туалете обычно. Я-то думала, такое только у баб, – прошептала Лера на ухо блондинке. Та шикнула, но злорадно улыбнулась. – Всё, пошли уже, пора хлебнуть чаю! – хлопнул в ладоши Женя. Услышав это, девочки на цыпочках убежали на кухню, осторожно усаживаясь за стол и готовясь разыграть сценку. Когда парни вошли, девушки уже активно что-то обсуждали. – Господи, Настя, надеюсь, ты не собираешься действительно это есть… – скорчила лицо Лера, глядя на сэндвич, явно купленный в «Пятёрочке». – Конечно нет, Лер, ты что? Я засуну это себе в пизду. Мне нравится, когда в трусах тепло и мягко, – облизнула нарочно медленно губы Анастасия. Лера закрыла рот руками, борясь с рвотными позывами, резко вскочила и пробежала мимо парней в уборную. – Ах, бедняжка… Совсем недавно стала знакомиться с жизнью обычных смертных, – прокомментировала блондинка, пожав плечами и начиная трапезу. – Что здесь происходит? – шокированно спросил Женя. Настя медленно повернулась к ним и гаденько ухмыльнулась: – Расслабьтесь, ребят. Девчонка решила открыть для себя чудеса сантехники. – Да ну… – Да. Ведь не только же вам там сидеть? Вы, кстати, что вдвоём там делали? Пока один настраивался к выстрелу, другой поддерживал? – Ты слишком много о нас знаешь. Придётся избавляться от свидетеля, – Миша осторожно достал нож-бабочку из кармана, удивляясь тому, что он вообще оказался там, но вида не подал. Блондинка хмыкнула на словах "много о нас знаешь", что немного насторожило Котова. Не выдержав комичности ситуации, ребята расхохотались – даже у Насти появился намёк на улыбку. После обмена очередными колкими фразами Настя вышла из зала, направляясь не в свою, а в рабочую комнату Леры. – Уловила, что происходит? – начала она, присаживаясь на кровать рядом с Лерой, которая красилась. – Думаю, мы застали зарождение неких светлых чувств, – продолжила Настя. – Не знаю, хорошо ли это. – С чего ты взяла? – нахмурилась Лера. – То, что он рассказал ему о детстве, – не равно «я люблю тебя». – Забыла, что было в комнате, когда они чинили нам грёбаный компьютер? – изогнула бровь Настя. – Предлагаю создать беседу. Проведём "разговор о важном" женским консилиумом, – предложила Лера, дуя губы в зеркальце. – Чувствую себя свахой, господи… – поморщилась Настя. – Да ладно тебе. Интересно же будет делиться новостями. Я такое только в фанфиках видела, а тут – наяву. – Уж не думала, что ты этим страдала. Тяжёлое детство повлияло, да? – смерила блондинка девушку взглядом. Та закатила глаза. – Впрочем, какая разница. После рабочего дня обсудим с девчонками. Хорошей смены, – бросила Настя и, резко встав, вышла из комнаты.