So scandal | Hwang Hyunjin

— … а потом птица улетела, — Хёнджин тихо вздохнул в трубку, и его взгляд потускнел, стоило ему только представить, что происходит с Ю Ной, ориентируясь только на звук её голоса. — Улетела… прикольно, — усмехнулась девушка, и её голос был одновременно далёким и слишком близким. В динамике послышался странный шорох, будто ткань скользила по ковру. Она распласталась на полу, закидывая ноги на стену и постукивая по ней пятками, пытаясь ощутить хоть какую-то гравитацию, точку опоры в плывущем мире. Каждая её клетка поёт химическим хором, зовёт отпуститься, жаждет действий, хочет петь на весь мир, хочет прямо сейчас сорваться к маме в другой город, чтобы купить на рынке её любимую рыбу, поднять продавцов посреди ночи. Кинуться к Хёнджину, повиснуть на нём, обнимая и целуя, заставляя забыть о том, что они бывшие. Показать всю свою любовь этому миру, что плещется в ней! Отправиться в студию к Чану и отвести его домой, зная, что он наверняка снова работает допоздна. Купить Хану кучу вкуснях, которые тот будет прятать под подушкой. Обеспечить Минхо годовым запасом корма для его котов, который Ю На, без проблем, могла бы сейчас дотащить абсолютно самостоятельно на возникшем энтузиазме. Обеспечить Феликсу вечер спа с острой курочкой… Отдать все свои деньги, чтобы люди, которыми она дорожила и в трезвом мире, сейчас ощутили хоть кусочек её окрылённости. Но остатки разума, сознания сражались с этим где-то там, на подкорке, неприятно ощущаясь по позвоночнику и при попытках сопротивления желаниям собирались в комок боли где-то за грудиной. — А если бы… Ты стал птицей, то какой? — пытаясь не упустить тему бессмысленного разговора, прощебетала Ю На. Всё тело было от неиссякаемой энергии, но чтобы удержать себя внутри квартиры, девушка постоянно ёрзала и ворочалась, повторяя движения «айпад-кидов», но с телефоном. Она прогнулась в пояснице, поворачивая корпус на бок, подпирая пол локтем, пока ноги всё ещё оставались закинуты на стену. Приятное натяжение по пояснице и позвоночнику сопроводилось удовлетворённым выдохом. Но до чего же абсурдный диалог они вели последний час! Её несуразный вопрос и раздавшийся следом громкий, почти истерический смех заставили Хёнджина сжаться. Он перехватил телефон, и его пальцы побелели от напряжения, а веки, дрожа, прикрылись. Этот смех было физически больно слышать. Хван сжал губы почти до боли, до скрежета зубов, заставляя себя собраться, продолжать. Он утопал в собственной боли и беспомощности. Он помнил, как вчерашний день, как Ю На бросила его по телефону, и из-за чего? Из-за страха. Это больно, но осуждать её он не мог. Только каждое воспоминание о проявленной у нему любви и заботе прежде было подобно ножу в сердце. Ложь? Заблуждение? Но как бы там ни было, что бы ни придумывала девушка, Хёнджин свои чувства к ней знал прекрасно. И даже если они «ex», он бы продолжил защищать её и желать в жизни всего самого лучшего. Но реальность, как это обычно происходит, поднесла щедрый удар поддых, заставляя его слушать и участвовать в этом бреде по телефону, и всё из-за него. И от этой мысли сердце сжалось так, что он не мог сделать и вдоха. — Я… — он прочистил горло, пытаясь вытолкнуть из себя хоть что-то, кроме паники. — Наверное, синицей. Тишина в ответ длилась с полминуты, заставляя его сердце ещё раз облиться кровью. — Ю На, ты тут? — его голос сорвался, стал выше, просящим. Умоляющим, чтобы хотя бы по телефону он знал, что она жива, что она ещё дышит, что она тоже слышит. — Ю На, расскажи, какие у тебя планы на бренды у твоих других ребят. — Бренды… — её голос донёсся спустя мучительные секунды, и снова послышался шорох, скрежет ногтями по ткани. Кажется, она сменила позу, теперь её голос звучал иначе, с легким напряжением. — Они хотят коллаб с Голливудом, но я думаю, они ебанулись. Там же… там же налоги, как чёртова головоломка. А ещё агенты… Она замолчала. Хёнджин услышал, как она с силой выдохнула, будто отталкивая от себя что-то. Теперь она лежала на животе на ковре, подпирая руками голову и болтая в воздухе ногами. — Джинни, а знаешь, что смешно? — её голос вдруг стал доверительным, интимным, каким он бывает только в темноте наедине. Но сейчас в нём была ещё и хрупкая, химическая хрипотца, переполненная женской живящей энергией. — Я тут лежу, мир плывёт и весь в дымке, а я думаю… о твоих руках. Вот так, совсем не вовремя. Но я ничего не могу с собой поделать! Он замер, сжимая ладони. Это было крайне неожиданно и чертовски больно. Эти слова, сказанные так, в таком состоянии, обожгли его сильнее любого признания в трезвости. Это была не её воля. Это было вещество, развязывающее язык. И слушать это было неправильно, почти похабно. И невозможно было оторваться. А в Ю Не бурлила энергия, и удерживать диалог было сложно, поэтому все чувства лились из неё рекой. Дать слабину языку, только чтобы не дать волю ногам. — Не… не надо об этом, — выдавил он, но она его уже не слушала. — А твой костюм на аукционе… — девушка довольно промычала, прикусывая губу. — Черт побери, Хван Хёнджин! Нельзя быть таким сексуальным, ты сносишь мне голову, — она засмеялась снова, но смех тут же перешёл в лёгкий кашель. — Блин, горло першит. Всё из-за твоего кофе, зараза. «Мой кофе». Это было больнее удара поддых. Да, его. Его выбор, его слабость, его флакон. — Прости, — прошептал он, и слово повисло в трубке, никчёмное и пустое. — Чего прости? — её голос стал резче, на секунду почти вернувшись к привычной интонации. — Ты в меня его не вливал. Кстати, на вкус он был такой, словно с сиропом переборщили. А ещё, знаешь, это же для форы… Он услышал, как она снова пошевелилась, прерывая мысль, так и не договорив её, и потом тихий стон — не от боли, а от какого-то странного, глубокого ощущения. Теперь Ю На упиралась ступнями в пол, вставая в мостик и прогибая поясницу, но при этом плечи оставались прижаты к полу. Хотелось брыкаться. — Ой, всё… пол поплыл. Пиздец штормит, я не знаю, к чему готовилась, но я не готова. И следом заливистый смех. Её сознание прыгало, как мячик. От налогов в Голливуде — к его рукам, от костюма — к кофе, а дальше на шутки из соцсетей. И через всё это пробивалась одна нить — он. Он был центром её химического хаоса. И это было самое ужасное, что он когда-либо слышал. — Ю На, просто… дыши, хорошо? — он говорил, понимая, насколько это бесполезно, но он должен был говорить. — Вместе со мной. Вдох… и выдох. Он услышал, как она послушно делает глубокий, шумный вдох, а потом на выдохе выдаёт: — Хорошо. А ты дыши тоже. Не забудь. А то… а то умрёшь. А мне потом будет… не с кем вот так вот, бредятину по телефону нести. Кажется, мы стали ближе некуда после этого. И снова смех. Тихий, уставший, но искренний. В этом смехе была капля её прежнего, едкого юмора. Она даже сейчас пыталась шутить. О нём. Хёнджин откинул голову на спинку кресла и сжал веки так, что в глазах зарябило. Он не мог больше. Не мог слушать эту исповедь, вызванную ядом, не мог выносить её смех и её заботу, направленную на него, когда она сама разваливалась на части. Но он не мог положить трубку. Потому что его голос — это была единственная верёвка, которую он мог кинуть в тот омут, где она тонула. И он будет держать её до конца, даже если эта верёвка режет ему ладони до крови. — Джинни… — словно скулящий щенок, пробормотала Ю На, ловя новый поток мыслей. Она запустила руку в свои волосы, до боли оттягивая их. — Я не могу перестать вспоминать твою родинку… Которая видна над линией белья, помнишь? Она до сих пор сводит меня с ума и заставляет гореть. Хёнджин почувствовал, как по его шее и ушам разливается жар. Он буквально физически отпрянул от телефона на секунду, будто её слова могли его обжечь. — Ю На… — его голос был полон абсолютного, беспомощного ужаса. Не от того, что она это сказала. А от того, что она помнила и представляла. И теперь это вылезло наружу, липкое и интимное, в самый неподходящий момент. — Что «Ю На»? — она фыркнула, и послышался звук, будто она перекатывается на живот. — Не красней. Ты же всё равно не видишь. А я вот вижу… в воображении. Очень чётко. И знаешь, она… идеальная. Такая… Изюминка, загадочная, ровная и потрясающая. Так и хочется спуститься пониж… Кхм. Недоговоренная фраза повисла в воздухе тяжёлым, влажным шёлком. Он не мог дышать. Его собственная память услужливо подкинула картинку, как они в мотеле, она связывала собственные руки ремнём и опускалась перед ним. В штанах почувствовался дискомфорт, который был сейчас так не кстати. — Перестань, — выдавил он, и это звучало как мольба. — Неа, — парировала она с детским упрямством. — Мне весело. И… честно. Знаешь, что ещё? Твой голос, когда ты поёшь что-то низкое, такое… бархатное. У меня по спине мурашки. Представляю, как бы он звучал… если бы ты шептал что-то прямо в ухо. Не про птиц. А про что-то… другое. Грязное. Ты же умеешь? Он зажмурился. Его собственная кровь гудела в ушах, смешиваясь с её голосом. Это было пыткой высшей пробы. Слушать, как она, его всегда сдержанная, язвительная, профессиональная Ю На, разлагается на откровенные, пошлые фантазии, выдернутые из самых потаённых уголков её сознания. И знать, что это — его рук дело. Последствия, которые он теперь должен принять. — Боже, а как ты сжимал мою талию… — уже чуть ли не простонала она, ёрзая по ковру. — Я не знаю, что в этом особенного, но… Может, потому что это был именно ты. — Ты не в себе, — прошептал он хрипло, последняя попытка вернуть всё в какие-то рамки. — Да я-то как раз в себе! — воскликнула она с неподдельным энтузиазмом. — В самом что ни на есть! Просто обычно эта «я» сидит тихо и делает вид, что думает о контрактах. А сейчас… оно вылезло. И ему хочется тебе рассказать, какой у тебя… чертовски сексуальный изгиб спины, когда ты наклоняешься к микрофону. И как я хотела тогда просто… подойти и вцепиться зубами тебе в это место. Он невольно сгорбился, почувствовав воображаемый укус между лопаток. Стыд, вина, дикая неловкость и какая-то исковерканная нежность бушевали в нём ураганом. — Хватит, — сказал он уже твёрже, но в голосе всё ещё дрожала неуверенность. — Ты потом… ты потом об этом пожалеешь. — Наверное, — легко согласилась она, и её голос внезапно стал задумчивым. — Но сейчас — нет. Сейчас это правда. Самая правдивая правда. И раз всё так вышло… — она сдавленно захихикала, будто ей не хватало воздуха. — Может, это у нас судьба такая? Она снова засмеялась, но на этот раз смех перешёл в долгий, усталый вздох. Энергия, подпитывавшая эту откровенность, казалось, иссякла. — Ладно… устала я тебе комплименты говорить, — пробормотала она, и её голос стал тише, ближе ко сну. — Всё равно не оценишь… идиот. И её речь стала бессвязной, переходя в бормотание. Пошлятина закончилась так же внезапно, как и началась, оставив его в тишине, наполненной эхом её слов. Он сидел, прижав ладони к горящим щекам, и понимал, что теперь эта адская ночь навсегда поселится в его голове. Ю На боролась со сном, как до того боролась с веществом — с тем же отчаянным, детским упрямством. Её веки были свинцовыми, но внутри всё горело желанием двигаться, лезть, бежать. — Не сплю, — бубнила она в пол, перекатываясь с боку на бок, будто уже больше для самой себя. — Скучно. Джинни, мне скучно тут. Хочу… хочу на улицу. На дерево залезть. Там такой прекрасный вид должен быть. Помнишь, как на строительных лесах на концерте? Ах, да, ты ж не долез тогда. — Ты не можешь выйти, — его голос прозвучал резко, почти как приказ, Хван резко снова включился в диалог. Страх за неё, который сидел в нём с самого начала, вырвался наружу. — А я и не выйду, — парировала она с хитрым, пьяным от химии торжеством. — Я… я умная. Я ключи от подъезда… спрятала. От себя. Ещё днём. В морозилку. Под пакет с пельменями. Знаешь, какой он холодный? Как твои пальцы тогда… на моей шее. Хёнджин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Она не просто болтала. Она выстраивала мост между своим безумием и их общей памятью. Он услышал, как она поднимается, неуверенные шаги, удар ногой по чему-то. Возможно, по морозилке? — Ага… — разочарованно протянула она. — Дерево отменяется. Капец облом. Потом — шум падающего тела. Она снова опустилась на пол, ближе к телефону, но явно с грацией мешка картошки. Её дыхание стало слышно чётче. Мысли метались, но вот одна чёткая, возбуждённая мысль, словно червоточина, не отпускала. Ю На и на трезвую голову не могла перестать думать о нём, а под действием препарата и вовсе сломала все внутренние знаки «стоп». Хёнджин застыл. Сердце в груди остановилось, замерло в ледяной пустоте перед ударом. — Я каждый, сука, божий день, вспоминаю о тебе. И о том, как мы были в ЛА. Как ты сжимал мне бёдра… так, что оставались следы. Как стискивал шею… до такой приятной дрожи, что я была готова кончить прям в тот момент. Помнишь? Как смотрел на меня тогда… сверху вних. С мольбой. Будто я твоя богиня… — её голос дрогнул, стал густым, томным. — И заставлял меня смотреть на тебя… снизу вверх. Как на бога. Повисла тишина. За это время у Хёнджина уже иссякли всякие доводы и аргументы, способы снова перевести разговор в другое русло. Его мир сузился до этого хриплого смеха в трубке и до картин, которые её слова взорвали в его мозге. Он всё помнил. Каждое прикосновение, каждый взгляд. И то, что она помнила это так… так физически, так одержимо… — И вообще… — её голос внезапно стал тихим, задумчивым, почти ребяческим. Вся эйфория и пошлость куда-то испарились, оставив лишь усталую, почти вялую сонную хрипотцу. — Как ты мог позволить, чтобы я тебя полюбила? Вопрос повис в воздухе. Не «почему ты меня полюбил?». А «как ты допустил, чтобы это случилось со мной?». Он не успел ответить. Не нашёл бы слов. Послышался последний, сдавленный всхлип — не смех, не плач, а что-то вроде удивлённого «ох» — и затем её дыхание стало глубоким, ровным, тяжёлым. — Ю На? — позвал он тихо. — Ю На, ответь. Только дыхание. Ровное. Словно спящее. Он сидел ещё минут десять, прижав телефон к уху, слушая этот звук. Каждое её слово горело у него в голове раскалёнными углями. А что, если она не спит? Потеряла сознание? Задохнётся? Пойдет пена изо рта, как от передоза? Он ведь даже не знал, что именно подлил ей, да и Ю На не знала, что именно пьет. Он не выдержал. Не смог остаться в этой тишине со своими мыслями. Страх, что она не проснётся. Что с ней что-то случится в квартире. Что она, очнувшись, не вспомнит ничего и будет в опасности. Что она вспомнит всё и навсегда закроется от него. Все эти страхи слились в один мощный порыв, заставляющий Хвана схватить ключи и мчать по ночному городу к ней, нарушая все скоростные режимы. Хёнджин должен был её видеть. Должен был убедиться, что она дышит, что она цела. Даже если она проснётся и прогонит его. Даже если взглянет на него с ненавистью за то, что он слышал. Он влетел в её подъезд, взбежал по лестнице, пока сердце колотилось как молот. С этот миг он молил всех богов, чтобы она не сменила код на двери, и был услышан. Картина, которая предстала его глазам, была страшнее любых его предположений, заставляя замереть на пороге. Ю На лежала на полу в странной, вытянутой позе, волосы разметались вокруг, а практически весь ковёр от её действий был смят и сдвинут. И на её лице, прижатом к ворсу, даже во сне, застыла гримаса чего-то между болью и удивлением. Как в тот момент, когда она задала свой последний вопрос. Он тихо закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол, не в силах оторвать от неё глаз. Он приехал, чтобы убедиться, что она жива. И теперь он видел цену всему происходящему. Больше всего он хотел, чтобы это не затронуло мемберов и её. А она, упрямая с гиперответственностью, всё равно полезла туда, куда не должна, выпила то, что он просил выкинуть. И она валялась перед ним, беззащитная и разобранная, а в ушах у него всё ещё звенел её смех и тот шёпот: «Как ты мог позволить, чтобы я тебя полюбила?» Но Хёнджин не мог оставить её на полу. Не в этой позе, не на холодном паркете. Поднявшись через силу, будто все мышцы налили свинцом, Хван подошёл к девушке. Его руки скользнули под её спину и под колени, поднимая с удивительной лёгкостью. Она была невесомой, как пёрышко, будто за время их расставания прилично похудела. Куда ещё? Он поднял её, окончательно выпрямляясь, и её голова бессильно откинулась на его плечо, горячий лоб упёрся в его шею. Он почувствовал, как её взмокшая от пота майка холодит его кожу. Майка была явно домашняя, не та, в которой она была днём. Аккуратно уложив Ю Ну на простыни, Хван сел на край кровати, не сводя с неё настороженного и обеспокоенного взгляда. Его пальцы сами потянулись к её лицу, откидывая взмокшие и прилипшие ко лбу пряди волос. При свете ночника её лицо казалось невероятно бледным и истощённым, будто она несколько дней была в лихорадке без еды и воды. Но напряжение с её лица ушло, оставив лишь усталую безмятежность. И в эту секунду его накрыло волной такой щемящей, невыносимой нежности, смешанной с горечью вины, что в горле встал ком. Он наклонился ближе, его губы почти коснулись её виска. — За что?.. За что ты меня полюбила? Я же… я только всё испортил. Я хотел не допустить этого всёго сейчас. Он говорил о кошмаре, о флаконе, о своём выборе. Но в более широком смысле — о всей их истории, полной секретов, опасностей и боли. И тогда она, глубоко во сне, ещё под остаточным влиянием вещества, которое развязало все её чувства, отреагировала. Не открывая глаз, не возвращаясь в сознание, оставаясь где-то на границе сна и реальности, Ю На расплылась в мягкой беззаботной улыбке. Это была не улыбка эйфории, а улыбка узнавания его присутствия. Её рука, лежавшая на одеяле, поднялась в воздух, нащупала его шею и обвила её. Сонная, слабая, но уверенная. Она потянула его чуть ближе, не просыпаясь, и уткнулась носом в его ключицу, делая глубокий вдох, будто проверяя его запах. Самый родной и самый любимый на свете. — Ммм… мой любимый Джинни пришёл… — выдохнула она, и её голос был сонным, полным абсолютного доверия. — Я так… скучала, любовь моя… Она обняла его крепче, притянув к себе, как игрушку, что обнимают во сне. Хван замер, не дыша. Он точно не рассчитывал, что сквозь состояние странного химического сна она отреагирует на внешние раздражители, на него, да ещё и прокомментирует это. Её слова, сказанные во сне, ударили в него с новой силой. «Любимый». «Любовь моя». Ещё один осколок в его сердце. Его глаза заслезились, Хван просто не мог справиться с этим признанием. С тем, что даже после той ночи, которую он ей устроил, её подсознание встречало его как любовь, как дом. А момент их расставания вставлял задаваться всё бо́льшим количеством вопросов. Неужели её страх потери карьеры был сильнее даже этого? Он осторожно освободился из её объятия, уложил её руку под одеяло, поправил покрывало и устроился в кресле рядом, не в состоянии сомкнуть глаз. Она действительно не могла отключиться. Даже во сне её энергия искала выхода. Ю На ворочалась, бормотала, её пальцы теребили край одеяла. — …закажите фирменные футболки, — чётко и деловито проговорила девушка, лежа на спине с закрытыми глазами. — Да. Для инопланетян. Они будут… играть в футбол. Размер… все XL. У них… пиздецки длинные руки. Хёнджин тихо фыркнул, растирая ладонью лицо. Бред чистой воды. Горькая усмешка не успела сойти с его губ, как её голос изменился. Стал тише, серьёзнее, будто она ведёт важный разговор с невидимым собеседником. — Хван? — произнесла она с лёгким, сонным презрением. — Не-е-ет. Он — нет. Он замер, весь во внимании. Она говорила о нём. Будто с кем-то вела диалог, но вторую сторону, задающую вопросы, услышать он не мог. — А я бы? — продолжила она, и в голосе прозвучала усталая решимость. — Да никогда. Проще… самой потерять всё. Чем дать это сделать ему. Его глаза расширились, а брови сдвинулись. Он, конечно, мог упускать какой-то более очевидный контекст… Но… «Проще самой потерять всё, чем дать это сделать ему». Что «всё»? Карьеру? Репутацию? Разум, как сегодня? И что значит «дать сделать»? Он чувствовал, как его мозг чешется, будто ответ где-то тут, прямо перед ним, но идиотский мозг не может его уловить, как пальцами рыбку из аквариума. Ю На перевернулась на бок, лицом к нему, но глаза были закрыты. Её брови слегка нахмурились, будто во сне она решала сложную задачу. — …сказали «или я, или его карьера». Ну вообще хуйня вопрос, реально. Я-то без вопросов могу и другую найти, да хоть тренером инопланетян. А он? Всю жизнь на свою положил. Его потом не вернёшь, если сломают. Лучше уйти… самой. Пусть ненавидит. Он вскочил с кресла. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Он стоял над ней, как ребенок, перехвативший шпионский код по радио, глядя на её спящее, искажённое внутренней борьбой лицо. Это был не просто бред. Это была правда, вывернутая наизнанку сном и химией. Кто сказал? JYP? Те самые теневики? Шантаж. Её заставляли выбирать: бросить его, или их уничтожат профессионально. И она… она выбрала уйти. Сделать вид, что это её решение. Гордая идиотка. Вся его картина мира перевернулась. Он думал, их разлука основывалась на её страхе перед будущем, перед их карьерами. Частично, конечно, да, но… Возможно, это была даже не попытка спасти его, а её собственная, отчаянная игра против тех, кто вынудил её сделать этот выбор. Чтобы вернуть себе контроль. Или чтобы отомстить. Он опустился на колени рядом с кроватью, его рука сама потянулась к её щеке, но остановилась в сантиметре. — Ю На… — прошептал он. — Что ты натворила? Что ты задумала одна? Она не ответила. Её сон снова сменился. Теперь она улыбалась, бормоча что-то неразборчивое про «синих бабочек на стеклянной двери». Он отполз обратно в кресло, потерянно уставившись в одну точку и закусил до крови губу. Вина, которую он чувствовал за эту ночь, мгновенно умножилась на сто. Он не просто подверг её опасности сегодня. Из-за него её загнали в угол ещё тогда. Из-за него она приняла решение уйти, взяв всю вину на себя. И кто из них ещё бо́льший идиот, получается? И теперь у него была новая миссия. Не просто защитить её. Узнать правду. Кто шантажировал её? JYP? Или те же люди, что шантажируют его? Пока Хёнджин метался в мыслях и догадках, барахтаясь, как ребенок в воде, Ю На лишь изредка вздрагивала во сне, бормоча несуразицу. Потом снова зашевелилась, повернулась на бок, прижав к груди подушку. — …а инопланетянам ещё нужны бутсы… — пробормотала она сонно. И спустя пару мгновений она продолжила. Негромко, задумчиво, как будто она про себя размышляет над сложной, но простой задачей. — А что мне задумывать-то?.. А чего мне терять… — она сделала паузу, и в этой паузе был весь её сонный, химически-честный мир. — …только Джинни. Слова повисли в воздухе, в который раз потрясая Хвана. Он думал, что уже ничего не способно вывести его из себя, но каждый раз обнаруживал новый проход в этой кроличьей норе. Она его слышала? Она может отвечать? Это работает в обе стороны, а не только как перехваченный сигнал? — Вот и задумала то, что задумалось. Хёнджин сидел, превратившись в статую. Его собственный вопрос вернулся к нему, обернувшись не логическим объяснением, а эмоциональной аксиомой её вселенной. В её сонной, исковерканной логике всё было до невозможного просто: у неё был он. И это было всё, что у неё было на кону. Не карьера, не репутация, даже не безопасность. И любое её «задумала» — будь то уход, чтобы спасти его, или проникновение в логово, чтобы отомстить за него, — вытекало из этой одной, непреложной истины. Вся его ярость, всё его чувство вины, весь страх — всё это вдруг схлопнулось в одну точку в груди, тяжёлую, горячую и невыносимую, будто на него положили блин в 50 килограмм. Хван закрыл лицо руками, локтями уперевшись в колени, пытаясь переварить сказанное. Она отдала за него всё, что имела, потому что в её системе ценностей он и был этим «всем». А он… он подарил ей ночь химического кошмара. Он был и причиной её жертвы, и орудием её пытки. Больше никаких полумер. Больше никаких одиночных игр. Он найдёт тех, кто шантажировал её. Он сокрушит тех, кто использует его. И он сделает это не ради мести или спасения своей карьеры. А ради того, чтобы вернуть ей то единственное, что, как она во сне решила, у неё было — его, станет лучшей версией себя, какую она заслуживает. Потом она тихо посмеялась. Смешок был коротким, почти игривым. — А этот прикол… выпить кофе? — Она явно имела в виду тот самый отравленный напиток. — Хуйня вопрос, надо будет — ещё хоть литр выпью, не проблема. Зато ему фору для действий дам. Её тон был таким… бытовым. Как будто она говорила о том, чтобы вынести мусор или оплатить счёт. Она даже не считала это жертвой. Для неё это было логичным, почти удобным решением: выпить яд — получить отсрочку для него. Простая сделка с абсолютно понятными правилами и превосходством по знанию. Когда тебе наступают на пятки и готовятся перехватить управление игрой, это выглядело в её голове, как единственный подходящий план, чтобы оторваться, шагнуть вперёд. Чтобы потом можно было найти место для более опасного манёвра. — …И вообще, и интересно же было. Когда бы я ещё так попробовала… а он и так в гадюшнике, и это всё, что я могу. Она не просто терпела, а умудрялась находить в этом свой смысл, свою роль, своё место. Пока он «извивался» в своей игре с теневиками, она «помогала», хоть и узнала, что они роют в одном направлении, не так давно. И даже получала от этого извращённое удовлетворение — чувство нужности, партнёрства в аду. Всё чувство вины в Хёнджине испарилось, заменяясь новым, острым ужасом, которого он ещё не испытывал ранее. Даже при новости о работорговле, при играх с собственной безопасностью. Она была не хрупким существом, которое он едва не сломал. Она была титаном, который добровольно ложился под колесницу, чтобы та не раздавила его, и при этом умудрялась находить в этом кайф. Он сел прямо перед её кроватью, кладя подбородок на край матраса и наблюдая за мельчайшими изменениями на её лице. Хван думал, что защищает её. Рассчитывал на это. А она… она вела свою собственную, молчаливую войну на его же поле. Его рука дрогнула, и он коснулся её щеки. У Ю Ны определенно был жар, но не такой сильный. Значит, просто организм борется с этой гадостью, выводит её из себя. — Что же ты за чудище такое… — прошептал с горькой усмешкой он, и в его голосе не было осуждения. — Не боишься совсем. На голову поехавшая. Он понял сейчас одну простую и страшную вещь: с ней нельзя было обращаться как с хрупкой фарфоровой куклой, которую нужно прятать в шкаф. Она была союзником, равным по силе духа, но с совершенно другими, пугающими методами. И если он будет продолжать пытаться спасать её в одиночку, он только толкнёт её на новую жертву, которую она примет с той же лёгкостью и с той же улыбкой. — Сам такой… — пробормотала она, бессознательно сворачиваясь колачиком поближе к нему. Ещё несколько минут редкий проявлений эмоций на лице, и на ночь Ю На уснула окончательно.

***

Первым пришло сознание тела. Оно было тяжёлым, чужим, будто его набили ватой и свинцом, а потом сверху щедро смочили липким керосином. Каждая мышца отзывалась глухой, ноющей болью, как после марафона, которого она даже не бежала. Голова была не просто больной — она была пустой и гудевшей одновременно, как ракушка, в которую беспрерывно кто-то выл в попытке вызвать Ктулху. Шевельнуться было невозможно. Даже мысль об этом вызывала волну тошноты и полное отсутствие сил. Воля испарилась вместе с химической эйфорией. И вот после этого пришло сознание места. Она была в своей постели. Не на полу, где уснула. Не могла же она не помнить, как ходила? Куда тогда она ещё ходила?.. Или кто-то её перенёс. До боли знакомый запах одеколона бил в нос, но было не понятно, это иллюзия или реальность. И только потом она медленно, с огромным усилием, разлепила веки. Свет из окна резал глаза, заставляя зажмуриться. Она снова открыла их, уже щелями, и сквозь туман в голове сфокусировалась на фигуре в кресле рядом с кроватью. Хёнджин. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел на неё. Не спал. Лучше бы спал. Он просто сидел и смотрел. Его лицо было бледным, с тенями под глазами, но взгляд… взгляд был ясным и напряжённым. Полным такого сложного сплава эмоций, что Ю Не захотелось прикрыть свое лицо рукой и стыдливо отвернуться, лишь бы он так не пялился. Но сил не было. Хван увидел, как её глаза открылись, как в них промелькнула сначала пустота, потом недоумение, а затем — шок от его присутствия. Ю На попыталась приподняться на локтях, но тело отказалось от подобных игрищ. Всё, что она смогла — это слабо дёрнуть головой, и волна тошноты и головокружения заставила её снова упасть на подушку. Девушка лежала, задыхаясь, чувствуя, как горячий, липкий пот покрывает всё её тело, пропитывая пижаму, а лёгким тяжело полностью разжаться. Губы были сухими и потрескавшимися, язык прилип к нёбу. Сушняк был таким, что казалось, она неделю провела в пустыне или без остановки глушила абсент всю ночь. Её губы шевельнулись, но звук не шёл. Она сглотнула, и это было больно. — Ты… — хриплый, сдавленный звук, больше похожий на скрип, вырвался наруху. — Как… ты здесь?.. Что… — она не смогла договорить «что было». Она боялась ответа. — Я приехал ночью, — сказал он тихо, но чётко. Его голос был полон напряжения и, возможно, с лёгкой ноткой осуждения или горечи. — Ты не отвечала. Ю На закрыла глаза, отворачиваясь к стене, не в силах выдержать его допросный взгляд. — Уйди, — простонала хрипло она в подушку, и в голосе была не злость, а бесконечная, унизительная слабость. Узнавать, что произошло, было страшно и не особо сейчас и хотелось, а чувствовать, как его взгляд прожигает её, пока Ю Ну мутит, было даже стыдно. Но Хван и не собирался уходить, наблюдая с опаской и концентрированной тревогой, как она сжалась, как дрожат её ресницы, как по шее стекает пот. Он вышел из комнаты, чтобы вернуться с бутылкой воды и аптечкой, садясь на край кровати. — Пей, — сказал он тихо, поднося открытую бутылку к её губам. Она попыталась. Сделала крошечный глоток. Холодная жидкость ударила в воспалённое горло, вызвав спазм и словно проходясь по открытым ранам. Она закашлялась, вода выплеснулась на подбородок и шею. Кашель отдался болью по рёбрам и плечам, словно сжимая тело и приглашая к сие мероприятию и тошноту, ибо пищевод сжимался вместе со всем телом. Она простонала, откинувшись на подушку, сжавшись от бессилия. Не так уж и хотелось теперь этой воды. Хёнджин не сказал ни слова. Он отставил бутылку, взял ватный диск, смочил его и осторожно начал проводить им по её потрескавшимся губам. Раз, другой. Смачивая, давая влаге впитываться. Потом взял чистое, мягкое полотенце и промокнул ей лоб, виски, шею, убирая липкий, холодный пот. Ю На лишь молча наблюдала за ним, пытаясь считать эмоции по его лицу. Оно было сосредоточенным, почти суровым в своей задаче. Но в глазах… в глазах была какая-то глубокая буря. Его мир действительно перевернулся. И это читалось в каждом его движении, в том, как он избегал её взгляда, но при этом так старательно ухаживал. Когда он закончил и отложил полотенце, она набрала воздуха. Голос всё ещё был хриплым, но чуть более внятным. — Хёнджин… — позвала она. Он поднял на неё глаза. Встретил её взгляд. — Что… что было? Когда ты приехал? — она выдохнула. — Я… не помню. Она видела, как его челюсть напряглась. Как он отвел взгляд, разглядывая узор на её одеяле. Он пытался подбирать слова. Хотелось спросить её о многом, что ему довелось узнать этой ночью, но и выпаливать это всё сейчас тоже было не совсем подходяще. — Ты была… не здесь, — начал он медленно. — Ты много говорила и всячески уговаривала себя не отправиться в путешествие. Когда я приехал, ты уснула на полу. Я… перенёс тебя сюда. Он умолчал о содержании её речей. О её признаниях. О том, что она во сне называла его «любовью моей». О том, как она сказала, что выпила бы этот кофе ещё сто раз. — Это и я помню, — хмуро вскинула бровь Ю На. Но его взгляд не был похож на выражение человека, пережившего только это. Наверняка было что-то и ещё, или он всю ночь гнал свои мысли по кругу, от того и столь задумчивый и напряжённый. Додумал что-то или она всё же помнит не всё?.. — Что ещё я говорила? Он снова посмотрел на неё. В его взгляде была не жалость, а что-то тяжёлое, почти что уважение, смешанное с болью. — Всё подряд. Про инопланетян. Про… — он сделал паузу, — про меня. Много про меня. Он не стал уточнять. Ю На медленно, словно понимая о произошедшей осечке, поджала сухие губы. Ещё бы она, блять, о нём не говорила, это был тот человек, что не вылезал из её мыслей уже очень-очень долго. Вопрос был в другом — как много он услышал и сколь многому поверил? Она закрыла глаза, чувствуя, как жар стыда разливается по её щекам, смешиваясь с жаром отходняка. — Не «всё подряд». Конкретно. Что именно я сказала? Про тебя. Он выдержал её взгляд, напряжённо перебирая в голове, что ответить на это. — Про родинку. У меня на рёбрах. — После того, как ты приехал, не по телефону, — поморщила носик Ю На, тут же прерывая. Ей и без того было стыдно за те идиотские и совершенно поверхностные подкаты, что она несла по телефону, и снова слушать об этом не особо хотелось. — Что… что проще самой потерять всё, чем дать это сделать мне. Её дыхание сперлось. Не нужно было быть великим Шерлоком, чтобы понять общий контекст. С некой смесью сомнения, страха и брезгливости Ю На глянула на парня, мысленно молясь, чтобы он не стал развивать эту фразу и искать в ней психопатологическую подпорку. — Кто сказал «или ты, или моя карьера»? — спросил он уже не в ответ, а перехватив инициативу. Его голос был тихим, но в нём не было места для лжи. Она замерла, вытаращив на него глаза. Ю На не могла поверить, что её развязавшийся язык выдал и это. Нет, оно-то, конечно, естественно, ведь мысль, желание рассказать об этом нюансе возникала каждый раз, как девушка видела Хёнджина, но разумный мозг её всё время останавливал. Во вчерашнем мероприятии мозг ушёл в отключку. И теперь девушке хотелось пойти на попятную, но физически сбежать она не смогла бы. — Это был бред, — выдавила она, но звучало это слабо, даже в её собственных ушах. — Не бред, — парировал он. — Слишком чётко. Слишком логично для твоего… состояния. Тебя шантажировали, Ю На. Из-за меня. И ты решила уйти, чтобы меня прикрыть. Да? Он не спрашивал, а констатировал. Будто это был риторический вопрос. И в его глазах горело не любопытство, а ярость, направленная на тех, кто посмел это сделать, на себя, который допускал подобную возможность в мыслях, но не дал ей должного развития. А Ю На молчала, прикусывая собственный язык, что оказался без костей. Она и раньше об этом молчала, только что бы Хёнджин не пошёл в головной офис устраивать разборки, ведь это могло очень плохо сказаться на его карьере. Но сейчас её молчание было красноречивее любого признания. — И последнее, — он наклонился чуть ближе, и его шёпот был похож на удар хлыстом. — Что за игры ты ведешь, Ю На? В какую из них ты играешь одна, где отравление — это «ничего страшного, даже интересно»? Ты сама себе спасатель, и метод у тебя, прости, пиздец какой идиотский. Теперь она не могла выдержать его взгляд, раскрывать все раскопки и показывать улики было явно выше её сил.

***

Она осталась одна, глядя в потолок. И вдруг из её горла вырвался короткий, хриплый смешок. Это было больно — напряглись мышцы живота, дернулась голова. Его фраза про пиздецкий метод была глотком свежего воздуха в этой пыльной буре, тот самый язык их общения, их колкостей и сарказма, по которому девушка успела неимоверно соскучиться. Она знала, что он не ушёл. Слышала, как он ходит по квартире, как включает воду, как чем-то гремит на кухне. С одной стороны было даже приятно и тепло, что он не оставил её одну… Но вот с другой, она знала, что Хван ждёт развязки разговора, и это напрягали. Когда он снова зашёл, неся тарелку с какой-то пресной, разваренной овсянкой, её взгляд был уже более собранным. Она подняла глаза на него. — Способы у тебя, кстати, не менее изощрённые, — сказала она тихо, её голос уже понемногу окреп, но насколько именно, тестировать Ю На не хотела. — Запутаться в сетях тех же самых людей… это тоже искусство. Тоже своего рода «пиздецкий метод». Только коллективный. Он поставил тарелку на тумбочку и сел в кресло, словно наблюдая за состоянием девушки. — Ты права, — согласился он неожиданно просто. — Мы оба не фонтан. Теперь ты хочешь говорить фактами. Говори. Она откашлялась, собралась с мыслями. Взгляд её был направлен не на него, а куда-то в пространство за его плечом, как будто она читала с невидимой презентации. Всё равно этого разговора уже не избежать, и лучше сейчас, резко одним движением сдёрнуть этот пластырь. — Хорошо. JYP выкупили компромат, где нас сфоткал кто-то, и мне поставили условие. Я прекращаю с тобой любые контакты, и меня переводят на другой проект, с другой группой. Или… — она сделала паузу, но голос не дрогнул, — или нас с тобой просят на выход. Обоих. Она наконец посмотрела на него, чувствуя внезапно появившуюся ясность в голове и твёрдость в голосе, будто лишь произнеся это вслух, Ю На смогла выстроить в голове цепочку. — Твоя карьера — это дело, на которое ты положил всю свою жизнь с детства. Твоя группа, твоя музыка — это не работа, это существование. Увольнение для тебя — это не смена компании. Это крах всего, при том, что у тебя уже были возможности… Ухода из группы. Она перевела взгляд на свои руки, закусывая щёку изнутри. Правда давалась, как расколённое железо по горлу, но внутри, в самой душе, от этого становилось легче, как гора, что потихоньку скатывалась с плеч. — У меня есть накопления. Опыт. Диплом. Если меня уволят, я найду другую работу. В другой компании, в другой сфере. Это будет сложно, но возможно. У меня нет… вселенной, которую можно разрушить одним приказом. Она говорила это всё абсолютно ровно, как будто это самое логичное, к чему она могла прийти. Ни намёка на пафос, на страдание, на жертвенность. — Это была проблема, требовавшая моментального решения. Я приняла решение, которое минимизировало общие потери. Вот и всё. В конце-концов, я ожидала подвоха от отношений с айдолом, и он появился. Она закончила и ждала ответной реакции. Не могла даже предугадать, начнет ли он сейчас спорить, обвинять в самовольном принятии решения, решит ли поехать в головной офис, чтобы показать, с чьего таланта те получают деньги. Но Хёнджин просто сидел, глядя на неё тем же ясным, тяжёлым взглядом. Потом медленно кивнул. — Логично, — сказал он. И в его голосе не было ни сарказма, ни одобрения, и эта загадочность ещё больше сводила с ума. — С профессиональной точки зрения — единственно верный ход. Сохранить более ценный актив. Потом он наклонился вперёд, сложив руки между колен. — Но вот что, Ю На. Это всё — логика, которой ты прикрываешься. Но то, что ты сказала во сне, играет против твоей логики. Проще самой потерять всё, чем сделать это мне? Ты бредила про меня. Про то, что ты не позволишь им меня сломать. И вот этот факт, — он ткнул пальцем в воздух между ними, — этот факт вышибает всю твою безупречную логику к чёрту. Потому что решение было не рациональным. Оно было личным. И, да, жертвенным. Ты можешь сколько угодно оборачивать это в цифры, но я-то слышал, как оно звучит изнутри. Он выдохнул, проводя рукой по лицу. — Я не говорю, что ты сделала неверно. Возможно, это был единственный выход. Я говорю, что хватит врать. Хотя бы друг другу. Ты сделала это не потому, что твоя карьера менее ценна. Ты сделала это потому, что моя — для тебя более ценна. И из-за этого нам теперь надо разбираться не только с теневиками, но и с тем, что кто-то внутри JYP использует наши отношения как рычаг. И с тем, — он посмотрел на тарелку с овсянкой, — что у тебя, судя по всему, есть ещё какие-то свои, очень рискованные планы по «помощи», о которых я даже не догадывался. Ю На смотрела на него немигающим взглядом. Он поднялся, тяжело вздыхая и не намереваясь услышать её ответ в эту же минуту. — Поёшь и поспи. А когда сможешь ходить — мы садимся и составляем полную карту. Всё, что ты знаешь. Всё, что я знаю. Все угрозы. Все долги. И все, блять, невысказанные чувства, которые уже всё равно вылезли наружу. Потому что игра в молчанку и соло-миссии нас обоих почти добили. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Она лежала, глядя на пар от овсянки, и его слова висели в воздухе, как костлявая рука. Ю На медленно потянулась к тарелке и заставила себя проглотить ложку пресной, тёплой каши. Пустой и измученный желудок отозвался протестом, намереваясь устроить разгрузочный день без ложки каллориев, тут же провоцируя и пищевод на подобную авантюру — избавиться от проглоченного содержимого. Тошнота подкатила к горлу немедленно, горячей, кислой волной. Ю На зажмурилась, стиснула зубы и проглотила ком вместе со слюной. Лёгкости не наступило. Стало только хуже — тяжесть, липкий пот, нарастающий озноб. По ощущениям есть два вида тошноты — одно лишь когда хочется, когда плохо и что-то словно сжимает изнутри. А второе, когда стоит лишь высунуть язык и сказать «Э-э», как всё, что внутри точно покатится назад, и ты это чувствуешь не только в груди, но и всем телом, что начинает мелко дрожать, покрываться пупырышками и мелко трястись. Что-что, но вот портить своё постельное бельё и пол не хотелось, точно не здесь и не при Хёнджине. Девушка отодвинула тарелку, с трудом перекинула ноги через край кровати. Пол под босыми ступнями был ледяным. Её тело дрожало, покрывалось мелкими точками, что звались «гусиной кожей», и это был явно второй вариант тошноты, который нужно было сдержать в себе до туалета. Каждый мускул ныл и подрагивал, будто она и правда только что сошла с дистанции ультрамарафона. Ю На встала, держась за спинку кровати. Мир поплыл. Она сделала шаг, потом другой, пошатываясь, как пьяная, по направлению к коридору. Хван не был в комнате, и это дарило маленькое облегчение, настолько маленькое, словно капля в море. Ю На чувствовала, что он всё равно где-то рядом и отчаянно надеялась, что он сделает вид, что ничего не видит. Хёнджин действительно стоял в дверном проёме кухни, прислонившись к косяку. Он видел, как она плетётся, как её плечи напряжены, как она судорожно глотает воздух. Его руки сжались в кулаки от бессилия. Он не бросился к ней, не стал предлагать помощь, ведь прекрасно знал — она этого не примет. Но и уйти ведь не мог, лишь дожидаться момента, когда он действительно понадобится ей. Он видел, как она скрылась в ванной, дверь прикрылась не до конца. Хван слышал приглушённые звуки, в это же время наливая теплую воду и размешивая в ней адсорбент, что полупрозрачными хлопьями тут же заметался по стакану. Потом он отошёл к окну в гостиной, уставившись во двор, давая ей пространство и время, делая вид, что он великий глухой, но ровно до тех пор, пока не позовёт. Через десять долгих минут девушка вышла, держась за косяк. Мир плыл перед глазами серыми волнами, и напряжённое моргание лучше не делало. Она дошла до середины коридора, и её левая ступня запнулась о едва заметный порожек. Пытаясь схватиться рукой за стену и удержаться от плывущего мира, Ю На уже приготовилась к удару о холодный паркет. Удар не пришёл. Вместо этого её поймали. Твёрдо, быстро, без единого слова. Руки Хёнджина обхватили её под грудью и за колени, подхватив на лету, прежде чем она хоть на сантиметр коснулась пола. Он прижал её к себе — её промокшую от пота спину к своей груди, её голову, бессильно откинувшуюся, к своему плечу. Почти, как вечером, только с бо́льшим адреналином. — Всё, — прозвучал у неё над ухом его голос, сдавленный от напряжения, но бесконечно мягкий. — Всё, я тут. Держу. Хван прижал девушку к себе, как будто пытаясь своим теплом остановить её дрожь, которой её било с новой силой. Он чувствовал, как её сердце колотится где-то глубоко, часто-часто, как у пойманной птицы. Он чувствовал запах её пота, лекарств и её шампуня — знакомый и родной, и от этого было ещё больнее, ведь все органы чувств твердили, что это не просто непрекращающийся кошмар, это была часть реальности. Он не понёс её сразу на кровать. Он просто стоял с ней посреди коридора, качая на руках, как ребёнка, прижимая её голову ладонью к своей шее. — Всё кончилось, — шептал он, и его губы касались её волос. — Я не дам упасть. Никогда больше. Прости… прости, что допустил, что довёл до этого. В его голосе была не вина жертвы, а ярость любящего, направленная на самого себя. И нежность, такая острая, что у него самого перехватило дыхание. Потом он медленно, стараясь не трясти, отнёс её обратно, сел с ней на край кровати, продолжая держать на руках, и только потом, как будто с великой неохотой, уложил на подушки, поправив под её головой. Но не отпустил сразу. Одной рукой он продолжал гладить её волосы, отодвинутые со лба, а другой нашёл её холодную, будто бы исхудавшую за эти месцы руку и зажал её между своими ладонями, пытаясь согреть. — Ты не одна, — говорил он, глядя на её бледное, страдальческое лицо. Его глаза были яркими, влажными. — Ты слышишь? Ты не одна в этом. Ни в боли, ни в страхе, ни в… в этой ебанутой готовности жертвовать собой. Я тут. Я всегда тут буду. И мы это пройдём. Вместе. Но ты больше… ты больше не пьёшь никакой гадости. Хоть сейчас ты меня поняла? Он говорил это не как командир, а как человек, у которого на кону самое дорогое, и он готов на всё, чтобы это защитить. Ю На лежала, всё ещё дрожа, но её взгляд, мутный от боли и усталости, стал острым и цепким. Она заставила себя сфокусироваться на его лице, на его глазах, которые были так близко и полны такой мучительной нежности. Хван ждал её ответа на свой «приказ». Ждал покорности, смирения, хотя бы молчаливого согласия. Вместо этого её губы, сухие и потрескавшиеся, медленно растянулись в слабую, но безжалостно хитрую улыбку. Она сжала его руку в ответ. — Хрена с два ты меня остановишь, — выдохнула она, будто мазохистка. — Если будет нужно, не сомневайся, повторю. Она видела, как его глаза расширились от шока, как в них вспыхнула ярость и тут же погасла, разбившись о каменную стену её правды, за чем последовал капитулирующий выдох. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но она не дала, показав, что ещё не закончила. — И знаешь почему? — спросила она, и её голос приобрёл странную, хрупкую твёрдость. Она подняла их сплетённые руки, чтобы он видел, чтобы понимал, среди даже самого страшного кошмара есть кое-что, чего не отнять — надежда. Что после самой темной части ночи всегда будет светлеть. — Потому что я тебя люблю, Хван Хёнджин. Не потому что ты бог или что там я в бреду несла. А потому что ты — это ты. Со всей твоей музыкой, твоим упрямством, твоей глупой попыткой взять всё на себя. Она сказала это просто, будто наконец-то назвала вслух цвет неба или закон тяготения. «Я тебя люблю». И всё. Это просто было. И от того, что это было произнесено вслух, всё же незримо полегчало. Хёнджин застыл. Вся его вселенная, уже перевёрнутая тысячу раз этой ночью, теперь и вовсе распалась на атомы и собралась заново вокруг этих трёх слов. Вся её ярость, её сила, её жертвенность, её безумие — всё это обрело имя. Любовь. Не та, что в дорамах. А та, что способна на всё. На уход, на отравление, на сонные признания и на вот это — прямо здесь, на краю физической пропасти, сказать самое главное, потому что больше нет сил хранить секреты. И самое яркое доказательство фразы «Если любишь — отпусти. Если оно твоё — обязательно вернётся». Слёзы, которые он сдерживал всю ночь, наконец медленно потекли по щекам, скупо и беззвучно. Он даже не собирался их убирать, а просто смотрел на неё, и в его взгляде была вся боль мира и вся его благодарность. — Ты… — его голос сорвался. — Ты сумасшедшая. Совершенно поехавшая. — Да, — согласилась она просто. — Два сапога — пара. Он наклонился и прижал лоб к её плечу, к тому месту, где ткань пижамы была ещё влажной. Внутри Хван разрушался и собирался по новой от этой любви, которая была одновременно его спасением и его величайшим кошмаром. Потому что как теперь жить, зная, что в мире есть существо, которое любит тебя настолько, что готово сгореть за тебя дотла? И как защитить такое существо от самого себя? — Я тебя тоже, — прошептал он в ткань её пижамы, его голос был глухим, полным сдачи. — Но тогда… тогда есть одно правило. Если придётся… то только вместе. Поняла? Услышав ответное признание, девушка улыбнулась, и это была самая искренняя улыбка за последние месяцы её жизни. — Но, между прочим, хоть ты и не бог, я бы встала перед тобой на колени, — с тихим смехом произнесла она в его макушку. Тошнота отступила, а пока она не двигалась, то и боли не было. Вот и стал выходить понемногу её словарный запас, направленный на то, чтобы подколоть и смутить Хёнджина. Тот тихо усмехнулся, фыркнула приглушённо в ткань одежды. — Я знаю, я ведь такой потрясающий, — словно промурлыкал он, крепче обнимая Ю Ну, за что ему тут же прилетел щелбан.