След чернил на бумаге

Утро прокралось в комнату серым, нерешительным светом. Я лежала, не шевелясь, слушая непривычную тишину. Не было привычных звуков — шагов Джейсона по коридору, его кашля, звяканья посуды, которые обычно возвещали начало нового, такого же, как вчера, дня. Солнце за окном подсказывало, что уже почти полдень. Боль в щеке превратилась из острой, пульсирующей в тупую, ноющую тяжесть. Я поднялась и подошла к зеркалу. Отпечаток руки расцвел во всей красе: фиолетовый, с сизыми и бордовыми разводами, слегка припухший. Он был таким ярким и таким… безобразным. Я умылась ледяной водой, что стояла на комоде, стараясь не прикасаться к больному месту. Затем осторожно причесала волосы и собрала их в прическу, чтобы хоть как-то отвлечь внимание от лица. Надела свое самое темное, высокое платье, которое хоть немного скрывало шею. Из комнаты выходить не хотелось, но нужно было понять, что происходит в доме. Дверь моей импровизированной крепости открылась с тихим скрипом. В доме царил беспорядок — опрокинутый стул в прихожей, осколки стекла на полу кабинета, откуда пахло кислым вином и злобой. Джейсон, судя по всему, ушел. На кухонном столе лежала смятая записка: «Уехал по делам. Вернусь к вечеру. Приберись». Последние два слова были подчеркнуты с такой силой, что перо прорезало бумагу. Я скомкала записку и бросила ее в еще холодную печь. Прибираться не стала. Мне было все равно на этот бардак. Он был его бардаком, следом его животной ярости. Пусть любуется им сам. Я заварила крепкий чай, и пока он настаивался, стояла у окна, глядя на пустынную улицу. Где-то там был он. Где-то там, за другими окнами, люди жили своей жизнью, не подозревая, что в этом приличном, на первый взгляд, доме на женщине теперь лежит клеймо насилия. Мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы кто-то увидел. Не из жалости. А как свидетель. Чтобы это не осталось еще одной грязной тайной за красивым фасадом. И тогда я вспомнила про Робин. С ее прямотой, с ее ненавистью к любой несправедливости. Она была единственным человеком, который, я знала, не станет читать мне мораль о долге жены или советовать «не злить мужа». Но пойти к ней? После того как я оттолкнула ее? После того как она сама создала дистанцию? Стыд и гордость боролись во мне. Но страх — не за себя, а за то, что эта новая, хрупкая решимость рассыплется, если я останусь одна в этом доме с его призраками, — оказался сильнее. Я быстро накинула пальто и шаль и, стараясь прикрыть щеку высоким воротником и складками ткани, вышла на улицу. Холодный воздух обжег легкие, но был чистым, свежим, не спертым, как дома. Дом Робин и Стива стоял на окраине, у самой кромки леса, который начинался сразу за огородами. Это был неброский, но крепкий деревянный дом с верандой и большим садом сзади, теперь покрытым пожухлой травой и первым инеем. Я шла быстро, почти бежала, оглядываясь, словно боялась, что Джейсон появится из-за угла и силой вернет меня назад. Я постучала в дверь, и почти сразу же она открылась. На пороге стояла Робин. На ней были простые брюки и белая рубашка. Ее руки были покрыты чем-то напоминающее джем, а за спиной пахло чем-то вкусным. — Нэнси? — ее голос выразил чистое удивление, но затем взгляд скользнул по моему лицу, по неестественно высокому воротнику, по моим, наверное, диким глазам. Удивление сменилось мгновенной настороженностью. — Что случилось? Заходи быстрее. Она отступила, впуская меня в тепло и уют маленькой прихожей. Дом внутри был совсем не таким, как наш. Простым, немного потертым, но живым. На стенах висели не безликие гравюры, а какие-то забавные зарисовки, пучки сухих трав, старая гитара стояла в углу. И пахло яблоками с корицей. — Робин, я… — я начала и запнулась. Все заранее приготовленные слова улетучились. — Тише, тише, — она мягко повела меня в гостиную, усадила в глубокое, потертое кресло у камина. — Сиди. Я сейчас. Она вышла и через мгновение вернулась с чистыми руками. Робин подошла ко мне и присела на корточки, чтобы быть на одном уровне. Её глаза внимательно изучали мое лицо. Я не могла больше прятаться. Я медленно откинула шаль и опустила воротник пальто. Робин ахнула — негромко, сдавленно. Её рука непроизвольно потянулась ко мне, но остановилась в сантиметре от моей щеки, не решаясь прикоснуться. — Это сделал Джейсон? — спросила Робин хрипло. В ее словах прозвучало столько злобы и ненависти, которую я никогда до этого от нее не слышала. Я кивнула, не в силах вымолвить ни звука. — Я убью его! Робин подскачила на ноги, и я в след за ней. — Нет! Это ничего не изменит, но сделает хуже тебе! — я переживала не за Джейсона, я переживала за Робин. — Мне все равно! И тут, под её взглядом, полным не осуждения, а какой-то яростной, защитной нежности, все внутренние дамбы прорвало. Слёзы, которых не было всю ночь, хлынули потоком. Я зажала рот ладонью, пытаясь заглушить рыдания, но тело сотрясали беззвучные, мучительные спазмы. — О, Нэнси… — её голос дрогнул. И тогда её руки обняли меня. Нежно, но крепко. Она притянула меня к себе, и я уткнулась лицом в ткань её рубашки, позволив себе эту минуту абсолютной слабости. Я плакала — за всю боль, за унижения, за украденные книги, за украденную жизнь. Она не говорила «не плачь», не утешала пустыми словами. Она просто держала меня. Одна её рука покоилась у меня на спине, другая гладила мои спутанные волосы. Не знаю, сколько прошло времени. Когда рыдания наконец стихли, оставив после себя пустоту и странное облегчение, я отстранилась. Робин вытащила из кармана платок — простой, но чистый — и протянула мне. — Прости, — прошептала я, вытирая лицо. — Я не должна была… — Замолчи, — мягко, но твердо прервала она. — Не извиняйся за то, что ты чувствуешь. Никогда. — её взгляд снова притянулся к синяку, и её челюсть напряглась. — Что случилось? Если хочешь рассказать. И я рассказала. О его злобе последних недель, о разговоре вчера, о его словах о ней, о моей попытке сопротивления, об ударе. Говорила монотонно, почти без эмоций, как будто рассказывала о чем-то, что произошло с кем-то другим. Робин слушала, не перебивая. Когда я закончила, в комнате повисла тяжелая тишина. Лицо ее было бледным, глаза горели холодным, но обжигающим огнем. — Ясно, — сказала она наконец, и ее голос прозвучал удивительно спокойно, деловито. — Теперь слушай меня внимательно. Мы идём сейчас туда, и ты собираешь свои вещи. Всё, что важно: одежду, свои записи, чернильницы, все. Мы забираем тебя оттуда. Когда решение было озвучено, я впервые поняла насколько это серьезно. Возможно я тороплюсь? — Но Робин, я не могу… Он мой муж… — Это ничего не значит, — отрезала она. — Ничего. Единственное, что имеет значение сейчас, это ты. И твоя безопасность. Ты действительно думаешь, что на этом все закончится? Что он, попробовав силу один раз, не захочет повторить? Особенно когда ты продолжишь «злить» его одним своим существованием? Она взяла мои руки в свои. Ее пальцы были теплыми и сильными. — Нэнси, послушай меня. Ни одна женщина не заслуживает такого. Никогда и ни при каких обстоятельствах. И уж тем более не ты. Ты — самая умная, талантливая и замечательная девушка, которую я знаю. И я не позволю этому подонку сломать тебя. В ее глазах была такая непоколебимая уверенность, такая готовность к бою, что мои собственные страхи и сомнения начали таять, как иней на стекле под утренним солнцем. — Но куда? — спросила я слабо. — У меня нет денег. Никого… — Ко мне, — просто сказала Робин. — У нас есть свободная комната. Стив не будет против. Он… он все поймет. — Я не могу втягивать вас в свои проблемы, — попыталась я запротестовать. — Ты уже втянула, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было и тени сомнения. — С того самого момента, как мы познакомились. Он вернется вечером? Я кивнула. — Тогда у нас есть несколько часов. Пойдем. Она встала, потянула меня за руку. Я колебалась еще секунду, оглядываясь на этот уютный, чужой дом, который вдруг стал казаться единственным безопасным местом на земле. И увидела в ее взгляде не только решимость, но и что-то еще — страх. Страх за меня. И это решило все. — Хорошо, — сказала я. — Пойдем. Мы быстро прошли обратно по улицам. Теперь я не оглядывалась. Рука Робин крепко держала мою, и это придавало сил. Случайные прохожие поворачивали на нас свои головы, но мне было все равно. В доме царила все та же гнетущая тишина. Мы поднялись в мою спальню. Я взяла свой старый чемодан и начала механически складывать вещи: платья, белье, туалетные принадлежности. Потом открыла потайной ящик в столе и вынула свои тетради с записями — все, до единой. Аккуратно завернула в шаль и положила сверху. Робин тем временем собирала мои книги — не книги Кавера, а те, что я любила по-настоящему: сборники поэзии и несколько старых романов. Она работала быстро, молча, ее лицо было сосредоточенным. — Готова? — спросила она, когда я закрыла чемодан. Я окинула взглядом комнату — красивую, безличную, никогда не бывшую по-настоящему моей. На комоде стояла рамка с нашей чёрно-белой свадебной фотографией. Я подошла, открыла заднюю стенку, вынула карточку и, не глядя, разорвала ее пополам. Половину с его изображением бросила в камин. Свою — сунула в карман. Не как память. Как напоминание о том, что я оставляю. — Готова, — сказала я. Мы спустились вниз. Я взяла чемодан, Робин — тяжёлую сумку с книгами. На пороге я обернулась в последний раз. Леди Элеонора, уходя из своей хижины на поиски пропитания, тоже оборачивалась. Не с тоской, а чтобы убедиться, что дверь крепко закрыта, а огонь в очаге безопасно потушен. Чтобы можно было идти вперед, не оглядываясь. Я закрыла дверь его дома. Не заперла. Просто закрыла. Ключ выбрасила куда-то в траву. Мы вышли на улицу. День был серым, холодным, но в груди у меня горел маленький, упрямый огонек.

***

Комната в доме Робин была маленькой, с одним окном, выходящим в сад, и простой железной кроватью с пухлым тюфяком. За окном было темно. Я пыталась понять, что за время суток сейчас, но было бесполезно. Как только мы с Робин вернулись, и она показала мне мою новую комнату, я прилегла на кровать и быстро погрузилась в сон, больше не чувствуя себя в опасности. Когда я проснулась, то несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Не было привычного запаха дорогого одеколона Джейсона и старого дерева «нашего» дома. Вместо этого пахло мылом, сушеными травами и… жизнью. Потом до меня дошло: я сбежала. Воспоминания вчерашнего дня нахлынули, но без паники. Скорее, с чувством нереальности. На тумбочке рядом с кроватью лежали мои тетради, аккуратно сложенные, а сверху — та самая стеклянная чернильница, подаренная Робин. Кто-то — конечно же, Робин — накрыл меня одеялом, пока я спала. Я встала, подошла к окну. Сад, хоть и тронутый увяданием, был ухоженным. Даже сейчас, поздней осенью, кое-где алели последние хризантемы. Из-за двери донеслись приглушенные голоса. Я узнала низкий, напряженный голос Робин и более спокойный, баритональный — Стива. Я прислушалась. — …а если он узнает, где она? Что если он придет сюда и потребует вернуть его жену? — это был Стив. — Тогда я пошлю его подальше, — последовал немедленный, резкий ответ Робин. — Если он использовал ее в своих целях, не думаю, что он отпустит ее так просто. — Я не позволю ей вернуться туда, Стив. Прошу тебя, пусть она поживет у нас какое-то время, а потом я что-нибудь придумаю. Послышался тяжелый, смирившийся вздох. — Ты же знаешь, я не могу тебе отказать и оставить эту несчастную девушку в беде. Я отшатнулась от двери, чувствуя прилив стыда и благодарности. Я была обузой. Но их разговор… в нем не было раздражения. Была забота. Была готовность защищать. Особенно со стороны Робин. Её слова «я не позволю» прозвучали не как бравада, а как обет. Я решила не подслушивать дальше и робко открыла дверь, ведущую в небольшую гостиную, совмещенную с кухней. Стив и Робин стояли у печи, но на почтительном, дружеском расстоянии друг от друга. Они обернулись на звук. Робин лицо смягчилось, увидев меня. — Проснулась. Ты голодная? Я покачала головой, хотя желудок предательски сжался от голода — сегодня я почти ничего не ела. — Нэнси, в последний раз ты ела только утром, а за окном уже поздний вечер, — Робин, кажется, читала мои мысли. Она без лишних слов повернулась к печи, быстро растопила её и на чугунной сковороде, которая висела на гвозде, пожарила несколько яиц. Запах растопленного масла и жаренных яиц был настолько простым, но в то же время невероятным, что у меня свело живот. Мы сели за простой деревянный стол. Молчание за едой было тягучим, но не враждебным. Стив и я поблагодарили Робин, и мы быстро расправились с яичницей, которую она подала с ломтиком темного хлеба. На столе остались три кружки из того самого сервиза, что Робин купила в нашу первую встречу. Из них поднимался легкий пар. Молчание становилось неловким. Я отставила кружку. — Я… я не хочу быть обузой, — начала я, глядя на деревянную поверхность стола. — И подвергать вас опасности. Если он… если он будет меня искать. — Оставь эти мысли, Нэнси, — тут же откликнулась Робин. — Здесь ты в безопасности. К моему удивлению, Стив поддержал её, кивнув. Его взгляд, когда он смотрел на меня, непроизвольно скользил по синяку на моей щеке, и от этого зрелища его челюсть напрягалась, а взгляд становился жестче. Но когда он встречался с моими глазами, в них читалась нежная, почти отеческая забота. — Робин права. Мы не можем просто оставить тебя с ним. Никто не заслуживает такого обращения, — он говорил уверено, глядя прямо мне в глаза. — Спасибо, — прошептала я. Мы закончили трапезу в более спокойной, почти домашней атмосфере. Стив собрал всю посуду и унёс её к металлическому тазу, чтобы помыть — жест, который в моём прежнем мире был бы немыслим. Робин хотела помочь, но он мягко отмахнулся: — Ты готовила. Моя очередь. Робин, поймав мой удивленный взгляд, только усмехнулась: — У нас тут демократия, Нэнс. Перед сном, уединившись в своей новой комнате, я размышляла об этом странном союзе. Робин и Стив. Они были вместе, но не вместе. Спали в разных комнатах. Держались друг от друга на дружеском расстоянии, но между ними чувствовалась глубокая, нерушимая связь. Нежность, но не страсть. И Стив… он смотрел на Робин не так, как мужчина смотрит на женщину, которую любит. Скорее, как на самого дорогого друга, сестру, союзника. Робин была такой замечательной, так почему они со Стивом не вместе? Усталость взяла своё. Я легла в чужую, но безопасную постель, и сон накрыл меня, как тёплое одеяло. Впервые за долгое время я не боялась темноты и тишины.

***

Я проснулась от непривычной тишины. Не было тяжёлых шагов по коридору, хлопанья дверей, недовольного бурчания. Только скрип старого дома да далёкий крик вороны за окном. Солнечный свет, бледный и холодный, пробивался сквозь занавеску в моей новой комнате. Стива, как я и предполагала, уже не было — дверь в его комнату напротив стояла распахнутой, постель аккуратно застелена. Дверь в комнату Робин была закрыта. Я прислушалась — ни звука. Она, наверное, ещё спала, заслужив отдых после вчерашних событий. Тишина в доме была не гнетущей, а мирной, и она звала к чему-то. Я накинула поверх ночной сорочки тёплый плед, взяла свой блокнот, перо и чернильницу цвета морского стекла и на цыпочках вышла в гостиную. Из окна открывался вид на задний двор — неброский, тронутый первыми заморозками. Трава пожухла, деревья стояли голые, но в этой суровой простоте была своя красота. Я увидела старый стул, прислонённый к стене веранды. Не раздумывая, я накинула пальто поверх пледа и вышла на холодный воздух. Он обжёг лёгкие, но был чистым, острым. Я села на стул, подставила лицо слабому осеннему солнцу и открыла блокнот. Сначала перо дрожало. Я попыталась вернуться к Леди Элеоноре, застрявшей в своей хижине среди снегов, но слова не шли. Вместо них на бумагу просилось другое. Не вымышленное, а самое что ни на есть настоящее. «Она спит за той дверью, — вывела я. — И от одной этой мысли становится тепло, несмотря на холод. Вчера она вытащила меня из моей собственной темницы. Она смотрит на меня с такой нежностью и теплотой, что я не могу думать ни о чем, кроме нее. Ее объятия согревают сильнее жаркого огня в зимнюю стужу. Я никогда не думала, что прикосновение может быть одновременно таким сильным и таким бережным». Я писала, забывая о времени, о холоде, обо всём. Выливала на бумагу страх последней ночи в доме Кавера, который только сейчас, в безопасности, дал о себе знать мелкой дрожью в пальцах. Выливала ярость на Джейсона — чёрную, липкую, как дёготь. И выливала странное, щемящее чувство к Робин, которое росло с каждой минутой, проведённой под её крышей. «Она говорит о свободе так, будто это не абстрактная идея, а конкретный навык, вроде умения развести огонь или найти дорогу по звёздам. Она носит брюки не для эпатажа, а потому что ей так удобно. Она смотрит на мир прямым, ясным взглядом, без призраков условностей. Она красива не только той красотой, что воспевают в книгах, но и красива своей цельностью. Как клинок. Или как летнее утро — теплое, нежное и невероятно чистое». Я писала и писала, пока чернила не начали замерзать на острие пера, а пальцы не одеревенели от холода. — Напало вдохновение, милая леди? Голос заставил меня вздрогнуть. Робин стояла в дверях, закутанная в толстую мужскую куртку, с двумя дымящимися кружками в руках. Её волосы были взъерошены, лицо — помятым от сна, но глаза уже сияли привычной насмешливой живостью. — Меня впечатлил ваш сад, — пробормотала я, инстинктивно прикрывая ладонью исписанные страницы. — Вижу. И, судя по синеве твоих пальцев, под впечатлением ты довольно давно. Держи, согрейсь. — Она протянула мне одну из кружек. Горячий напиток обжёг губы, но тепло медленно разлилось по всему телу. Робин присела на ступеньку рядом, обхватив свою кружку руками. — Спасибо, — сказала я тихо. — За чай. И за… всё. — Пустяки. — Она сделала глоток и кивнула в сторону сада. — Нравится вид? Осенью, конечно, немного уныло, но Стив уже строит планы на весну. Мечтает о каких-то особых розах, которые должны цвести всё лето. Забавно, правда? Большой детина, а возится с цветочками. В её голосе не было насмешки, а лишь тёплая, снисходительная нежность. Та самая, с которой говорят о самом дорогом. — Это мило, — улыбнулась я. — У мамы тоже был розарий. Отец подарил. Но за ним ухаживала только она. Он лишь любовался результатом. — Типичная история, — вздохнула Робин. — Мужчина дарит женщине клетку с позолотой и называет это заботой. Ладно, хватит мёрзнуть. Идём завтракать. Я как раз собиралась что-нибудь приготовить. День прошёл в странной, непривычной безмятежности. Мы позавтракали. Робин переоделась — сегодня это были простые шерстяные брюки и толстый свитер, и мы просто сидели у камина, иногда перебрасываясь словами, иногда молча. Я читала, она что-то чинила — сломавшуюся пряжку от ремня. Мне впервые не нужно было заполнять тишину натянутой беседой или бояться, что моё молчание сочтут неуважением. Ближе к закату вернулся Стив. Он вошёл, отряхиваясь от пары упавших снежинок, с красными от холода щеками. И, к моему изумлению, вытащил из-за пазухи два небольших, но ярких букета — из засушенных бессмертников, алых ягод шиповника и серебристого лунария. — Все для вас, дамы, — сказал он, слегка смущённо протягивая нам по букету. — Осенью, знаете ли, с выбором туговато. Но эти… они стойкие. Робин рассмеялась, принимая свой букет. — Наш романтик. Спасибо, Стив. Прямо как настоящий кавалер. Он покраснел ещё больше и отправился мыть руки. Я же смотрела на хрупкие, но яркие цветы в своих руках. Такого простого, немудрящего жеста внимания я не припомнила за все годы брака. Мы собирались сесть ужинать, когда солнце окончательно село, окрасив небо в сиреневые и свинцовые тона. Именно тогда в дверь постучали. Сначала один раз, вежливо. Потом ещё, уже настойчивее. А потом удары посыпались градом, и вместе с ними раздался гневный, пьяный голос, который заставил моё сердце упасть в пятки. — Открывайте! Я знаю, что она там! Я подскочила со своего места, и мой взгляд сразу метнулся к Робин. Робин за секунду оказалась возле меня и взяла за руку. Мужские руки продолжали долбиться в закрытую дверь. — Я хочу просто поговорить, Нэнси, пожалуйста! — кричал Джейсон. Я не испытывала чувства стыда. Я хотела бы, чтобы Джейсон оставил меня в покое. В покое с Робин. Стив бросил на меня взгляд, и по моему лицу, видимо, всё понял. Он направился к двери, и Робин попыталась его остановить. — Я лишь скажу ему убираться, — твёрдо произнёс Стив. Когда дверь открылась, я увидела своего мужа. Он был неряшлив, лицо осунувщееся, глаза были мутными. От него тянуло перегаром и потом. Заметив меня в глубине дома, он оттолкнул Стива плечом и вошёл в дом. — Нэнси, дорогая, прости меня. Я не должен был этого делать. Я обещаю, больше это не повторится. Он сделал шаг вперёд, и я краем глаза заметила, как Робин плавно, но неотвратимо заслонила меня собой. Джейсон бросил раздражённый взгляд на Робин, но, всё ещё играя роль примерного мужа, продолжил: — Ну же, Нэнси. Пошли домой. У меня для тебя хорошие новости — я нанял помощницу по дому. Сможешь больше времени уделять своим… интересам. Пойдём со мной. Внезапно я осознала всю злость, что скопилась во мне на Джейсона. Я вышла вперёд, став рядом с Робин, плечом к плечу. Я надеялась, что мой взгляд был наполнен всей ненавистью, что у меня была. — Я никуда с тобой не пойду, Джейсон. Виноватая улыбка мгновенно спала с его лица, обнажив гнев и презрение. — Ты моя жена, и ты обязана делать то, что я тебе говорю! Немедленно бери вещи, и мы уходим! Теперь настала очередь Робин. Я почувствовала, как она обхватила мое запястье, которое уже было сжато в кулак. — Ты слышал, что она сказала. Проваливай, Карвер! Гневный взгляд Карвера метнулся к Робин. — Я так и знал, что это всё из-за тебя! Опутала её своими погаными словами! Моя слишком наивная жена просто поверила твоим лживым, богохульным речам! Но я верну её на землю! С этими словами он сделал резкий выпад вперёд, но был грубо остановлен выставленной рукой Стива, который шагнул между ним и мной. — Тебе пора убраться из моего дома, Кавер. Оставь Нэнси в покое, — сказал Стив низким, угрожающим голосом. Джейсон посмотрел на него, но его взгляд снова вернулся ко мне, выглядывавшей из-за широкого плеча Стива. — Дорогая, я говорю тебе правду! Разве ты не помнишь, какие слухи ходят об этой женщине? Спрашивала ли ты её, почему они переехали в наш город? Да она же извращенка! Она нарушает закон Божий! Я лишь хочу тебя спасти! Я замерла. Неожиданно я почувствовала, как пальцы Робин резко разжались и её рука отпрянула. Я не стала задумываться над его словами сейчас. Вместо этого я выпрямилась и сказала чётко и холодно: — Убирайся, Карвер. Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Карвер взбесился. Он попытался рвануть мимо Стива, но тот лишь с силой толкнул его к двери. Джейсон отлетел на порог, выпрямился, злобно отряхнулся. — Вы ещё об этом пожалеете, — прошипел он, и его глаза, полные ненависти, на секунду встретились со мной. Затем он развернулся и исчез в холодной темноте, громко хлопнув дверью. В доме мгновенно повисла тишина, густая, как смола. Стив неловко помялся на месте и, пробормотав что-то вроде «Пойду, нарублю дров на завтра», скрылся в глубине коридора, ведущего к заднему выходу. Я обернулась к Робин. Та стояла, уставившись в пол, скрестив руки на груди, будто замёрзла. Она была похожа на потухший костёр. Той Робин, которую я знала, не было похоже совсем. — Робин? — тихо позвала я. Робин вздрогнула, но не подняла глаз. — Я… приготовлю ужин, — глухо сказала она и, повернувшись, почти бесшумно скрылась на кухне. Остаток вечера прошёл в тяжёлом, давящем молчании. Мы ели приготовленную Робин похлёбку, не глядя друг на друга. Стив пытался пару раз завести безобидный разговор, но его слова повисали в воздухе без ответа. После ужина он собрал всю посуду и унёс мыть, а Робин, бросив «спокойной ночи» и «я завтра иду на работу», тут же скрылась в своей комнате. Я попыталась помочь Стиву, всё ещё потрясённая тем, что мужчина без лишних слов делает «женскую» работу. Он лишь мягко улыбнулся и покачал головой. — Всё в порядке, Нэнси. Иди отдохни. День был… непростым. Но, лёжа на своём новом, всё ещё чужом матрасе, я совсем не могла уснуть. Дело было не в жесткости постели. Дело было в словах Джейсона и в реакции Робин. «Извращенка». «Нарушает закон Божий». Слова Джейсона заставили Робин сжаться и отступить, словно её ударили по самому больному месту? Неужели Робин боялась, что слова Джейсона оттолкнут меня? Я не чувствовала ни отвращения, ни ненависти при мысли о том, что Робин не такая. При мысли, что ей нравятся девушки. Скорее я чувствовала странный трепет внутри. Тревожные мысли вихрем кружились в голове, не давая покоя, пока усталость наконец не сомкнула мои веки беспокойным, тревожным сном.

***

Следующее утро не принесло ожидаемого облегчения. Я проснулась от того, что в доме было слишком тихо. Не просто мирно, а пустынно. Вспомнив, что Робин упоминала об уроке у Синклеров, я вышла из своей комнаты. Дом действительно был пуст. На печке в кухне, прикрытая тарелкой, стояла порция остывшей яичницы с куском хлеба — жест заботы, который теперь казался вымученным, сделанным по обязанности. Я позавтракала в одиночестве, и каждый звук — стук своей же ложки о тарелку, скрип половицы под ногами — отзывался в тишине гулко и одиноко. Мысли возвращались к вчерашнему вечеру. К её потухшему взгляду, к её резкому отступлению. Слова Джейсона, как ядовитые шипы, засели глубоко внутри, и теперь, в тишине, они начали воспаляться, порождая тревожные догадки. Чтобы заглушить их, я решила действовать. Я уже несколько дней живу здесь, ем их хлеб, сплю под их крышей, но ничем не помогаю. Чувство благодарности этим двоим, оказалось сильнее смятения. Я принялась за уборку. Сперва вымыла полы — простая вода, скрипящая под тряпкой. Затем отдраила немудреную посуду, протерла пыль с полок, где стояли те самые сине-белые кружки и несколько книг. Физическая работа успокаивала, возвращала ощущение контроля. Потом я увидела в углу ведро с овощными очистками и решила вынести их в компостную кучу за сараем. Возвращаясь, я замерла на пороге кухни. Дверь скрипнула. Я услышала шаги. Робин вернулась. Она вошла, увидев меня, и на её лице мелькнуло что-то похожее на испуг, быстро сменённое привычной маской лёгкой усмешки. На ней была знакомая белая рубашка и брюки с подтяжками, в которых она производила впечатление человека, только что сошедшего со страниц приключенческого романа. Ей очень шёл этот образ — резкий, уверенный, свободный. — Привет, — сказала она, и голос прозвучал немного хрипловато, будто она долго молчала. — Привет, — ответила я, чувствуя, как неловкость накрывает нас с головой. — Как урок? — Обычно. Эрика Синклер упряма, как мул, но способная. — Робин сбросила лёгкое пальто, её взгляд скользнул по чисто вымытому полу, по блестящей посуде. Её брови слегка поползли вверх. — Ты… не стоило. — Я сделала это не из чувства долга, — поспешно заверила я её, подходя к ведру с водой, чтобы сполоснуть руки. — Мне… просто захотелось. Она молча кивнула, разглядывая меня, будто пытаясь прочитать между строк. Потом, без слов, направилась в свою комнату. Я тем временем подошла к печи, чтобы растопить её — привычное, домашнее действие, которое сейчас казалось мостом через пропасть молчания. Когда Робин вернулась, я уже раздувала огонь. На столе лежали овощи, которые я собиралась почистить для супа. — Дай-ка я, — она мягко, но настойчиво забрала нож и морковь из моих рук. — Ты уже достаточно потрудилась. — Джейсон никогда не любил мою готовку, — сорвалось у меня, пока она ловко шинковала овощи. — Всегда говорил, что его мама готовит намного вкуснее. Робин усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Он идиот. Сам, должно быть, даже яйца не смог бы пожарить. — Он действительно этого не умеет, — подтвердила я. — Иногда я думала… если я завтра умру, не умрёт ли мой муж вслед за мной от голода? Нож на секунду замер в руке Робин. Потом она снова задвигала им, резко, почти яростно. — Пожалуй, именно такой смерти я бы ему и пожелала, — произнесла она тихо, и в её голосе прозвучала та же ледяная убеждённость, что и вчера. Мы сели за стол. Суп был простым, но вкусным — наваристым, согревающим. Мы ели почти не глядя друг на друга. Тишина за столом была густой, тягучей, как тот самый суп. В ней звенели невысказанные вопросы, витало призрачное обвинение, брошенное Джейсоном. Закончив, я отставила тарелку. — Спасибо. Было очень вкусно. Робин кивнула, допивая воду. Она смотрела не на меня, а куда-то в пространство перед собой, её пальцы теребили край скатерти. Наконец, она подняла на меня взгляд. Он был прямым, открытым, но в глубине её синих глаз читалась большая усталость и какая-то решимость — как у человека, собирающегося сделать прыжок в пропасть. — Я вижу, как мысли крутятся в твоей голове, Нэнси. Спрашивай. Я отвечу. Я отпрянула, будто меня уличили в чём-то постыдном. — Прости. Ты не обязана ничего мне объяснять. — Но всё же, — её губы тронула слабая, печальная улыбка, — я предпочитаю думать, что хорошо тебя знаю. И мне кажется, сейчас ты разрываешься от желания узнать… что имел в виду твой властный бывший муж. Я не смогла солгать. Я кивнула, опустив глаза на свои руки. — Ты действительно хорошо меня знаешь. Робин сделала глубокий вдох, будто набираясь сил. — Это довольно… э-э… Сложная тема. Наверное, стоит начать с начала, — Робин сделала небольшую паузу. — Мы со Стивом были знакомы ещё с детства. Сложно представить, но в подростковые годы Стив был… говнюком. Мы не враждовали, но я нередко видела, как он крутится в компании «плохих парней». Однажды ферма в нашем городке искала помощников, и ими оказались мы со Стивом. Мы сначала сторонились друг друга, но оказалось, у нас много общего. Деспотичные родители, чувство юмора и желание сбежать из нашего убогого городишки. За то лето мы сдружились, и он перестал общаться со своей старой компанией. Мои родители были рады, что я наконец нашла «достойную партию». В отличие от его родителей, но Стива это не волновало. Она замолчала, собираясь с мыслями. Я не дышала, боясь спугнуть её откровенность. — Однажды вечером Стив признался, что влюблён в меня. Робин сделала паузу, и в этой паузе висело целое море невысказанного. — Я сказала, что не чувствую того же, — наконец произнесла она, глядя на свои руки, сложенные на столе. Я нахмурилась. Стив казался отличным парнем — добрым, работящим, заботливым. Почему бы нет? — Но почему? — робко спросила я. — Стив ведь хороший парень. Робин горько улыбнулась. — Стив действительно хороший парень. Но дело не в нём. Дело во мне. Я не могу его полюбить. И никогда бы не смогла. Робин замолчала, давая мне осознать вес этих слов. Потом подняла на меня глаза. В них не было вызова, только усталая правда. — Я люблю девушек, Нэнс. В том самом смысле, как мужчина может любить женщину. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. В моей голове зазвучали голоса отца, брызгавшего слюной в гостиной, осуждая «таких» как грех против природы и Бога. Всплыли обидные дразнилки мальчишек во время детских игр. Ну и, конечно, ядовитые слова Джейсона. Я слышала об этом раньше. Но это всегда было чем-то далёким, абстрактным, почти мифическим. А теперь такой человек сидел напротив меня. В лице самой смелой, самой честной и умной девушки, которую я знала. Робин наблюдала за моим замешательством, и в её глазах появилась тень страха и готовности принять любой приговор. — Я пойму, если ты захочешь уйти, — сказала она тихо, но твёрдо. — Но если ты решишь вернуться к мужу… то не сбежишь из этой клетки больше никогда. Поэтому позволь мне в последний раз помочь тебе. Я найду тебе место, где ты сможешь почувствовать себя в безопасности и подняться на ноги самостоятельно… — Нет! — слово вырвалось у меня резче и громче, чем я планировала. Я увидела, как она вздрогнула. — В смысле… я не хочу уходить. От тебя. Робин посмотрела на меня с широко открытыми глазами, в которых вспыхнула робкая, невероятная надежда. — Ты… ты не считаешь, что я извращенка? — её голос дрогнул. Я задумалась. По правде. Я никогда не была особо религиозной. Все эти «законы Божьи» всегда казались мне удобным инструментом в руках мужчин, чтобы держать в узде тех, кто слабее. Робин была самой удивительной, самой потрясающей девушкой в моей жизни. Умной, начитанной, с невероятным кругозором. Рядом с ней я чувствовую себя значимой. Не тенью мужа, а личностью. Талантливой личностью. И её прикосновения… они были единственными за долгие годы, что несли не боль и не отвращение, а тепло, чувство защищённости и… трепета. Разве это могло быть неправильным? — Я так не считаю, — сказала я твёрдо, глядя прямо в её голубые, полные надежды глаза. — Я считаю, что ты самая потрясающая девушка, с которой мне повезло познакомиться. Слёзы блеснули на её ресницах, но она быстро моргнула, смахнув их тыльной стороной ладони. Тёплая, искренняя улыбка озарила её лицо. — Спасибо, Нэнс. Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как какая-то невероятная тяжесть спадает с моих плеч. Правда, даже такая, оказалась не страшнее лжи. — Так почему вы со Стивом переехали? — спросила я. Улыбка медленно сошла с её лица. — После моего признания Стив долго молчал, но в итоге сказал, что всё в порядке. Мы продолжили жить своими жизнями и, на удивление, стали ещё ближе. Он закончил своё обучение, я — своё. Жизнь шла своим чередом, пока однажды… я не влюбилась. Это была рыжеволосая девушка, которая помогала учить детей из бедных семей. Она интересовалась французским, и я учила её иногда по вечерам. Однажды мы сидели на полянке недалеко от города, и я… поцеловала её. Робин говорила теперь быстрее, будто торопясь выложить всё разом. — Она выглядела удивлённой сначала, но потом… потом её губы ответили мне. Я была на седьмом небе от счастья. Так продолжалось пару недель, пока однажды в мой отчий дом не постучались. Это были мужчины с нашей улицы. Они выглядели озверевшими. Позади них я увидела Вики — ту самую девушку — всю в слезах. Она кричала что-то, извинялась… В тот день мои родители узнали то, что я скрывала от них долгое время. Меня вышвырнули из дома, сказав, что я им больше не дочь. На следующее утро весь город уже знал. «Извращенка Робин Бакли совратила невинную бедняжку Вики». Куда бы я ни пошла, везде — шёпот, взгляды, плевки. Тогда Стив предложил сбежать. У нас были небольшие накопления. Мы сбежали. Побывали в двух городах, пока не остановились здесь. Каждый раз нас принимали за пару, а мы и не спешили никого переубеждать. Это было… выгодно. Наше прикрытие. До недавнего времени. Она закончила и откинулась на спинку стула, будто после долгой, изматывающей работы. Я боялась представить, через что ей пришлось пройти. Изгнание, презрение, страх. — Мне очень жаль, Робин, — прошептала я. — Что тебе пришлось всё это пережить. — Всё в порядке, — она махнула рукой, но я видела, как ей не всё равно. — Теперь ты знаешь. И… спасибо, что не убежала. — Куда я убегу? — я попыталась пошутить, и у меня получилось. — У меня здесь… самый смелый и надёжный союзник. Робин рассмеялась, и это был короткий, но настоящий, лёгкий смех, без горечи. В этот момент снаружи послышались шаги, и в дом вошёл Стив, отряхиваясь от снежной крупы, которая неожиданно начала сыпать ближе к ночи. Он увидел нас за столом, наши лица, и, должно быть, понял. Его взгляд встретился с взглядом Робин, и между ними промелькнуло какой-то молчаливый диалог, понятный лишь им двоим. — Всё хорошо? — просто спросил он, снимая пальто. — Всё хорошо, — уверенно ответила Робин. И впервые за последние сутки я почувствовала, что это — правда.

***

Последующие дни обрели новый, тёплый ритм. Признание Робин, словно растворило остатки неловкости между нами. Напротив, оно создало пространство удивительной лёгкости. Мы больше не ходили по острым граблям невысказанного; мы могли просто быть. Как-то утром, сидя у камина с книгой, я наблюдала, как Робин пытается завязать галстук — очевидно, для очередного урока в семье Синклер, где требовался более формальный вид. У неё никак не получалось, и она ворчала, держа концы шёлковой ленты, как двух непокорных змей. — Давай помогу, — предложила я, отложив книгу. Она повернулась ко мне с облегчением. Я встала перед ней, наша разница в росте стала ощутимой. Мои пальцы, привыкшие к тонким нитям вышивки, легко справились с узлом. Я чувствовала тепло её кожи сквозь тонкую ткань рубашки, слышала её ровное дыхание. Когда я закончила, наши взгляды встретились. Она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Спасибо. Без тебя я бы, наверное, пришла к ним в петле для повешенных, — она сделала комично-трагическое лицо, и мы обе рассмеялись. Именно такие моменты я теперь ловила и зарисовывала словами в своей тетради. Не только для Леди Элеоноры, чья история медленно, но верно двигалась к какому-то новому витку (она нашла в лесу старую заброшенную лодку и решила её починить), а для себя. «Она смеётся, запрокинув голову, и свет от окна падает на её шею. Хочется прикоснуться. Просто чтобы проверить, настоящее ли это тепло, или мне всё кажется». Робин, как выяснилось, была заядлой любительницей прогулок, невзирая на погоду. Однажды, когда солнце выглянуло из-за свинцовых туч, осветив мир ослепительно-белым, искрящимся светом, она заявила: — Надоело сидеть в четырёх стенах. Одевайся потеплее, мы идём на озеро. Озеро на окраине городка, куда мы пришли, было сковано прозрачным льдом, припорошенным вчерашним снегом. Берега, заросшие тростником, стояли в инее, как хрустальные дворцы. Воздух был таким морозным, что щипал ноздри, но дышалось легко, на полную грудь. Наступила зима. — А коньков у нас, увы, нет, — с притворным сожалением констатировала Робин. — Но можно просто пройтись. Или вот… — она подошла к краю, где лёд был особенно гладким, и, сделав небольшой разбег, проскользила на подошвах своих крепких ботинок несколько метров, раскинув руки для равновесия. — Попробуй! Я осторожно ступила на лёд. Он был твёрдым и надёжным. Сделав неуверенный шаг-другой, я тоже попыталась скользить. Сначала вышло нелепо и неуклюже, я чуть не упала, схватившись за руку Робин. Она крепко держала меня, её смех звенел в морозном воздухе. — Вот так! Не бойся, лёд крепкий! Мы бродили по замёрзшему озеру, и Робин рассказывала, откуда она знает французский. — Моя бабушка, — сказала она, и её голос стал мягче, задумчивее. — Она была из Франции. Вышла замуж за американца и уехала с ним жить в глушь. Ей было одиноко, наверное. Но она никогда не жаловалась. Она научила меня не только языку. Она давала мне читать книги, которые отец потом сжигал у меня на глазах. Говорила, что женщина должна быть сильной не только в руках, но и в голове. Что у нас есть право на собственные мысли, даже если весь мир считает иначе. — Робин остановилась, глядя вдаль, на заснеженный лес на противоположном берегу. — Она умерла, когда мне было пятнадцать. Отец сказал, что это к лучшему, что её идеи мне только навредят. Но… они уже были во мне. Я буду всегда благодарна бабушке за это. Я слушала, и мне хотелось рассказать что-то своё, равноценное по откровенности. — Мой отец, — начала я, — обожал моего брата, Майка. Не то чтобы он был со мной груб… просто я для него была невидима. Как фон. Я хорошо училась, учителя отмечали мои успехи, но для отца это не имело значения. «Майк — наследник, — говорил отец. — Ему нужно образование, связи. Твоя судьба — удачный брак». И когда появился Джейсон, молодой, «перспективный» писатель из хорошей семьи… это казалось таким идеальным выходом для всех. Для отца — выгодная партия. Для меня… шанс быть ближе к миру литературы, который я обожала. Я так наивно верила, что брак с писателем будет хоть немного похож на мир «его» книг. Это глупо. — Не глупо, — поправила меня Робин. — Наивно. Есть разница. Ты верила в лучшее. Это не преступление. Мы шли дальше, и наши плечи иногда соприкасались сквозь толстые слои одежды. Это мимолётное прикосновение было как искра в морозном воздухе. В другой раз мы отправились в тот самый магазин «Всякая всячина». Мистер Хендерсон, увидев нас вместе, лишь многозначительно крякнул, но ничего не сказал. Робин вела себя как ни в чём не бывало, разглядывая залежи товаров с нескрываемым упоением. — Смотри! — она протянула мне потёртую книжку в кожаном переплёте. Это был сборник сонетов Шекспира на английском и французском. — Для практики. И для души. Я купила её, потратив немного из тех скудных средств, что успела захватить с собой из дома Кавера. Самыми же простыми и самыми драгоценными были наши вечера. Когда Стив, уставший после работы, рано уходил в свою комнату, мы с Робин оставались у камина. Она иногда брала гитару — оказалось, она умеет играть, самоучка. Мелодии были грубоватыми, но искренними. Я в это время писала или просто сидела, закрыв глаза, позволяя звукам мелодии омывать меня. Иногда мы читали вслух — по-английски, по-французски. Мой француз был книжным и неуверенным, а её произношение заставляло меня представлять ту самую бабушку, строгую и любящую. Однажды днём, когда Робин кормила хлебными крошками залетевшего на подоконник воробья, я украдкой делала набросок в тетради: «Она разговаривает с птицей, и её профиль на фоне снега за окном кажется высеченным из мрамора. Только мрамор не бывает таким живым. Не бывает такого тёплого свечения кожи там, где её касается свет. Хочется запомнить этот момент целиком: тихий щебет, шелест страницы под моей рукой, её сосредоточенное, мягкое выражение лица. Хочется, чтобы это никогда не кончалось». Робин обернулась, поймав мой взгляд. Не смущаясь, она улыбнулась. — Пишешь свою великую эпопею? — Что-то вроде того, — смутилась я. — Когда-нибудь дашь почитать? — в её голосе не было давления, только любопытство. — Когда-нибудь, — пообещала я, и впервые это обещание не вызвало во мне паники, а лишь лёгкое, сладкое предвкушение. Леди Элеонора в моей тетради тем временем починила лодку. Она была неуклюжей, протекала, но держалась на воде. И однажды утром, когда первый луч солнца пробился сквозь туман, Элеонора оттолкнулась от берега. Она не знала, куда её вынесет течение. Она знала только, что оставаться на месте — значит смириться. А она уже научилась грести против течения. Пусть медленно. Пусть с трудом. Но самостоятельно. Сидя у камина, слушая, как Робин напевает себе под нос какую-то французскую песенку, чистя картошку, я чувствовала, что и моя лодка, наконец, отчалила от старого, ненавистного берега.

***

Тишину нашего нового, хрупкого мира разбил резкий стук в дверь неделю спустя. Но это был не тяжёлый, яростный удар Джейсона. Стук был нервным, частым, и за ним слышался взволнованный женский голос: «Робин! Нэнси! Это я, Барбара!» Мы с Робин переглянулись. Урок у Синклеров у неё уже закончился, Стив ещё не вернулся. Я почувствовала холодный комок тревоги под ложечкой. Барбара никогда не приходила к ним с таким взволнованным голосом. Что-то случилось. Робин впустила её. Барбара ворвалась в прихожую, сбивая снег с ботинок. Её лицо было бледным, глаза за стёклами очков широко раскрыты от страха. – Боже мой, вы здесь, слава Богу… – она задыхалась, будто бежала. – Вы ещё не знаете… Мне только что отец сказал… Он вернулся из суда… – Успокойся, Барбара, – мягко, но твёрдо сказала Робин, усаживая её на стул. – Глубоко вдохни. Что случилось? Барбара посмотрела на нас по очереди, и её взгляд задержался на мне с таким сочувствием, что холодный комок внутри стал ледяным. – Джейсон… Он подал иск. В суд. – она выдохнула эти слова, словно они обжигали губы. – Иск? – переспросила Робин, её лицо стало каменным. – Да! Он обвиняет… – Барбара сглотнула, понизив голос до шёпота, хотя мы были одни в доме, – обвиняет тебя, Робин. В похищении. И в… совращении его жены. Он утверждает, что ты использовала «нездоровое влияние», чтобы отвратить Нэнси от семьи и мужа. Что ты… развратила её. Воздух вырвался из моих лёгких, словно меня ударили в грудь. Я схватилась за спинку стула. Робин не шелохнулась, только её челюсть резко сжалась. – Он не может… Это же ложь! – вырвалось у меня. – Он может, – мрачно констатировала Робин. Её голос был ровным, но я видела, как горит в её глазах холодный, ясный гнев. – Он мужчина, и у него положение и связи. А у нас… – она махнула рукой вокруг, – только то, что для этого общества будет выглядеть как «неестественный» союз двух женщин, живущих под одной крышой с чужим мужчиной. – Отец сказал, что бумаги уже поданы, – продолжила Барбара, едва сдерживая слёзы. – Судья О’Доннелл… он старый, строгий, и он дружен с отцом Джейсона. Он наверняка… – она не закончила, но мы поняли. – Вам нужно уезжать. Как можно раньше. Пока шериф не явился с ордером. Тишина, наступившая после её слов, была гулкой. За окном мирно падал снег, преображая всё в чистую, невинную белизну. – Он всё продумал, – тихо сказала Робин. – Даже если суд не примет его сторону сразу, слухи, сам факт иска… нас уничтожат здесь. Со мной всё ясно. Нэнси, тебя либо объявят жертвой извращенки, либо её сообщницей. В любом случае, твоя репутация… – Какая репутация? – с горькой усмешкой прервала я её. – Репутация тихой, покорной жены, которую побил муж? Мне всё равно на эту репутацию, Робин. – Но мне не всё равно на твою безопасность! – её голос впервые зазвучал резко, обнажая всю глубину её страха. – И на нашу. Если дело дойдёт до суда, начнут копать. Прошлое… оно всплывёт. Нас со Стивом могут обвинить в содомии, в обмане, Бог знает в чём ещё. Здесь нам не отстоять правду. Её здесь просто не захотят услышать. Она была права. Мы это обе знали. Логика Джейсона была расчётлива и безотказна в мире, где женщина была собственностью, а любовь между женщинами — болезнью. – Что же нам делать? – спросила я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. Страх был, но он уступал место решимости. Я уже сделала выбор. И не собиралась отступать. – Бежать, – просто сказала Робин. – Сегодня же. Как только вернётся Стив. Барбара, спасибо тебе. Ты рискуешь, предупредив нас. – Я не могла иначе, – прошептала Барбара. – Будьте осторожны. Пишите мне, я буду скучать по вам. Она ушла, крепко обняв каждую из нас на прощание. Мы остались наедине с нависшей над нашими головами бедой. День, который начался так мирно, превратился в мучительное ожидание. Мы молча собрали самое необходимое. У меня было мало вещей — только те, что я принесла с собой. Робин упаковывала свои книги, немного одежды, гитару. Каждое движение было отточено, лишено суеты, но в воздухе висела напряжённая тишина. Когда стемнело и вернулся Стив, Робин вкратце объяснила ситуацию. Его лицо потемнело от ярости. – Я пойду к этому ублюдку… – начал он, сжимая кулаки. – Нет, – резко остановила его Робин. – Это теперь дело закона, Стив. Твоя драка только добавит нам проблем. Нам нужно исчезнуть. Он смирился быстро, поняв логику Робин. – У меня есть немного денег. И старый знакомый, извозчик. Он иногда делает рейсы ночью, не афишируя. Я найду его, договорюсь о повозке. Сможем выехать до рассвета. Он снова ушёл в зимнюю ночь, а мы остались дожидаться. Сидели в темноте, при свете одной керосиновой лампы, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. Казалось, тишина сгущается, давит на виски. Я не могла усидеть на месте. Взяв вторую лампу, я вышла на холодную веранду. Воздух обжёг лицо, но был свежим, отрезвляющим. Я стояла, опершись на перила, и смотрела на тёмный сад, на снег, искрящийся в слабом свете из окна. Скоро мы оставим всё это. Опять побег. Но на этот раз — вместе. Шорох за спиной заставил меня обернуться. Робин вышла ко мне, кутаясь в плед. – Не хочешь поспать? – её голос был тихим в ночной тишине. – Нет, слишком много мыслей. – То же самое. Мысли гоняются по кругу, как белка в колесе, – она прислонилась к перилам рядом, и наши плечи соприкоснулись. – Робин, – начала я после паузы. – Мне жаль, что я втянула вас со Стивом в эту историю. Вы могли бы жить здесь спокойно, если бы не я. Робин повернулась ко мне, и свет лампы выхватывал из темноты её серьёзное, прекрасное лицо. – Перестань. Я не смогла бы жить здесь спокойно, зная, что ты там, с ним. Что в любой день он может снова поднять на тебя руку. А все вокруг будут кивать и причитать: «Бьёт — значит любит». Нет, Нэнси. Тот, кто любит, никогда не ударит. Никогда. И я рада, что ты здесь. Что ты не вернулась к нему тогда. Её слова были тёплыми и твёрдыми, как скала, на которую можно опереться. Мы стояли близко, освещённые жёлтым светом лампы, а вокруг нас лежала бездонная тьма зимней ночи. Наши дыхание превращалось в лёгкий пар, смешиваясь в воздухе. Я видела, как её взгляд скользнул по моим губам, как замедлилось её дыхание. – Я хочу тебя поцеловать, – прошептала она так тихо, что слова почти потерялись в тишине. Сердце заколотилось у меня в груди, заливая всё тело теплом, которое не имело ничего общего с холодом ночи. – Почему не целуешь? – также тихо спросила я. Она отвела взгляд, и в её глазах мелькнула тень сомнения и страха. – Потому что боюсь, что это всё разрушит. – Разрушит, – согласилась я, и она взглянула на меня с удивлением. Но я не отступила. – Но на обломках… мы сможем построить что-то новое. Это были не просто слова. Это была моя вера. В неё. В нас. В ту новую жизнь, что ждала нас впереди, пусть даже путь к ней лежал через бегство и опасность. Робин смотрела на меня, и постепенно страх в её глазах растаял, уступив место чему-то более сильному, более яркому. Она медленно наклонилась, и её губы коснулись моих. Первый поцелуй был робким, вопросительным, почти невесомым. Но затем что-то щёлкнуло. Плотина, сдерживавшая месяцы смутных чувств, восхищения, тоски и нежности, рухнула. Её губы стали увереннее, настойчивее. Мои ответили им. Я обвила её шею руками, чувствуя под пальцами тёплую кожу и мягкие короткие волосы у затылка. Она притянула меня ближе, и я почувствовала всё её тело — стройное, сильное, прижатое к моему сквозь толстые слои одежды. Поцелуй был не таким, как с Джейсоном — не актом захвата, не исполнением долга. Это было исследование. Это было признание. Это было пламя, разгоравшееся от общего дыхания, от общего страха и общей надежды. Он невероятно приятным от чего-то такого, чего я никогда раньше не знала. Мы целовались, пока не перехватило дыхание, отрываясь на мгновение, чтобы снова найти губы друг друга. Робин прижимала меня к перилам, её губы переместились на мою щёку, на скулу, на шею. Каждое прикосновение её губ зажигало на коже искры. Я откинула голову назад, наслаждаясь этой новой, головокружительной свободой — не только принимать ласку, но и желать её, и отвечать на неё с той же силой. Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, мы стояли, прислонившись лбами, дыша одним воздухом, смешанным и тёплым. Робин внезапно тихо рассмеялась — счастливым, смущённым, почти детским смешком. – Что? – прошептала я, не в силах сдержать улыбку. – Представила лицо Джейсона, если бы он нас сейчас увидел, – сказала она, и в её глазах играли озорные огоньки. Я тоже рассмеялась, и это было освобождающе. – Лицо моего бывшего мужа волнует меня сейчас в последнюю очередь. – А что волнует? – её пальцы нежно переплелись с моими. Я посмотрела прямо в её голубыми, такие теплые глаза. – Ты. И наше с тобой будущее. Робин улыбнулась, и эта улыбка была обещанием. – Завтра… вернее, уже сегодня, мы соберём столько, сколько сможем унести. Стив найдёт нам повозку, и мы двинемся на запад. Будет нелегко, холодно, страшно. Но будет и весело, я обещаю. Мы найдём какой-нибудь тихий городок, где люди будут смотреть на нас не как на изгоев, а как на двух подруг, решивших начать новую жизнь. Стив найдёт работу. Я — учеников. А ты… ты будешь сидеть в каком-нибудь живописном месте, у окна или на берегу озера, и сочинять свои шедевры. Под своим именем. А когда я вернусь с уроков, за спиной у меня будет букет полевых цветов. Ты подойдёшь ко мне и поцелуешь, будто только это и имеет значение в нашей жизни. И будешь абсолютно права. Её слова рисовали картину такой ясной, такой желанной, что у меня сжалось сердце от тоски по тому, чего ещё не было. – Мне это нравится, – прошептала я. Она снова поцеловала меня, на этот раз медленно, нежно, запечатывая это обещание. Мы стояли, обнявшись, в холодной ночи, и казалось, что наше общее тепло может растопить любой лёд, любой страх. С дороги донёсся скрип полозьев и фырканье лошади. Вернулся Стив. Пора выдвигаться. Но в тот момент, в свете керосиновой лампы на старой веранде, я знала одно: что бы ни ждало нас впереди, мы встретим это вместе. И Элеонора в моей тетради, наконец, вывела свою лодку на середину реки. Течение подхватило её, понесло вперёд, к новым, неведомым берегам. Она не оглядывалась назад. Впереди было солнце, разбивающееся о воду мириадами бликов. И этого было достаточно.

***

Конверт, заляпанный дорожной пылью, пах солнцем, сосной и другой жизнью. Барбара разорвала его дрожащими от нетерпения пальцами, впервые за долгие месяцы получая весточку от Нэнси. Бумага внутри была плотной, хорошего качества — знак того, что дела у подруги, по крайней мере, не так плохи. «Дорогая Барбара! Прости за долгое молчание. Первые месяцы были… бурными. Мы добрались до небольшого городка в штате Вашингтон, на самом берегу огромного озера. Место называется «Кристал-Спрингс», и оно словно создано для того, чтобы в нём начинать всё заново. Люди здесь заняты своими делами — лесозаготовками, рыболовством, — и им нет особого дела до новоприбывших, если те не нарушают покой. А мы, пожалуй, самые спокойные жители на свете. Стив устроился на лесопилку. Работа тяжёлая, но он доволен — говорит, запах свежеспиленной сосны лучше любого одеколона. Он снял для нас небольшой домик на окраине, с видом на воду и собственной верандой, увитой диким виноградом. Платит за всё он, хоть мы с Робин и протестуем. «Пока я на ногах, дамы будут под крышей», — говорит он. Мы зовём его нашим благородным рыцарем, а он корчит рожи. Робин быстро нашла себе учеников. Сперва это были дети местного лавочника, потом к ним присоединилась дочь почтмейстера. Теперь у неё три постоянных урока в день. Она учит их не только французскому, но и географии, и истории — так, как её учила бабушка. Иногда я подслушиваю из соседней комнаты. Её голос, объясняющий спряжения глаголов или рассказывающий о Великой французской революции, звучит так уверенно и страстно. Я горжусь ею. Что до меня… Барбара, я пишу. По-настоящему. Я закончила историю Леди Элеоноры. Она доплыла до города, нашла работу переписчицы в конторе адвоката (представляешь!) и снимает комнату в доме вдовы-портнихи. Это не сказка со счастливым концом, где её находит принц. Это история о том, как она научилась быть счастливой с собой. Я отослала рукопись в небольшое издательство в Сиэтле. Не под своим именем, конечно. Пока что. Я подписалась «Н. Уилер». Это мой маленький бунт. И знаешь что? Они ответили! Запросили полный текст. Ничего ещё не решено, но сам факт… он греет душу. Я получила письмо от отца. Оно было полно гнева и разочарования. Он называл меня позором семьи, обещал вычеркнуть из завещания (как будто я когда-либо рассчитывала на него). Мама вложила в конверт свою короткую записку, без подписи. Всего две строчки: «Я рада, что ты нашла в себе силы уйти. Будь счастлива, дочка». Это значит для меня больше, чем ты можешь представить. Здесь, на озере, жизнь течёт медленно и ясно. По утрам я часто сижу на веранде с блокнотом. Иногда пишу, а иногда просто смотрю, как Робин возится в нашем крошечном садике, пытаясь вырастить что-то, кроме сорняков (пока безуспешно). Или как она играет с рыжим котом, который прибёл к нам однажды весной и решил остаться. Она играется с ним гибкой веточкой, а он мурлычет, как маленький двигатель. А ещё… Барбара, я счастлива. По-настоящему. Такого чувства у меня никогда не было. Оно не похоже на бурную страсть из романов. Оно похоже на тихое, глубокое тепло, которое живёт внутри и согревает даже в самый промозглый день. Оно в том, как наши пальцы переплетаются за столом, когда мы пьём вечерний чай. В том, как она приносит мне полевые цветы, которые собирает по дороге домой. В том, как мы молча понимаем друг друга с полуслова. И в том, как по ночам, когда ветер гудит над озером, я чувствую её дыхание рядом и знаю, что я в безопасности. Что я дома. Я не знаю, что нас ждёт впереди. Мир всё ещё большой и не всегда дружелюбный к таким, как мы. Но у нас есть этот дом, наши работы, наши сердца и Стив. И этого пока достаточно. Больше, чем достаточно. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Ты всегда в моих мыслях. С любовью, Твоя Нэнси. P.S. Прилагаю засушенный цветок люпина с нашего берега. Чтобы ты помнила, что где-то есть место, где небо огромное, а воздух пахнет свободой.»