След чернил на бумаге

Тишина в доме была густой, как похлебка, которую я приготовила накануне. Она заполняла комнаты, обволакивала мебель и, казалось, давила на барабанные перепонки. Я сидела в гостиной, на высоком стуле с гнутыми ножками, и смотрела в окно на пыльную улицу. Год. Ровно год, как мы переехали в этот «тихий, уютный городок», как выразился Джейсон, упаковывая наши книги. Год молчаливых обедов, пустых вечеров и такой же пустой постели. Углы моей тетради уже начали загибаться от частого использования. Чернильница стояла рядом, верный союзник в борьбе со скукой и тоской. Я вывела на чистом листе: «Леди Элеонора взглянула на темнеющий лес, и сердце её сжалось не от страха, а от предвкушения. Там, за вековыми соснами, таилась не опасность, а свобода…» Дверь скрипнула, заставив меня вздрогнуть и поставить кляксу на полях. Вошла Барбара Холланд, смахнув с простого шерстяного платья несуществующую пылинку. Её визиты были редкими глотками свежего воздуха в моём затхлом существовании. – Нэнси, здравствуй. Опять в своём мире? – её голос был тихим, мелодичным. – Привет, Барбара. Просто делаю заметки, – я прикрыла ладонью испорченную строку, словно это был постыдный шрам. – Надеюсь, интересные, – она улыбнулась, садясь напротив. Её глаза, добрые и чуть грустные за стёклами очков, обвели комнату – добротную, солидную, бездушную. – Мистер Карвер на работе? – На «работе», – подтвердила я, не скрывая лёгкой иронии. Его «работа» в последнее время заключалась в многочасовых посиделках в конторе местной газеты, где он, по его словам, «налаживал связи» для будущих публикаций. Я знала, что большую часть времени он проводил в соседнем салуне, обсуждая политику с такими же, как он, самодовольными господами. – Что ж, тогда тем более не стоит сидеть в четырёх стенах. Пойдём прогуляемся по Торговой улице? Говорят, у старика Хендерсона появились новые кружева из Европы. Да и просто насладимся осенним теплом. Мысль о выходе за пределы этого дома, где каждый предмет напоминал о выбранной за меня жизни, была сладка. Я кивнула, отложив тетрадь. – Да, пожалуй. Только дай мне накинуть что-нибудь сверху. Торговая улица была неширокой, вымощенной булыжником, по которому цокали копыта лошадей и скрипели колёса повозок. Запахи витали в воздухе слоями: свежий хлеб из пекарни, резкий аромат кожи из мастерской, сладковатая пыль и конский навоз. Женщины в длинных юбках и с корзинками в руках степенно переходили от лавки к лавке. Мужчины в котелках и с тростями важно беседовали на углах. Барбара что-то рассказывала о новом учителе в школе для девочек, но я слушала вполуха. Моё внимание привлекла витрина магазинчика «Всякая всячина». За пыльным стеклом царил приятный хаос: фарфоровые статуэтки соседствовали с ржавыми инструментами, стопки старых книг лежали рядом с коробками пуговиц, а на самом видном месте красовался великолепный, но явно потрёпанный веер из страусиных перьев. – Пойдём посмотрим? – предложила я Барбаре. Внутри пахло старостью, воском и бумагой. За прилавком дремал седой господин в жилете. Мы с Барбарой стали разглядывать безделушки. Я взяла в руки небольшую бронзовую чернильницу в виде совы – тяжёлую, холодную, с потёртостями. В ней была какая-то история. Внезапно дверь распахнулась, впуская поток солнечного света и сквозняк. На пороге стояла женщина. Нет, не женщина – девушка. И она была одета в брюки. Не просто широкие шаровары для велосипеда, а в настоящие мужские брюки из грубого твида, заправленные в высокие, поношенные сапоги. Сверху – простая белая блуза с закатанными по локти рукавами и жилетка. Короткие, светлые волосы беспорядочно торчали во все стороны. В руках она держала разбитую фарфоровую чашку с безвкусным цветочным узором. Моя воспитанная часть, та самая, что сидела глубоко внутри и говорила голосом отца, возмутилась. «Неприлично. Вызывающе. Уродливо», – пронеслось в голове. Но другая часть, та самая, что писала о Леди Элеоноре и тёмном лесе, замерла в изумлённом любопытстве. Девушка уверенно подошла к прилавку и поставила осколки перед хозяином. – Мистер Хендерсон, мне позарез нужен новый сервиз. Желательно без этих ужасных роз. Тот, что остался в доме, настолько тосклив, что моя рука сегодня утром взбунтовалась и совершила акт вандализма, – она говорила быстро, с лёгкой, насмешливой интонацией. Её голос был немного хриплым и невероятно живым. Барбара тронула меня за локоть. – О, это же мисс Бакли. Та самая новая соседка, о которой я тебе рассказывала. Она живёт на окраине с мужем. Она сделала шаг вперёд, и её приветственная улыбка казалась немного нервной. – Мисс Бакли! Добрый день. Та обернулась. Её глаза, голубые и очень внимательные, скользнули по Барбаре, а затем перешли на меня. Взгляд был оценивающим, но не осуждающим. Скорее, заинтересованным. – Мисс Холланд. Здравствуйте. Вот вы как раз кстати. Скажите, у вас хороший вкус. Есть здесь что-нибудь, что не кричит о своём существовании, а просто тихо и достойно выполняет свою функцию? Барбара смутилась. Я же, к своему удивлению, почувствовала желание ответить. – На верхней полке слева, – сказала я, и мой собственный голос прозвучал чересчур формально. – Там стоит сервиз в сине-белых тонах. Греческий узор. Довольно сдержанно. Мисс Бакли повернулась к указанной полке. Её движения были лёгкими, почти танцующими, будто внутри неё играла бодрая, незнакомая мне музыка. – Да, – протянула она, беря в руки чашку. – Это уже лучше. Совсем не то, что этот кошмар. – Она кивнула на осколки. – Спасибо вам, мисс… – Карвер. Нэнси Карвер, – автоматически ответила я. – Нэнси, – повторила она, и моё имя в её устах прозвучало как-то по-новому, не как уменьшительно-ласкательное «Нэнси» от родителей и не как холодное «миссис Кавер» от Джейсона. Просто Нэнси. – Я Робин. Робин Бакли. А это Стив Харрингтон, мой… сосед. Она махнула рукой в сторону двери, где у стойки с трубками и табаком действительно стоял высокий молодой человек с аккуратно уложенными волосами. Он что-то оживлённо обсуждал с мистером Хендерсоном, жестикулируя. Увидев, что мы смотрим на него, он весело помахал нам рукой. Робин в ответ закатила глаза, но в уголке её губ дрогнула улыбка. – Сосед? – уточнила Барбара, слегка нахмурившись. – Ну да, – Робин пожала плечами, и её взгляд снова встретился с моим. В нём мелькнул какой-то огонёк, вызов. – Вместе снимаем дом, вместе спасаемся от скуки. Он отвечает за физический труд и внешнее приличие, я – за интеллектуальное наполнение и поиск хоть каких-то признаков цивилизации. Пока что, – она обвела взглядом магазин, – поиски не увенчались успехом. Но сервиз – это начало. Я не знала, что сказать. Всё в ней было нарушением правил, которые я соблюдала всю жизнь. Но в этом нарушении была такая уверенность, такая… целостность. Она не выглядела несчастной или потерянной. Она выглядела собой. – Вы… недавно в нашем городе? – спросила я, чувствуя, что вопрос банален до идиотизма. – Пару месяцев, – кивнула Робин. – Переехали из Индианы. Искали что-нибудь потише. Что ж, мы определённо нашли тишину. Иногда кажется, что её даже можно потрогать. А вы, Нэнси, давно здесь? – Год, – вырвалось у меня. – Мы с мужем переехали сюда из Чикаго. – Из Чикаго? – брови Робин поползли вверх. – Вот это перемена. Ваш муж, должно быть, сильно жаждет уединения. «Он жаждет, чтобы я была подальше от любопытных глаз и вопросов», – пронеслось у меня в голове. Но вслух я сказала: – Он писатель. Ему нужна спокойная атмосфера для работы. – Писатель? – в голосе Робин зазвучал неподдельный интерес. – Что ж, тогда всё понятно. А вы, Нэнси? Чем занимаетесь в этой «спокойной атмосфере», кроме как спасаете незнакомцев от уродливой посуды? Я ощутила, как щёки слегка загорелись. От прямого вопроса? От её пристального взгляда? – Я… тоже немного пишу. Для себя. – Для себя, – повторила она, и мне показалось, что она уловила ту горечь, которую я сама едва осознавала. – Это, наверное, самое честное писательство. Когда не нужно оглядываться на издателей и публику. Стив окликнул её с порога, показывая на выбранную трубку. Робин вздохнула. – Чтоб, мне пора. Была рада познакомиться, Нэнси. И вам, Барбара. Надеюсь, ещё увидимся. Возможно, вы сможете показать мне другие очаги культуры в этом городке. Она кивнула нам, оплатила сервиз, который мистер Хендерсон бережно упаковал, и вышла, оставив за собой ощущение лёгкого ветра, ворвавшегося в затхлую комнату. Я смотрела, как она и Стив, смеясь над чем-то, пошли вниз по улице. Она шла широко, размашисто, не стараясь ужать свою походку в рамки «женской грации». – Ну что? Я же тебе говорила! – прошептала Барбара, когда дверь закрылась. – Совсем странная. И одевается… Будто специально провоцирует. Хотя, кажется, она неплохая. И говорят, ее... сосед довольно мил. Странная пара. – Да, странная, – согласилась я, всё ещё глядя в пустой проём двери. Странная. Как вспышка яркого, непонятного цвета на чёрно-белой гравюре. Беспокоящая. Притягательная. Когда мы с Барбарой вышли на улицу, солнце уже начало клониться к крышам. Пора было возвращаться. К дому, к тишине, к ожиданию шагов на пороге, которые не несли с собой ничего, кроме разочарования. Мы попрощались с Барбарой на перекрестке. Приближаясь к дому, я машинально сгладила складки на юбке, будто готовилась к инспекции. Тишина, встретившая меня на пороге, была уже знакомой, почти уютной в своей предсказуемости. Джейсон не вернулся. Я вздохнула – не с облегчением, но и не с разочарованием. Это была просто констатация факта, как прогноз погоды. Сова-чернильница, поставленная на письменный стол рядом с моими тетрадями, казалась единственным новым элементом в капсуле застывшего времени. Я провела пальцем по холодному бронзовому оперению. «Беспокоящая. Притягательная», – пронеслось в голове, но я отогнала эти мысли. Это было глупо. Мисс Бакли – эксцентричная особа, не более. Прогрессивные взгляды, странные манеры… В Чикаго таких становилось всё больше, особенно в литературных кругах, куда Джейсон иногда заглядывал за «материалом». Я всегда наблюдала за ними со смесью любопытства и строгого неодобрения, внушённого отцом. «Разрушители основ, Нэнси. Опасные мечтатели». Я открыла тетрадь. Леди Элеонора замерла на краю леса, и я сама не знала, что ждёт её в чаще. Слова не шли. Вместо них перед глазами стоял образ: блуза с закатанными рукавами, решительный взгляд, осколки безвкусного фарфора. «Моя рука взбунтовалась…» Вдохновение не посетило меня, как впрочем бывало часто в последнее время. Скоро вернётся Джейсон, и потребует подать ужин с бутылкой спиртного. Я встала, убрала блокнот в ящик стола и спустилась на кухню. Следующий день в этом доме ничем не отличался от предыдущих. За исключением раннего стука в дверь. За дверью стояла Барбара. Было непривычно видеть ее в столь раннее время. – Нэнси, привет! Прости, что беспокою тебя. Я просто… мне нужно было с кем-то поговорить. – Конечно, садись. Что случилось? – Я только что встретила мисс Бакли – Робин, – начала Барбара, опускаясь на краешек дивана. – Она вощвращалась домой, а я как раз шла от миссис Дрисколл… Мы разговорились. О, Нэнси, она такая… необычная. – Это мы уже установили, – я села напротив, стараясь, чтобы в голосе не звучало ничего, кроме дружеского участия. – Она спрашивала о городе, о людях. Потом разговор как-то сам перешёл на библиотеку. Ты знаешь, я помогаю там иногда каталогизировать новые поступления. И она так оживилась! Спросила, есть ли у нас что-то кроме классики и религиозных трактатов. Упомянула каких-то авторов… Волстоункрафт, Олифант. Говорила о важности женского взгляда в литературе, о том, что истории должны рассказывать не только о подвигах мужчин, но и о внутреннем мире женщин, об их борьбе. И не только в рамках семьи и брака! Барбара говорила быстро, её щёки порозовели. – Она сказала, что образование для женщин – не прихоть, а необходимость. Что мы можем быть не просто жёнами и матерями, но и учителями, писательницами, учёными даже! Что у нас должно быть право голоса, право распоряжаться собственным имуществом, собственными телами… – Барбара понизила голос до шёпота, оглянувшись, будто боясь, что её услышат стены. – Это же… это же почти бунтарство, Нэнси. Во мне что-то ёкнуло. Не страх, а странное, щемящее чувство. Как будто кто-то назвал вслух то, о чём я боялась даже думать в самых сокровенных уголках души. – Барбара, будь осторожна, – сказала я автоматически, голосом матери, голосом отца. – Такие речи… Они могут навлечь на тебя неприятности. Ты знаешь, как к этому относятся. – Знаю, – Барбара кивнула, но в её глазах горел непривычный огонёк. – Но ведь она не призывает к насилию. Она просто… говорит. И в её словах есть смысл. Когда я училась в пансионе, я много мечтала. Я хотела изучать ботанику. Я горела этим! А потом… потом всё как-то само собой сложилось иначе. «Само собой». Удобная фраза, чтобы списать всё на волю провидения, а не на решимость отцов и ожидания общества. – Мир устроен определённым образом, Барбара, – произнесла я, и слова казались безвкусными, как пережёванная бумага. – У каждого своя роль. Наши мужья обеспечивают нас, защищают… – А если они не обеспечивают? Или не защищают, а колечат? – вырвалось у Барбары, и она тут же смутилась, потупив взгляд. – Прости. Я не о твоём муже, конечно. Просто… общие рассуждения. Мы помолчали. Утренее солнце баловало теплым и ярким светом сквозь дорогие шторы. – И что же ты ответила мисс Бакли? – спросила я наконец. – Я пригласила её завтра в библиотеку. Показать новые каталоги. Она согласилась. – Барбара посмотрела на меня, и в её взгляде читалась неуверенная просьба. – Ты… ты не хотела бы присоединиться? Она спрашивала о тебе. Сказала, что вы, кажется, нашли общий язык в вопросах эстетики сервизов. Уголки моих губ дрогнули. «Общий язык». – Я не знаю, Барбара. У меня много дел по дому. – Нэнси, пожалуйста. Мне было бы спокойнее, если бы ты была рядом. Она такая… яркая. Иногда я просто не знаю, что ей ответить. В этом была правда. Барбара была доброй, умной, но застенчивой. Прямота Робин Бакли могла её смутить, поставить в неловкое положение. – Хорошо, – сказала я после паузы. – Я приду. Ненадолго. Лицо Барбары просияло. Мы поговорили ещё несколько минут о пустяках, и она ушла, пообещав зайти за мной завтра после полудня. Я осталась одна. «Бунтарство». «Право на собственное тело». «Женский взгляд». Слова висели в воздухе, жужжа, как назойливые мухи. Я подошла к своему письменному столу, к тетради. Леди Элеонора по-прежнему стояла на пороге леса. Но теперь я смотрела на неё иначе. Что, если лес – это не метафора опасности, а метафора выбора? Выбора, который ей, как и мне, никогда не предлагали? День пролетел в уборке и готовке. Я не заметила, как наступили сумерки. Мои мысли все время возвращались то к Элеоноре, то к мисс Бакли. Наконец покончив с делами я села за письменный стол. Но неуспела я написать и строчки, как внизу хлопнула дверь. Тяжёлые, размашистые шаги. Джейсон. Я быстро закрыла тетрадь, встала, приняв привычную, бесстрастную позу. Он появился в дверях гостиной, снимая пальто. От него пахло дымом сигар и виски. – Нэнси, – кивнул он, его взгляд скользнул по мне без интереса. – Что на ужин? – Курица, – коротко ответила я. – Хорошо. Мне нужно поработать. Принеси в кабинет. Он удалился, не дожидаясь ответа. «Поработать». Значит, принёс правки от издательства к последней рукописи. Моей рукописи. После того, как мой дорогой муж нашел во мне талант, все мое, стало его. Его восторг тогда был искренним. «Нэнси, дорогая, это же гениально! Такая глубина, такие психологические портреты! Ты просто обязана позволить мне издать это под моим именем. Поверь, так будет лучше. Для тебя, для нас». А я поверила. Потому что в его словах звучало признание. Потому что мысль о том, что мои истории увидят свет, пусть и под чужим именем, была сладка. Потому что я надеялась, что это сблизит нас. Я надеялась зря. Успех его – моей – последней книги, «Тени прошлого», сделал его лишь более подозрительным и раздражительным. Он стал бояться, что правда откроется. Что кто-то начнет задавать вопросы, на которые я не побоюсь дать ответы. Отсюда и этот переезд в глушь, подальше от любопытных глаз чикагских литераторов. Я спустилась на кухню, механически выполняя свои обязанности. Мысленно я уже была в библиотеке. Что надену? Свое самое строгое тёмно-синее платье. И шляпку с минималистичными украшениями. Нужно выглядеть соответствующе. Не подавать вида. Но внутри что-то ёрзало, маленький, непослушный комочек возбуждения. Завтра. Завтра я снова увижу ту странную девушку в брюках, которая говорила о вещах, о которых мы с Барбарой шептались лишь в самые отчаянные моменты. Девушку, которая разбила чашку просто потому, что та была уродливой. Пока я накрывала на стол в кабинете, Джейсон, развалившись в кресле, что-то бормотал себе под нос, листая свежий номер местной газеты. – Слышал, к нам в городок заселились новые люди, – бросил он, не глядя на меня. – Мистер Харрингтон и его жена, кажется. – Да, – равнодушно ответила я, расставляя столовые приборы. – Мисс Бакли. Я её видела сегодня. – Бакли? – он хмыкнул. – Говорят, она в костюме, как у конюха. И ведёт себя, как кавалер. Стыд и срам. Харрингтону стоило бы держать её в узде. Такие особы позорят не только себя, но и тех, кто их терпит рядом. Кровь ударила мне в виски. Я сжала ручку ножа так, что костяшки пальцев побелели. – Она показалась… образованной, – осторожно сказала я. – Образованной? – Джейсон отложил газету и наконец посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, неодобрительным. – Нэнси, дорогая, не дай себя обмануть развязными манерами. Образование не делает женщину умнее, оно только портит её характер, порождает ненужные амбиции. Настоящее предназначение женщины – в другом. И такие, как эта Бакли, лишь сеют смуту. Держись от неё подальше. Мы не хотим, чтобы о нас сплетничали. «Мы». Всегда это «мы», которое значило только его. – Я просто сопровождаю Барбару, – ответила я, опуская глаза. – Она побаивается новой знакомой. – Барбара Холланд – благоразумная девушка из хорошей семьи. Ей и вправду не стоит связываться со всяким сбродом, – проворчал Джейсон, возвращаясь к газете. – Кончай свои дела и оставь меня. У меня работа. Я вышла, тихо прикрыв дверь. В столовой, за своим холодным ужином, я думала не об оскорблениях в свой адрес – к ним я привыкла, – а об оскорблении в адрес Робин. «Сброд». «Позор». За что? За брюки? За прямые речи? За то, что она осмелилась быть не такой, как все? И в ту же секунду я поймала себя на мысли, что защищаю её. Внутренне защищаю. Всего одна мимолётная встреча, несколько фраз – и уже эта странная солидарность. Перед сном я открыла тетрадь. И написала: «Леди Элеонора сделала шаг в лес. Ветви сомкнулись за её спиной, отрезав путь к ухоженным садам и высоким стенам поместья. Она не знала, что ждёт её впереди. Но впервые за долгие годы она не чувствовала страха. Она чувствовала лишь биение собственного сердца, гулкое и ясное, как колокол. И этого было достаточно». Я задула свечу. В темноте образ Робин Бакли стоял перед глазами ярче, чем образ Леди Элеоноры. Завтра. Завтра я увижу, настоящая ли эта колокольня, или просто мираж.

***

Солнечный свет, проникавший сквозь высокие окна библиотеки, казался особенно густым, золотистым, будто подкрашенным пылью с тысяч переплётов. Тишина здесь была иной, не гнетущей, а почти святой, насыщенной запахом старых страниц и воска для полов. Я шла рядом с Барбарой, стараясь не отставать и не проявлять излишней торопливости. Робин уже ждала нас у тяжёлых дубовых дверей. На ней снова были брюки, но сегодня они сочетались с просторной рубашкой в мелкую синюю полоску и коротким пиджаком. Она стояла, заложив руки в карманы, и изучала вывеску, словно видедела в ней что-то забавное. Увидев нас, её лицо озарилось лёгкой, открытой улыбкой. – Нэнси, Барбара! Вы пришли. Прекрасно. Я уже боялась, что моё неугомонное любопытство останется неутолённым. – Мы не опаздали? – спросила Барбара, слегка запыхавшись. – Совсем нет. Я пришла рано. Люблю наблюдать, как просыпается город, – ответила Робин и открыла дверь, пропуская нас вперёд. Внутри царил полумрак и прохлада. За стойкой сидела пожилая миссис Глинн, строгая хранительница этого царства, и вязала что-то бесконечное. Она кивнула Барбаре, внимательно оглядела меня и на несколько секунд дольше задержала взгляд на Робин, на её брюках. Её тонкие губы сложились в едва заметную, но красноречивую гримасу неодобрения. Робин ответила ей самой безмятежной улыбкой, словно не заметив ничего. – Пожалуйста, Робин, – прошептала Барбара, указывая на стеллажи в глубине зала. – Новые поступления вот там. В основном классика, конечно, но есть и кое-что… Мы двинулись меж высоких полок. Робин шла быстро, её пальцы легонько скользили по корешкам книг, будто она читала их историю на ощупь. Она то и дело останавливалась, вытаскивала том, пролистывала, что-то бормоча себе под нос: «Да, это… Нет, это уже читала… О, а это интересно!» Я наблюдала за ней, забыв на время о своих предубеждениях. В её движениях было что-то хищное, но в хорошем смысле – охотничье. Она искала добычу, и добычей этой были идеи. – Смотрите, – она протянула мне довольно потрёпанный томик. – Мэри Шелли. «Франкенштейн». Это должно вам понравиться. Тут не только про чудовище, тут про ответственность творца, про отверженность. И написано женщиной, представьте себе. Я взяла книгу. Кожа переплёта была тёплой от её рук. – Я… слышала о ней, – осторожно сказала я. – Но не читала. Говорят, мрачно. – Жизнь бывает мрачной, – парировала Робин. – Зато честной. Или вот, – она снова нырнула к полке. – Джордж Элиот. На самом деле Мэри Энн Эванс. Ей пришлось взять мужской псевдоним, чтобы её воспринимали всерьёз. Смешно, не правда ли? Талант должен быть бесполым. «Должен быть бесполым». Моё сердце сделало странный, неровный прыжок. Я перевела взгляд на Барбару. Та смотрела на Робин с тем же заворожённым выражением, что и я. – Вы много читали, мисс Бакли, – заметила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Робин, пожалуйста. И да, книги были моим спасением. Особенно в те времена, когда мир вокруг казался слишком узким и глупым, – она обернулась к нам, и в её глазах светилась какая-то внутренняя усмешка. – А вы, Нэнси? Что вы любите читать? Кроме… сервизных каталогов. Я почувствовала, как щёки начинают гореть. – Разное. Исторические романы. Что-нибудь с хорошим сюжетом. – Сюжет – это хорошо. Но психология персонажей – лучше, – уверенно заявила Робин. – Вот, например, – она повела нас к другому стеллажу, где стояли более новые книги. – Современные авторы. О, смотрите-ка. Она протянула руку и провела пальцем по нескольким корешкам. И остановилась. Моё дыхание перехватило. На корешках золотом были вытеснены буквы: «Дж. Карвер». – Ваш супруг, если не ошибаюсь? – Робин повернула ко мне голову. Её взгляд был внимательным, изучающим. – Я видела его имя в газетах. Довольно популярный автор. «Тени прошлого» сейчас нарасхват, кажется. – Да, – прошепелявила я. Горло внезапно пересохло. – Это он. – И как вам это? – Робин вытащила единственную книгу с его именем, что стояла на полке. Должно быть, остальное уже кто-то забрал. В руках Робин была его – нет, моя – предыдущая книга, «Обманчивое спокойствие». – Быть женой знаменитого писателя. Наверное, вы его первая читательница и критик? Барбара тоже проявила интерес к этой теме. Мы никого не обсуждали успех книг Джейсона. Я собрала всё своё самообладание. – Джейсон… довольно скрытен в отношении своей работы. Предпочитает показывать уже готовый результат. – Понимаю, – кивнула Робин, листая страницы. Её брови слегка приподнялись. – Интересный стиль. Очень… детальный. Чувствуется тонкое понимание женской психологии. Особенно для мужского пера. Она посмотрела прямо на меня. В её голубых глазах читался не вызов, а чистый, неподдельный интерес. – Он очень наблюдателен, – выпалила я, чувствуя себя предательницей. Предательницей самой себя. – Должен быть, – Робин снова уткнулась в книгу, пробегая глазами по абзацу. – Вот, послушайте: «Её одиночество не было пустым местом; оно было активной, дышащей субстанцией, что заполняла комнату, давила на виски, шептала на ухо старые, горькие истины о том, что выборов не было, а были лишь акты смирения». Сильно написано. Мир поплыл у меня перед глазами. Это были мои слова. Слово в слово. Я помнила, как выводила их поздней ночью, когда в доме стояла такая тишина, что действительно можно было услышать шепот собственного отчаяния. – Я… мне нужно присесть, – тихо сказала я. – О, прости, Нэнси! – Барбара мгновенно оказалась рядом, поддерживая меня под локоть. – Ты побледнела. Это, наверное, духота. Робин закрыла книгу. Её выражение стало мгновенно серьёзным, участливым. – Моя вина. Завлеклась. Давайте сядем у окна. Мы устроились на жестком диванчике в одном из библиотечных закоулков. Робин не выпускала книгу Карвера из рук. – Вы знаете, Нэнси, – начала она, глядя не на меня, а на золотые буквы на обложке, – я много думала после нашей вчерашней встречи. О писательстве. О том, как важно иметь голос. Свой собственный голос. А не быть… эхом. Я не ответила. Я боялась, что если открою рот, из него вырвется правда. Или рыдания. – Мне очень хочется прочесть его работы, – продолжила Робин, и теперь её взгляд снова встретился с моим. Он был тёплым, каким-то обволакивающим. – Не одолжите ли вы мне пару экземпляров? Или, если не хотите расставаться с книгами из домашней библиотеки, подскажете, где можно купить? Прямота её просьбы обезоружила. Она не кокетничала, не играла в светские игры. Она просто хотела прочесть книгу. – Я… у нас есть несколько экземпляров дома, – с трудом выдавила я. – Джейсон получает от издателя. Я могу одолжить вам. – Было бы чудесно! – лицо Робин озарила искренняя, радостная улыбка. – Я верну, как только прочту. Обещаю, без загибов уголков. Барбара, кажется, немного успокоилась, видя, что я пришла в себя. – Мисс Б… Робин, вы так много знаете о литературе. Вы сами никогда не пробовали писать? Робин рассмеялась, коротко и немного горько. – О, я исписала тонны дешёвой бумаги в юности. Стихи, эссе, даже начало романа. Но мой отец сжёг всё это в печке, когда обнаружил. Сказал, что женщине не пристало заниматься такими глупостями, что её дело – выйти замуж и рожать детей. После этого… как-то отпало желание. В её голосе не было жалости к себе. Была лишь констатация факта, но от этого история звучала ещё ужаснее. – Это ужасно, – прошептала Барбара. – Да, – согласилась Робин. – Но, знаете, огонь не может уничтожить идеи. Они, как сорняки, прорастают снова. В другой форме. Вот я, например, нашла другой выход – учить языкам. Французскому. Это тоже способ передавать мысли, пусть и чужие. А иногда через чужие слова проговариваешь свои. Леди Элеонора в моём воображении наконец-то двинулась с места. Она не пошла по тропинке, а свернула в самую чащу, где не было путей, проложенных кем-то до неё. Ветви царапали её платье, корни цеплялись за ноги, но она шла. Потому что тишина леса была честнее тишины садов. – Я принесу вам книги завтра, – сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. – Давайте встретимся возле «Всякой всячины». После полудня вам подойдёт? – Да, – кивнула Робин. – У меня урок у Синклеров по утрам, а после обеда я обычно вольная птица... Спасибо вам, Нэнси. Мы пробыли в библиотеке ещё с час. Робин выбрала себе «Франкенштейна» и сборник эссе какой-то радикальной, как шепнула Барбара, суфражистки. На прощание у дверей Робин снова улыбнулась мне, и на этот раз её улыбка показалась мне не просто дружелюбной, а… понимающей. – До завтра, Нэнси. На обратном пути Барбара болтала о смелости Робин, о её уме, но я почти не слышала её. Во мне бушевал ураган. Она будет читать мои слова. Мои настоящие, выстраданные слова, приписанные Джейсону. Что она подумает? Увидит ли она ту самую «психологию», которую заметила? Задаст ли вопросы? Дома меня ждала записка от Джейсона: «Уехал по делам в соседний город. Вернусь завтра к вечеру. Не жди». Обычно такие записки вызывали во мне лишь досаду. Сегодня я почувствовала облегчение. У меня было время. Время собраться с мыслями. Время выбрать, какие книги отдать Робин. И главное – время написать. Я заперлась в гостиной, достала свою тетрадь. «Леди Элеонора шла по лесу. Она заблудилась, но паники не было. Было любопытство. Она нашла ручей и последовала за ним, потому что вода, даже в самом тёмном лесу, всегда ищет путь.» Я писала быстро, почти не отрывая пера. О том, как Элеонора наткнулась на заброшенную хижину. Не уютный домик лесника, а именно хижину, с покосившейся дверью и заросшим крапивой порогом. Место, отвергнутое людьми. И она решила зайти внутрь. «Страх сменился странным спокойствием. Здесь не было ничьих ожиданий. Ни зеркал, чтобы оценивать свой наряд. Ни расписания обедов. Только пыль, паутина и тихий шелест листьев за окном. Она сняла перчатки — дорогие, кружевные, символ всего, от чего бежала — и положила их на грубый деревянный стол. Под ними стол не стал изящнее. Но и перчатки не выглядели больше принадлежностью к иному миру. Они были просто куском ткани. Как и она сама, сбросившая слои условностей, была теперь просто женщиной в заброшенной хижине. И в этой простоте была бездна возможностей». Я откинулась на спинку стула. Завтра. Завтра я отнесу Робин книги Джейсона Карвера. А вместе с ними, сама того не желая, отнесу ей кусочек своей души, запечатанный под чужим именем. Было страшно. Но, как и Элеоноре, в этом страхе было что-то освобождающее.

***

Недели текли медленно и вязко, как густой сироп. После визита в библиотеку моя жизнь обрела странный, двойной ритм. С одной стороны – привычное существование миссис Кавер: бесшумное ведение дома, приготовление обедов, которые Джейсон ел, уткнувшись в газету, вечера в тишине, где единственным звуком было постукивание его пера по бумаге, когда он переписывал набело мои черновики, делая редкие, чаще всего неудачные, правки, которые редакторы скажут исправлять. С другой стороны была реальность Нэнси. Реальность, которая оживала в основном в послеобеденные часы, когда Джейсон задерживался в своей конторе или в салуне, а у меня заканчивались утренние хлопоты. Робин стала приходить часто. Сначала под предлогом вернуть одну книгу и взять другую. Потом – просто «заглянуть». Она врывалась в мою тихую гостиную, как порыв свежего, немного дерзкого ветра, принося с собой запах осенних листьев, свободы и чего-то ещё, незнакомого. Она могла появиться с горстью поздних лесных ягод, с любопытным камешком причудливой формы, а однажды притащила старый, потёртый том французских стихов. – Чтобы ты не закисла совсем в этом благополучии, – заявила она, вручая его мне. – Почитай. Даже если не поймёшь слов, почувствуешь ритм. Он, как сердцебиение, совсем иное. Мы гуляли. Мы говорили. О, как мы говорили! Сначала осторожно, вертясь вокруг да около: о погоде, о новых нарядах на витрине (Робин неизменно корчила гримасу), о городских сплетнях, которые она пересказывала с убийственной иронией. Но постепенно, будто течением невидимой реки, нас уносило в иные воды. – Я вчера закончила «Обманчивое спокойствие», – сказала она как-то раз, устроившись в кресле-качалке с ногами, подобранными под себя – поза, от которой моя мать лишилась бы чувств. – Знаешь, что меня поразило? Я замерла, сжимая в руках вышивку, которую так и не начала. – Что? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Тон. Этот… всепроникающий взгляд изнутри женской души. Как будто автор не просто наблюдает за героиней, а живёт в её шкуре. Джейсон Карвер, судя по единственной фотографии в газете, – мужчина вполне себе традиционных взглядов. Удивительно, как ему удаётся так глубоко проникать в эмоции, которые общество обычно предпочитает в женщинах не замечать или подавлять. Каждая её фраза была иглой, вонзающейся прямо в нерв. Я сделала вид, что сосредоточенно разглядываю узор на канве. – Возможно, он просто очень наблюдателен, как я и говорила. Или у него хорошее воображение. – Воображение – да, – согласилась Робин, но в её тоне слышалось сомнение. – Но есть разница между вообразить и прочувствовать. Вот, например, сцена, где героиня стоит у окна и понимает, что вся её будущая жизнь расписана, как меню в ресторане, и ни одного блюда она бы не выбрала сама… Это написано не снаружи. Это крик изнутри клетки. Который, впрочем, так и остаётся беззвучным. Она смотрела на меня, и её взгляд был тёплым, но неумолимо внимательным. Я опустила глаза. – Многие женщины чувствуют нечто подобное, – тихо сказала я. – Наверное, он просто уловил это общее настроение. – Возможно, – протянула Робин, и в её голосе послышалась какая-то новая нота. Не нажим, а… ожидание. – Я начала «Тени прошлого». Ещё более мрачно, ещё более интенсивно. Ты ведь читала? – Конечно, – я кивнула. – Джейсон давал мне рукопись перед отправкой. – И что ты думаешь? Я думала, что это лучшая моя работа. Что каждая строчка в ней – кусочек моей души, выплавленный в горниле одиночества и несбывшихся надежд. Но сказала: – Думаю, что это... неплохая книга. Сюжет захватывающий. Робин покачала головой, мягко улыбнувшись. – Ты всегда так делаешь, Нэнси. Прячешься за формальности. Как будто боишься, что твоё настоящее мнение кого-то ранит. Или выдаст тебя. Она встала, подошла к окну. Её профиль на фоне осеннего света казался резким и одновременно хрупким. – Знаешь, о чём я говорила с миссис Глинн в библиотеке? Она пожаловалась, что молодые девушки теперь мало берут назидательной литературы. Ищут романы. Особенно твоего мужа. Говорят, он «понимает женское сердце». Смешно, правда? Мужчина становится голосом женских сердец. В то время как реальные женские голоса остаются шепотом на кухне или в будуарах. Она обернулась ко мне. – Тебе никогда не хотелось написать что-нибудь своё, Нэнси? Не просто для себя, в тетрадку? А чтобы и другие прочли? Вопрос повис в воздухе, налитый смыслом, как гроздья спелого винограда, которые вот-вот упадут. Я не знала, что ответить. Признание вертелось на языке, горячее и опасное. Но страх – страх разоблачения, страх скандала, страх потерять это хрупкое, новое пространство свободы, что возникло между нами, – был сильнее. – Писательство – дело трудное, – уклончиво сказала я. – И для женщины почти невозможное. Разве что под псевдонимом. – Почти невозможное – не значит полностью, – парировала Робин. Её глаза блестели. – Мир меняется, Нэнси. Медленно, со скрипом, как старая повозка, но меняется. И кто знает, может, однажды мы доживём до того дня, когда женщине не нужно будет прятаться за мужским именем, чтобы сказать что-то важное. Она говорила «мы». Это маленькое слово отозвалось во мне тёплым, трепетным эхом. – Ты идеалистка, Робин. – А ты реалистка, – она снова села в кресло, и её улыбка стала чуть грустной. – Наверное, нам нужны и те, и другие. Идеалисты, чтобы указывать направление. И реалисты, чтобы не сломать шею, спотыкаясь о суровую действительность. После её ухода я долго сидела в опустевшей гостиной. Её слова звенели у меня в ушах. «Крик изнутри клетки». Она читала мои книги и слышала этот крик. А я, сидя напротив, делала вид, что это просто удачный литературный приём моего мужа.

***

В ту ночь Джейсон вернулся поздно. От него пахло дорогим виски и дешёвыми духами. Он был в мрачном, раздражённом настроении. Издатель из Чикаго запросил правки к новой рукописи, посчитав финал «слишком уж безнадёжным для дамского чтения». – Придётся тебе переписывать, – проворчал он, снимая сюртук. – Добавить хоть намёк на счастливый конец. Я не хочу и не представляю другого конца для героини, но лишь молча кивнула, готовясь удалиться в свою комнату. Но он остановил меня взглядом. – Ты чего такая блёклая сегодня? Опять с Холланд бездельничала? Или, – его глаза сузились, – с этой… Бакли? – Барбара заходила, – коротко ответила я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. – Осторожнее, Нэнси, – он сделал шаг вперёд, и его дыхание, спёртое и спиртное, ударило мне в лицо. – Я не хочу, чтобы моя жена общалась со всякими странными особами. Ты моя жена. Понимаешь? Твоё место здесь, а не в каких-то дискуссиях с полумужчиной в брюках. Он взял меня за подбородок, грубо приподняв моё лицо. Его пальцы впились в кожу. – Ты меня поняла? – Поняла, – прошептала я, и внутри всё сжалось в холодный, твёрдый комок. – Хорошо, – он отпустил меня, но его взгляд скользнул вниз, по шее, по вырезу платья. В нём вспыхнуло знакомое, тяжёлое желание, смешанное с властностью. – А теперь иди, приготовь постель. Я скоро поднимусь. Ледяная волна страха и отвращения накатила на меня. Долг жены. Акты смирения. Я ненавидела эти ночи. Ненавидела его прикосновения, лишённые нежности, исполненные лишь права собственника. Ненавидела собственную пассивность, эту выученную покорность, которая заставляла меня лежать безмолвно, стиснув зубы, пока он утолял свои потребности, причиняя боль – и физическую, и ту, что глубже, в самой душе. – Я… я неважно себя чувствую, Джейсон, – выпалила я, отступая на шаг. – Голова болит. – Голова? – он фыркнул. – Она пройдёт. Иди. – Нет, – слово вырвалось тихо, но чётко. Я сама удивилась его твёрдости. Его лицо исказилось. – Что ты сказала? – Я сказала – нет. Я не хочу. – я отступила ещё, нащупывая за спиной ручку двери в маленькую комнату для шитья. Он рассмеялся, коротко и зло. – Ты не хочешь? Да кто ты такая, чтобы хотеть или не хотеть? Ты моя законная жена. Я имею право! Он шагнул вперёд, схватил меня за руку. Его пальцы впились, как тиски. Запах спиртного стал невыносимым. – Отпусти меня! – я рванулась, и к моему удивлению, его хватка ослабла – он не ожидал сопротивления. Я вырвалась, влетела в комнату позади и захлопнула дверь, повернув ключ. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Снаружи на секунду воцарилась тишина. Потом дверь затряслась от мощного удара. – Нэнси! Открой, чёрт тебя побери! Сию же минуту! – Уходи, Джейсон! – крикнула я, прижимаясь спиной к двери, хотя знала, что её крепкие петли меня не спасут, если он возьмётся всерьёз. Последовал ещё один удар, потом я услышала его тяжёлое, яростное дыхание. – Хорошо! Прекрасно! Сиди в своей конуре! Но помни – ты пожалеешь об этом. Ты всем мне обязана! Без меня твои каракули так и сгнили бы в столе! Я услышала, как он тяжко ступает по лестнице вниз, бормоча проклятия. Потом – звон стекла (он наливал себе ещё), хлопок входной двери. Он ушёл. Скорее всего, туда, где за деньги можно получить то, в чём ему отказала законная жена. Я медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Тело дрожало мелкой дрожью, но слёз не было. Была пустота. И странное, горькое чувство победы. Я сказала «нет». Впервые за всё время я сказала «нет» и смогла защитить своё тело, даже если ненадолго. За окном гудела ночь. Я вышла из своего убежища и поднялась в свою комнату. Я подошла к столу, где лежала моя тетрадь. Перо легло в мою руку привычной тяжестью. Оно дрогнуло в моих пальцах, но затем движение стало увереннее. «Леди Элеонора обживала свою хижину. Она нашла старый топор с затупленным лезвием и пыталась наколоть дров. Руки не слушались, мозоли кровоточили, но каждое расщепленное полено было победой. Не над лесом, а над собственной беспомощностью. Она училась обеспечивать себя теплом. Сама.» «Она развела огонь. Маленький, робкий, но свой. Пламя лизало сырые поленья, сопротивлялось, шипело, но в конце концов взяло своё. И свет этого огня, отбрасывающий дрожащие тени на стены хижины, был прекраснее всех хрустальных люстр в бальном зале. Потому что это был её свет. И её тепло». Я писала, пока пальцы не онемели от усталости. А когда наконец легла в холодную постель, то думала не о гневе Джейсона, который ждал меня завтра. Я думала о Робин, читающей мои слова.

***

Прошло несколько недель. Осень вступила в свои права окончательно, окрасив мир за окном в огненные, медные и ржавые тона. Холодный ветер гнал по улицам сухие листья, и в доме стало по-настоящему зябко, несмотря на регулярно топящуюся печь. Холод был не только снаружи. После той ночи мой отказ стал молчаливой, но прочной стеной между мной и Джейсоном. Он больше не пытался прикоснуться ко мне, но его взгляды стали тяжелее, а колкие замечания – чаще. Он редко ужинал дома, а когда появлялся, то приносил с собой запах спиртного и сконцентрированную злобу, которую выплёскивал на мир, критикуя всё подряд: скудоумие местных властей, бездарность современных авторов (с нескрываемой иронией), «разболтанные нравы» и, конечно, Робин Бакли. – Видел эту сегодня, – бросал он как-то, разливая суп. – Разъезжала верхом на кляче Харрингтона, в мужском одеянии, само собой. Добрые люди уже шепчутся. Стиву бы в руки взять ремень, да проучить строптивую тварь. Позорище одно. Я молчала, стискивая зубы. Каждое такое высказывание закаляло во мне что-то, как сталь в горне. Моё молчание было уже не покорностью, а формой сопротивления. Я больше не оправдывалась, не пыталась смягчить его гнев. Я просто существовала рядом, холодная и недосягаемая, как лунный свет. И в этот ледниковый период моей семейной жизни единственным источником тепла стали визиты Робин. Они стали нашим негласным ритуалом. После полудня, закончив утренние уроки, она почти всегда находила предлог заглянуть. Иногда действительно с книгами, иногда – просто так. В тот день шёл мелкий, назойливый дождь. Я сидела в гостиной, пытаясь сосредоточиться на вышивке, но мысли упрямо уносились к Леди Элеоноре. В моей тетради она уже не просто выживала, а начала обустраивать свою хижину: чинила прохудившуюся крышу мхом, смастерила грубый, но прочный стул. Она даже завела себе соседа – раненого лиса, которого выходила и который теперь иногда навещал её порог, сидя на почтительном расстоянии и наблюдая умными, чёрными глазами. Лиса часто посещает мои работы. Я вижу в ней отражение женской хитрости и ума. Стук в дверь был ожидаемым и всё равно заставил сердце ёкнуть. Это был особенный стук – три быстрых, один твёрдый. Наш «пароль». Я впустила Робин. Она была мокрой с ног до головы, её светлые волосы тёмными прядями прилипли ко лбу и щекам, но глаза сияли. – Ненавижу дождь, – объявила она, сбрасывая промокший насквозь пиджак. – Привет, Нэнс. – Привет, – я не могла сдержать улыбки. – Иди к камину, просушись. Я принесу тебе полотенце. Когда она грелась у огня, растопырив пальцы перед пламенем, я принесла большую грубую ткань. Она приняла её с благодарным кивком и начала энергично тереть голову. – Я зачиталась, – сказала она, её голос был слегка приглушён полотенцем. – И чуть не опоздала на урок к маленькой Синклер. Ты же знаешь, что я закончила «Тени прошлого»? Я кивнула, приготовившись к очередному анализу, который будет резать по живому. – И как? – спросила я, стараясь звучать просто заинтересованно. Робин откинула полотенце на плечи. Её волосы встали дыбом, делая её похожей на взъерошенного птенца. Она смотрела на огонь, а не на меня. – Это невероятная книга, Нэнси. Я… у меня нет слов. Такая глубина отчаяния. И такая ярость. Тихая, сдержанная, но от этого ещё более страшная. Героиня… она как будто раздваивается. Одна часть – та, что следует правилам, улыбается, выполняет долг. А другая – наблюдает за первой со стороны, с холодным, беспощадным презрением. И ждёт. Просто ждёт своего часа. Она замолчала. В камине потрескивали поленья. – Нэнси, что ты пишешь? – она оборвала себя и наконец посмотрела на меня. Её взгляд был серьёзным, лишённым обычной иронии. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. – Я… пишу глупости. Для себя. Чтобы скоротать время. – Покажи мне, – попросила Робин. Не настаивая, но и не оставляя пространства для отказа. – Нет! – вырвалось у меня резче, чем я хотела. – Это… это не стоит внимания. Детские сказки. Робин не настаивала. Она просто кивнула. Потом перевела взгляд на мои руки, сжимающие подлокотник кресла. – Все хорошо? Он опять что-то сказал? «Он». Просто «он». И в этом было столько презрения и защищённости одновременно. – Ничего нового, – я махнула рукой. – Он просто… существует. Как погода. Робин хмыкнула. – Плохая погода. От которой стоит прятаться. Знаешь, что я тебе принесла? – она потянулась к своему мокрому пиджаку и вытащила оттуда, к моему удивлению, небольшую, аккуратно завёрнутую в бумагу посылку. – Держи. Я развернула бумагу. Внутри лежала небольшая стеклянная чернильница, но не простая. Она была цвета тёмного морского стекла, с пузырьками воздуха внутри, и имела изящную, обтекаемую форму. – Она… красивая, – прошептала я, поражённая. – Видела у старьёвщика и подумала о тебе, – сказала Робин просто. – В ней есть свет. Даже когда она полна самых чёрных чернил. Я не знала, что сказать. Такой подарок был слишком личным, слишком значимым. Это был не просто предмет. Это было признание моей тайной страсти, моей скрытой сущности. – Спасибо, – выдавила я наконец. Голос дрогнул. – Пустяки, – отмахнулась Робин, но я видела, как её щёки слегка порозовели. – Эй, а что это у тебя там? – её внимание привлекла моя забытая вышивка. – Ничего, – я снова попыталась отшутиться. – Попытка занять руки, пока мысли бродят где-то далеко. – Дай-ка посмотреть, – Робин взяла пяльцы. На канве был вышит незамысловатый узор из листьев и ягод, но в уголке я, сама не зная зачем, начала выводить маленькую, стилизованную лисичку – точь-в-точь как ту, что посещала Элеонору. – О, это мило! Почему лиса? – Просто фантазия, – поспешно сказала я, отходя к окну. Робин посмотрела на лису, потом на меня, и в её глазах вспыхнула догадка. – Ты знаешь, в «Тенях прошлого» есть эпизод, – сказала она медленно, – где героиня, будучи ребёнком, тайком кормила раненую лису в лесу за поместьем. Отец узнал и велел пристрелить животное. А она потом нашла его окровавленный мех и спрятала, как талисман. Этот мотив скрытого бунта, связи с дикой, неприрученной природой… он проходит через всю книгу. Я застыла. Этот эпизод был одним из самых личных, списанным с воспоминаний моего детства, о котором не знал никто. Даже Джейсон, читая рукопись, лишь пожал плечами: «Сентиментальная чепуха, но пусть будет». Робин отложила вышивку. Она подошла ко мне ближе. Дождь стучал в окно, а в комнате было тихо и тепло от огня. – Нэнси, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Возможно, я скажу сейчас полную чушь, и ты посчитаешь меня человеком, который видит лишь то, что хочет видеть, но... скажи мне, Нэнси, – она сделала паузу, давая словам просочиться в меня, как дождь в промёрзшую землю. – Скажи, прямо глядя мне в глаза, что это не ты написала все эти книги. Мои взгляд застыл вглядываясь в глаза Робин, полные отчаиной надежды. Всё внутри меня оборвалось. Страх, паника, стыд – и странное, головокружительное облегчение. Она поняла. – Я не могу, – прошептала я. – Робин, я не могу об этом говорить. – Почему? – её голос прозвучал прямо у моего лица. Она стояла так близко, что я чувствовала исходящее от неё тепло. Я сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали. – Если об этом узнают… – Мир рухнет? – она закончила за меня. – Тот самый, что построен на лжи и присвоении? – Он мой муж, – автоматически, по старой, вызубренной привычке, произнесла я. – Мы одна семья. Его успех – это… – Это твой успех, который он украл, – мягко, но неумолимо закончила Робин. – Нэнси, ты заслуживаешь, чтобы мир знал правду. Чтобы знал, что то, что он читает с таким упоением, написано женщиной. Замечательной, умной, невероятно талантливой женщиной. Она взяла мои руки. Её пальцы были тёплыми и шершавыми от работы, но их прикосновение было таким бережным. Я наконец повернула к ней лицо. В её глазах не было осуждения. Там было восхищение. И гнев. И какая-то жгучая, непонятная нежность. И в тот момент, под шум дождя, в тепле камина, я почувствовала это. Странную связь, тянущуюся между нами, как натянутая струна. Желание быть ближе. Желание, которое пугало и манило одновременно. Я видела, как её взгляд скользнул по моим губам, как её дыхание на секунду участилось. Что со мной? Почему моё сердце бьётся так быстро? Почему мне так жарко в этот холодный осенний день? Испугавшись этих немых вопросов, я отступила и убрала свои руки. – Я не могу так поступить с ним, – сказала я, и речь шла уже не только об авторстве, но и о чём-то другом, более опасном. – Он… Он дал моим словам голос. Без него их бы никто не услышал. Робин замерла. Свет в её глазах померк, уступив место пониманию и печали. – Хорошо, – тихо сказала она. – Я не буду настаивать. Это твой выбор. Она отошла и взяла свой все ещё мокрый пиджак. – Мне пора. У Стива сегодня что-то вроде ужина с соседом-фермером, нужно хоть вид создать, что я образцовая хозяйка. – её улыбка была кривой, невесёлой. – До свидания, Нэнси. После её ухода я долго стояла посреди гостиной, сжимая в руках стеклянную чернильницу. Она была тёплой от моего прикосновения. Я подошла к своему столу, открыла потайной ящик, где лежали мои тетради. Я взяла ту, что была посвящена Леди Элеоноре, и новую чернильницу. На чистой странице я вывела: «В хижину пришла Зима. Не метафорическая, а самая настоящая: с пронизывающим ветром, глубокими сугробами и молчаливым, беспощадным холодом. Элеонора думала, что замерзнет. Но оказалось, что холод снаружи – ничто по сравнению с тем холодом, что жил в стенах поместья, где её окружали тёплые ковры и ледяные взгляды. Здесь, в своей убогой хижине, грея руки у собственного, добытого с таким трудом огня, она чувствовала жар. Жар свободы. И это стоило любых лишений». Я писала, а за окном дождь медленно превращался в мокрый снег, первые намёки на приближающуюся зиму. Во мне тоже что-то замерзало – старые страхи, старые обязательства. Но в глубине, под слоем льда, зарождался тот самый жар. И я боялась подумать, от какого именно огня он исходил.

***

Следующие две недели стали для меня испытанием на прочность. Теперь, когда невысказанная правда о моих книгах висела в воздухе между мной и Робин, всё изменилось. Она всё так же приходила, но визиты стали реже и короче. Она ссылалась на занятость с детьми, на дополнительные уроки, на помощь Стиву по хозяйству. Я понимала, что это отчасти правда, но чувствовала и другое – дистанцию, которую она сознательно создавала после того, как мы перешли некую незримую границу. Я тосковала по ней с болезненной остротой, которой не ожидала от себя. Гостиная без её смеха, без её дерзких суждений и пронзительных взглядов, снова стала просто комнатой – красивой, скучной и холодной. Даже камин, который я теперь топила чаще, не мог прогнать эту новую, более тонкую стужу. Я делилась своими тревогами с Барбарой во время наших редких прогулок. Мы кутались в тёплые пальто и шли по облетевшим аллеям городского парка, и я, наконец, выложила ей всё: и правду о книгах, и догадку Робин, и своё смятение. После того, как Робин узнала правду, мне стало проще доверить эту тайну ещё одному близкому человеку. – О, Нэнси, – Барбара смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными восхищения и ужаса. – Это же… невероятно. Ты – автор «Тени прошлого»! Я ведь обожаю эту книгу! Я плакала над сценой в саду! И это всё ты… – Тсс! – я оглянулась, но вокруг никого не было. – Ни слова, Барбара. Ради всего святого. – Конечно, конечно, – она понизила голос до шёпота, но её щёки горели. – Просто… я так горжусь тобой. И так жаль, что никто не знает. Бакли… она права. Мир должен знать. – Мир обойдётся, – сказала я, но в моих словах уже не было прежней убеждённости. – А что до Робин… Мне кажется, я её обидела. Оттолкнула. Барбара вздохнула. – Она очень прямолинейная. И очень принципиальная. Для неё твоё молчание – не просто осторожность. Это согласие с несправедливостью. С тем, что твой талант должен оставаться в тени из-за… из-за него. Мы помолчали, слушая, как хрустит под ногами мёрзлая листва. – Он стал совсем невыносим, – призналась я тихо. – Кажется, моё неповиновение той ночью лишь распалило его злобу. Теперь он находит причины для недовольства в каждой мелочи. То суп пересолен, то в доме сквозняк, то я слишком много времени провожу «в праздных мечтаниях». А вчера… – я закусила губу. – Вчера что? – насторожилась Барбара. – Вчера он за обедом опять начал о Робин. Говорил, что «таким, как она, место в лечебнице для умалишённых, а не в приличном обществе». Что Стив – тряпка, раз позволяет своей женщине выставлять его на посмешище. А потом сказал… – голос мой прервался, – сказал, что, может, и мне не помешало бы «посетить такую лечебницу», раз я нахожу удовольствие в общении с подобными особами. Кто-то сообщил ему, что видел нас с Робин вместе. Барбара ахнула, прикрыв рот рукой в тёплой перчатке. – Нэнси, это ужасно! Он не имеет права! – Он имеет право на всё, – горько констатировала я. – Он мой муж. По закону и по мнению общества, я – его собственность. Собственность, которую можно поставить на место. Мы дошли до скамейки и сели. Холодный камень мгновенно пробрался сквозь толстую шерсть юбки. – Ты не должна это терпеть, – решительно сказала Барбара, но в её глазах читалась беспомощность. – Только… что можно сделать? Я не знала ответа. Леди Элеонора в своих записях тоже не знала. Она просто жила. День за днём. Рубила дрова, ловила рыбу в замёрзшем ручье, разговаривала с лисом. Её бунт был пассивным – само её существование вне системы уже было вызовом. Но хватит ли этого? Хватит ли этого мне? Вернувшись домой, я застала там Джейсона. Он был дома днём – дурной знак. Он сидел на кухне, спиной ко мне, и что-то пил из чашки. Не виски, а что-то креплёное, вино, наверное. – Гуляла? – спросил он, не оборачиваясь. Голос был спокойным, слишком спокойным. – Да. С Барбарой. – А, мисс Холланд, – он медленно повернулся. Его лицо было бледным, глаза блестели неприятным, маслянистым блеском. Он был пьян, но не так, как обычно – не развязно, а сосредоточенно, злобно. – Ну что ж, это лучше, чем с той… шлюхой в брюках. Кровь ударила мне в виски. В этот раз, я не могла больше молчать. – Не называй её так. – О? – он приподнял бровь. – Защищаешь ее? Интересно. Очень интересно. Знаешь, Нэнси, я навёл кое-какие справки. О нашей милой соседке. Оказывается, в их прошлом городе про неё ходили весьма пикантные слухи. Не зря они сбежали сюда, подальше от греха. Я замерла, чувствуя, как холодеют руки. – Какие слухи? – А такие, что мисс Бакли не совсем… нормальна в своих предпочтениях, – он сделал глоток, наслаждаясь эффектом. – Что у неё были неестественные связи с другими женщинами. Представляешь? Мерзость. Грех, осуждённый и Богом, и законом. И ты, моя дорогая, наивная жена, позволяешь этой… извращенке влиять на себя. Заполнять твою голову бредовыми идеями о каких-то «правах». Каждое его слово било, как хлыст. Но не по мне – по образу Робин, который жил во мне: смелой, ясной, чистой в своей искренности. – Это... ложь, – выдохнула я. – Сплетни. – Правда или ложь – не важно, – он отставил бокал и сделал шаг ко мне. – Важно то, что она – отродье. И ты, общаясь с ней, пачкаешь нашу фамилию. Мою фамилию. Фамилию успешного, уважаемого писателя. Пора это прекратить. – Я буду общаться с кем захочу, – сказала я, но голос звучал слабее, чем хотелось. – Нет, – он оказался прямо передо мной. От его резкого движения, посуда с кухонного стола упала на пол, разбиваясь на осколки. Я вздрогнула от резкого звука. От него пахло алкогольным перегаром и чем-то кислым. – Не будешь. С сегодняшнего дня твои прогулки ограничиваются садом. Визиты – только с моего разрешения. А эта извращенка пусть и шага на порог не делает. Поняла? – Ты не можешь меня запереть! – вскрикнула я, отступая. – Могу! – он внезапно взорвался, хватая меня за плечи. Его пальцы впились в плоть так, что я вскрикнула от боли. – Я всё могу! Я тебя содержу! Без меня твои каракули стоили бы меньше, чем бумага, на которой они написаны! Твой отец продал тебя мне, и они не примут тебя обратно. У тебя нет выбора. Ты должна быть мне благодарна! Ты должна мне подчиняться! Он тряс меня, его лицо, искажённое ненавистью и пьяной яростью, было так близко, что я видела каждый расширенный пор, каждую красную прожилку на белках его глаз. Страх парализовал меня. Древний, животный страх жертвы перед хищником. И тут где-то в глубине, под этим страхом, что-то щёлкнуло. Лёд треснул. Вспомнились слова Робин. Вспомнился её гнев, её восхищение, ее надежду. Вспомнилась Леди Элеонора, которая в одиночку выстояла первую зимнюю бурю. – Отпусти меня, – прошипела я. Голос был тихим, но в нём дрожала не страх, а ярость. Тихая исдержанная. Он лишь сильнее сжал пальцы. – Я сказала, отпусти! Я рванулась изо всех сил. Неожиданный рывок застал его врасплох, и он отпустил одну руку. Я изловчилась и вырвалась окончательно, уперевшись в стенк. Сердце колотилось, дыхание спёрло. Джейсон стоял, тяжело дыша, его кулаки были сжаты. В его глазах бушевала буря бешенства и унижения. И тогда это произошло. Удар был стремительным, тяжёлым. Пощёчина, но с такой силой, что голова отлетела в сторону, и я ударилась о стену. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Я медленно сползла по стене на пол, онемев от шока. Боль разлилась по щеке горячей, пульсирующей волной. Я подняла руку, коснулась кожи. Она горела. Сквозь туман в сознании я видела, как он стоит надо мной, его лицо выражало не раскаяние, а удовлетворённую жестокость. – Вот видишь, до чего доводят непослушание и дурное влияние, – проговорил он хрипло. – Может, теперь ты образумишься. Он плюнул на пол рядом со мной, развернулся и, пошатываясь, вышел из кухни. Я слышала, как он поднимается наверх, как хлопает дверь спальни. Потом – звон разбиваемой бутылки и глухой удар, будто что-то тяжёлое упало. Я сидела на полу, прижавшись спиной к стене, пальцы всё ещё касались пылающей щеки. Слёз не было. Был шок. Было холодное, кристально ясное осознание. Всё, что было до этого момента – унижения, оскорбления, холодность – меркло перед этим простым, грубым актом насилия. Граница была перейдена. Не мной. Им. Я поднялась, держась за стену. Ноги дрожали. Механически, с трясущимися руками, я собрала осколки разбитой чашки. Вытерла пролитый алкоголь. Прибрала на своём месте. Каждое движение было автоматическим, будто моё тело делало то, что должно, пока разум пытался осознать произошедшее. Затем я взяла керосиновую лампу, прошла в маленькую гостевую комнату на первом этаже. Дверь там запиралась изнутри. Я вошла, заперлась и для верности подперла её тяжёлым стулом. Только тогда, в полной безопасности четырёх стен, при тусклом свете лампы, я позволила себе дрожать. Мелкая, неконтролируемая дрожь била меня, как в лихорадке. Я подошла к маленькому зеркальцу над умывальником. На левой щеке цвел яркий, багровый отпечаток его руки. Уже распухая. Завтра будет синяк. Фиолетовый и жёлтый. Знак собственности. Знак его безнаказанности. Я потушила лампу и вползла на узкую кушетку, накрывшись пледом. Сверху доносились звуки – он метался по спальне, что-то рушил, кричал пьяные проклятия в пустоту. Но эти звуки уже не пугали. Они были далёкими, как гром за горизонтом. Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Леди Элеонора в моих мыслях тоже лежала в своей хижине, слушая вой метели снаружи. Снег заносил вход, отрезая её от мира. Но внутри хижины было тихо. И она думала не о том, как выбраться. Она думала о том, что теперь, когда путь назад окончательно занесён, остаётся только один путь – вперёд. Сквозь метель. Сквозь неизвестность. У меня не было хижины. У меня был этот запертый чулан. И синяк на щеке. Но впервые я думала не о том, как пережить следующий день с ним. Я думала о том, как его пережить без него. А для этого нужен был план. И помощь. Мысленно, сквозь боль и страх, я стала перебирать имена. Имя вспыхнуло в темноте, как маяк. Робин, которая знала правду. Робин, которая говорила о свободе. Робин, которая, может быть, уже знает, что такое быть изгоем. Сверху наконец стихло. Тишина опустилась на дом, тяжёлая и зловещая. Я не спала всю ночь. Я слушала тишину и выстраивала в голове шаткие, немыслимые ещё вчера планы. Синяк на щеке пылал.