Фаворит

Светлейший князь, генерал-фельдмаршал, над фортификациями генерал-директор, над флотом Балтийским, Невской легкой конницей и всеми иррегулярными войсками главноначальствующий, Ее Императорского Величества генерал-адъютант, Кавалергардского корпуса шеф, Екатеринославский и Сибирский генерал-губернатор, Государственной Военной коллегии член, Императорского Воспитательного дома почетный благотворитель, Императорской Академии художеств почетный любитель, кавалер многочисленных орденов, граф по рождению и прочая, и прочая Арсений Сергеевич Попов пребывал в крайне незавидном положении, сложившись буквой «глаголь» и выставив свое титулованное седалище напоказ всему Божьему миру самым неблагородным манером. Причина такого возмутительного поведения заключалась в том, что Арсений был вынужден воровато подглядывать в узкую щель между дверями в Малый кабинет Северного павильона Эрмитажа, где ее величество принимала гостей. Оправданиями же светлейшему князю служили несколько обстоятельств. Во-первых, весь Божий мир в сию секунду был представлен лишь в лице его адъютанта Вячеслава Юрьевича Чепурченко, потому что Арсений, едва явившись во дворец, одним грозным взглядом заставил двух подпиравших двери в высочайший кабинет камер-пажей задрожать и скрыться из виду, а во-вторых, этикет и правила приличия отходят на задний план, когда судьба империи, быть может, висит на волоске. Ну или, если душой не кривить, скорее, судьба самого Арсения, однако он свою судьбу с судьбой России уж давно не разделял. Впрочем, для ясности лучше изложить события последних месяцев по порядку. Всего девять недель назад, в самом начале октября месяца, Арсений по личному поручению Екатерины Алексеевны отправился в Берлин с важнейшей дипломатической миссией — куда ответственнее разрешения польского вопроса или снижения пошлин на ввоз льна и пеньки. Истинной целью поездки Арсения или, как было заверено в паспорте Коллегии иностранных дел, графа Сумасбродского стало укрепление династических связей между Швабским королевским домом и домом Романовых. А говоря по-простому — заключение договора о браке наследника Российского престола и немецкой принцессы. — Никому кроме тебя эту деликатнейшую задачу доверить не могу. Уповаю на твой блестящий ум и верное сердце, — произнесла Екатерина Алексеевна, перекрестила и облобызала почтительно склоненный пред нею лоб Арсения. Ах, если б знал он тогда, какими неприятностями грозит ему данная поездка, ударился бы лучше этим лбом о паркет и умолял матушку возложить миссию на плечи барона Шеминова, давно уже отправленного ею с глаз долой служить при прусском дворе. Зря, что ли, тот свое посольское жалование получал? Но — неисповедимы пути! Первая часть осуществления матримониального прожекта прошла без сучка без задоринки. Берлин встретил прохладным ветерком и теплым приемом графа Ганса Морица фон Бринкмана — близкого друга короля Фридриха, приютившего графа Сумасбродского под своей крышей. Его величество, знававший Арсения со времен переговоров о разделе Польши, тоже оказал гостю милостивое расположение и проявил искреннюю заинтересованность в скорейшей организации помолвки цесаревича, намекая особенно присмотреться к кандидатуре принцессы Софии Вюртембергской. Защищая интересы Отечества, Арсений мягко, но настойчиво увещевал прусского короля, что счастье Ивана Петровича куда вероятнее составит принцесса из Гольштейн-Готторпского дома, когда-то подарившего миру его полоумного батюшку (последнюю характеристику Арсений, конечно, вслух не упоминал). И за каких-то две недели с помощью врожденного упрямства и приобретенной учтивости сумел убедить Старого Фрица выдать за Ивана Петровича очаровательную Гедвигу Елизавету Шарлотту Ольденбургскую, приходившуюся мальчику троюродной теткой. — Оно же к лучшему, что они родственники, — втолковывал королю Арсений. — Деточки какие красивые народятся! И здоровенькие! На устах сделка была уже фактически заключена, когда и грянула катастрофа. Из Петербурга пришла весть куда более страшная и важная, чем объявление войны или начало бунта: государыня отлучила от своих покоев официального фаворита. Довольный собой Арсений как раз наслаждался «Ацисом и Галатеей» на сцене Королевской оперы, когда в антракте к нему подлетел запыхавшийся гонец с депешей от Сержа Матвиенко. Сергей Борисович, подполковник лейб-гвардии Семеновского полка, слыл мотом и ловеласом, но добрым малым, и был сердечно любим Арсением за неоднократно проявленные преданность и удаль. А еще — за удивительные невозмутимость и спокойствие даже на поле брани. Поэтому, едва увидев печать на конверте, Арсений понял: раз уж бесстрастный Серж превозмог свою природную лень, чтобы отправить ему весточку более чем за полторы тысячи верст, то новости были совсем скверными. Изъяснялся тот по-военному куце и грубо, но весьма доходчиво, так что всю развернувшуюся на брегах Невы трагедию Арсений уяснил за минуту чтения. Жорж Булаткин, неблагодарный баловень судьбы, когда-то всего лишь поручик Невского мушкетерского полка, совершивший головокружительный скачок сначала в адъютанты Арсения, а следом еще выше — в альков государыни, личным примером доказал, что достичь величия и могущества подвластно любому дураку, а вот удержать их — только дураку толковому. В число последних Георгий Николаевич никогда не входил, поэтому, в сущности, не было ничего удивительного в том, что аккурат в отлучку Арсения Екатерина Алексеевна, явившись в покои своего любимца не в урочный час, застала того в весьма недвусмысленном положении на фрейлине ее величества девице Карнауховой (для описания этого действа Серж ограничился всего одним коротким словцом). Удивительно было только то, что Арсений — тоже тот еще дурак — заранее не предвидел этой катастрофы. Ведь знал же, что ум Жоржа, как и его век в Зимнем дворце, короток, и уже несколько месяцев сочинял прожекты, как переключить внимание государыни с него на галантного и образованного Славу, но все время отвлекали другие заботы. Вот и пожинай теперь плоды. Екатерина Алексеевна не вняла слезным мольбам прелюбодеев о прощении и велела в тот же день венчаться прямо в домовой церкви роскошного дворца Жоржа на Милионной улице, после чего из этого же самого дворца, дарованного новобрачному менее года назад, и выгнала, попутно лишив всех титулов и званий, полученных в обход Табели о рангах. Счастливые молодожены были вынуждены скоропостижно отбыть в родовое имение Жоржа в Пензенском уезде, а Екатерина Алексеевна закручинилась и заперлась в четырех стенах. Все эти печальные события были описаны Сержем почти три недели назад, в течение которых его гонец, сражаясь с корчемными стражами и карантинными караулами, добирался до Берлина. Стало быть, с тех пор многое уже могло измениться, а государыня — найти нового утешителя ее нежного сердца. Ай-я-яй, как же некстати, матушка, ты верного своего слугу отправила искать Ивану Петровичу невесту! Если чему и стоило радоваться, так это тому, что в трудных ситуациях холодный ум Арсения не поддавался тревоге, а приходил в состояние напряженной работы. Первое, что он сделал, — щедро наградил валящегося с ног посланника Сержа, приказав камердинеру вручить тому увесистую мошну с золотом. Второе — подхватил под локоть удивленного графа фон Бринкмана, рассыпался в извинениях и клятвах вечной дружбы и возроптал, что неотложные дела вынуждают в спешном порядке пренебречь оказанной его величеством милостью и отбыть на Родину, не прощаясь. Витиеватые выражения и требования дать слово об ответном визите в Петербург по весне, несомненно, сбили радушного графа с толку и отвлекли от попыток вызнать причину незапланированного отъезда, но с большой долей вероятности еще и спровоцировали к распусканию при королевском дворе ненужных домыслов и сплетен. Да и бог с ними, со сплетнями. Не сегодня завтра до его величества уже по собственным каналам дойдут донесения о творившихся в Зимнем дворце перестановках. Второй повод для радости, который всегда старавшийся не терять бодрого расположения духа Арсений нашел в этой пренеприятнейшей ситуации, заключался в том, что верный Слава сопровождал его в путешествии и потому был в курсе всех событий и уже готов бросаться на абордаж фрегата «Екатерина». Тонкий станом и прекрасный лицом, веселый нравом и с равной живостью способный поддержать разговор хоть о чумке у собаки, хоть о фортификационных ухищрениях турок, хоть о письмах Эпикура, он был лучшим кандидатом в фавориты, какого Арсений мог себе представить. Не считая самого себя, разумеется. В отличие от Жоржа, который, кроме азов игры в вист, ничему великосветскому не был обучен, Слава в дополнительных нравоучениях от Арсения не нуждался, и потому путь до Петербурга они преимущественно провели в молчании, каждый погруженный в свои мысли. А поразмыслить было над чем. Все несомненные достоинства арсеньевского адъютанта могли и не пригодиться, если подушка в государыниной опочивальне уже была примята каким-нибудь плутом. Ведь Дмитрий Темурович и Ирина Валериановна щелкать клювом не станут — эти быстро найдут охочих до тепленького места удальцов. Да и не это больше всего вгоняло в хандру. К новому фавориту, пусть даже из враждебной партии, Арсений смог бы рано или поздно найти подход — чай, не впервой. А вот что делать, если матушка-голубушка, осерчав на дурака Жоржа, затаила обиду и на Арсения, когда-то того ко двору и великодержавной ручке представившего? Однажды он уже допустил серьезный промах и был милован, но второго Екатерина Алексеевна могла и не простить. Не дожидаясь багажа и свиты, граф Сумасбродский со спутником преодолели расстояние до столицы Российской империи за рекордные пятнадцать дней, загнав несколько лошадей и переругавшись с дюжиной нерасторопных станционных смотрителей, но сердце все равно ныло от каждой минутки промедления. За свои душевные и телесные страдания Арсений был вознагражден, едва сбросив перепачканную грязью дорог трех государств шубу на лестнице собственного дворца на Воскресенской улице, когда ему с поклоном вручили свежее письмо от Сергея Борисовича, дожидавшееся хозяина со вчерашнего утра. Выдох облегчения вырвался из груди на известии о том, что государыня все еще держала траур по утраченной вере в любовь и кавалеров до себя по-прежнему не допускала. Напротив, оставив государственные дела на Совет при Высочайшем дворе, отправилась на богомолье в Троице-Сергиеву лавру, что было не очень характерно для не слишком набожной Екатерины Алексеевны. Это ничего, подумал Арсений, пускай помолится. За себя и за всех нас, грешных. Молитва очищает, вразумляет и успокаивает. Главное, чтобы не слишком истово молилась. А то ведь так можно и в религиозный раж войти и ненароком передать полномочия Правительствующего Сената Святейшему Синоду. Однако же эти опасения оказались напрасны. Пробежав глазами следующие несколько записок, заблаговременно доставленных его многочисленными осведомителями, Арсений узнал, что государыня вернулась из Москвы накануне, никаких важных распоряжений пока не отдавала и лишь назначила на этот вечер прием в узком кругу. Официально поводом для сбора гостей было знакомство с прибывшим в Петербург итальянским мистиком, владевшим искусством животного магнетизма, графом Фаустом, однако весь высший свет понимал, что истинное назначение этого вечера — смотрины. Арсений выдохнул во второй раз. Успели! Слава тебе, Господи, успели! Едва главная тревога последних недель отпустила его измученный разум, вместе с облегчением тело разом ощутило и усталость от многодневного недосыпа, и вращения в желудке от ужасного путевого рациона, и дурноту от тряски по ямам да ухабам королевства Польского (у них нет дорог, но есть Конституция!). И светлейший князь прямо на той же парадной лестнице, так и не успев переменить дорожный костюм, изволил исторгать из себя скудный вчерашний ужин совсем не тем образом, каковой обычно для этого занятия предусмотрен. Не склонный к сибаритству и многое испытавший во время военных кампаний Арсений оправился от недомогания довольно быстро, более внимательно ознакомился с содержанием донесений, чтобы не попасть во дворце впросак, в рекордные сроки привел себя в порядок и все же на прием в Эрмитаже опоздал на добрых полчаса, в результате чего и был вынужден унизительно подглядывать в щель между дверями. — Ну что там, ваше высокопревосходительство? — испуганным шепотом спросил маячивший за спиной Слава. Арсений досадливо отмахнулся от него, мол, не мешай. Спустя секунду осознал свою оплошность: Слава тоже до сих пор был слегка зеленый после путешествия, а от его душевного равновесия в сей час зависело очень многое, поэтому не стоило более возбуждать беспокойство основного кандидата в фавориты. — Ждем, — ответил он адъютанту уже гораздо мягче. — Будь наготове. И вернулся к созерцанию содержимого щели. Несмотря на заявленный в записочках «узкий круг», в кабинете было довольно людно. Со своего ограниченного угла обзора Арсений смог заметить и Дмитрия Темуровича, и Ирину Валериановну со спутниками, но помимо знакомых фигур разглядел еще и немало офицерских мундиров. Видать, все гвардейские щеголи, заслышав о первом после окончания затворничества императрицы приеме, заручились поддержкой близких ко двору покровителей, чтобы явиться во дворец. Будь Арсений в Петербурге накануне, ни за что бы такого не допустил, и запись в камер-фурьерском журнале ограничилась бы дюжиной имен. Екатерина Алексеевна восседала в голландском кресле в центре комнаты, неспешно обмахиваясь веером. Беглым взглядом Арсений отметил и расслабленность черт, и живой румянец на щеках — богомолье явно пошло государыне на пользу. Перед ней стоял человек среднего роста в черном кафтане строгого кроя без излишеств. — Ваше величество, — отвечал он по-французски на не расслышанный Арсением вопрос, манерно растягивая слова, — всякая душа несет на себе отметины предназначения. Стоит лишь научиться их читать, и вам откроются все тайны ваших подданных. Должно быть, это и был великий маг и гипнотизер граф Фауст. Из свежих донесений и некоторых давно носившихся в высшем свете слухов Арсений уже составил свое представление об этой незаурядной личности и твердо вознамерился не потворствовать всяким проходимцам. Да и случая, скорее всего, уже не представилось бы. Екатерина Алексеевна ведь была натурой далеко не впечатлительной, к мистицизму склонности не имеющей, и можно было с большой долей уверенности утверждать, что, как только граф исчерпает свой потенциал ширмы для прикрытия выбора нового фаворита, более ко двору допущен не будет. Поэтому, не дожидаясь продолжения его интригующей речи, Арсений сделал Славе условный знак, выпрямился и с намеренным шумом распахнул двери в кабинет. Десятки расширенных в удивлении глаз обратились в их сторону, и по комнате прошелестел множащийся эхом шепот. Екатерина Алексеевна тоже приподняла брови, однако более ничем своего замешательства не выдала. Вот она, выдержка августейшей крови — сдерживать эмоции ее научили раньше, чем писать. — Ваше величество, — громко отчеканил Арсений, поклонившись, — Петербург встречает меня ужасной погодой. Смею ли я надеяться, что ваш прием окажется милостивее природы? — А вы, светлейший князь, — насмешливо произнесла Екатерина Алексеевна, — всегда возвращаетесь вовремя, вне зависимости от того, какое время на часах. — Это потому, ваше величество, что я привожу исключительно хорошие вести, а они всегда своевременны. Арсений знал, что его дерзновенная выходка вряд ли могла оскорбить Екатерину Алексеевну, разве что развеселить, а вот на остальных присутствующих, в особенности тех, кто с дворцовым церемониалом был знаком понаслышке, явно произвела изрядное впечатление. Ничего, пускай не строят иллюзий. Каждая выскочка должна знать, кто таков Арсений Попов и что ему здесь позволительно. Государыня вежливо улыбнулась, кивнула, давая знак — я тебя поняла, обговорим дело позже — однако же ручку для лобзания приблизившемуся Арсению не протянула. «Серчает!» — екнуло сердце. Не подав виду, Арсений натянул на уста любезнейшую из своих улыбок и указал на замершего позади Славу. — Ваше величество, кажется, я до сих пор не удосужился представить вам моего нового адъютанта. Позвольте исправить этот досадный промах — Вячеслав Юрьевич Чепурченко, капитан-поручик гвардии. Оказал мне бесценную помощь в выполнении вашего высочайшего поручения. Слава бесшумно свел каблуки и, не сгибая идеально прямой спины, легко и изящно поклонился, а распрямившись, устремил взгляд чуть ниже уровня подбородка Екатерины Алексеевны. Безупречно — мысленно оценил довольный Арсений. — Благодарю вас, Вячеслав Юрьевич, — молвила государыня и улыбнулась Славе уже куда ласковее. — Ваша служба мне весьма угодна. Надеюсь, дорога домой не доставила вам много хлопот? — Нижайше благодарю, ваше величество, не извольте беспокоиться. Мысль о том, что усердие мое послужит вам во благо, восполняла мои силы и держала в седле. От Арсения не укрылось, что взгляд Екатерины Алексеевны с любопытством стек по крепким плечам и бедрам его адъютанта, и, судя по глубокому вздоху, натянувшему корсаж на груди, увиденным она осталась вполне удовлетворена. Мысленно он почти уже подбросил шляпу в воздух в ликовании, как ее величество вдруг опять сменила тему. — Однако же, Арсений Сергеевич, вы меня своим ошеломительным появлением совсем отвлекли от беседы, а это невежливо. Позвольте и мне познакомить вас с нашим дорогим гостем, — и, оставив бедного Славу в растерянности, она обратилась к Фаусту, переходя на французский. — Арсений Сергеевич Попов — светлейший князь, мой верный друг и соратник. А это, князь, граф Базилио Фауст — путешественник, философ и знаток человеческих тайн. В ответ на поклон гостя Арсений сдержанно кивнул, поджав губы. Лицо, приближенное к императору Священной Римской империи, и друг великого магистра Мальтийского ордена — вот, что говорили о Фаусте одни. Фальшивый граф, пройдоха и авантюрист — так скверно отзывались другие. Опыт Арсения подсказывал, что обе характеристики нисколько не противоречили друг другу. — Рад нашей встрече, — поздоровался он, чтобы не ставить ее величество в неловкое положение, однако же для приветствия выбрал родную речь. — О, je vous demande pardon, граф! Или же лучше сказать vi domando perdono? Но вы же изъясняетесь по-русски, насколько я знаю? В умных глазах Фауста блеснуло опасное понимание. — Вполне, ваша светлость, — ответил он с ужасным акцентом, впрочем, не нарушив ни одной грамматической связи. — Только стараюсь этого не делать, чтобы не оскорбить своим выговором ее величество, вас и всех присутствующих. — Я уверен, вы скромничаете, — широко улыбнулся Арсений. Он осознавал, что, намекая на истинное происхождение графа, наживал себе врага, но ничего не мог с собой поделать — обида на отвернувшуюся Фортуну выместилась на подвернувшемся под руку мошеннике. Ну ничего, не велика птица, стерпит. Да и опять же — сегодня есть этот мистик, завтра его уже не будет. Чего опасаться? — Вот и славно, все теперь знакомы! — весело воскликнула Екатерина Алексеевна, успешно делая вид, что не заметила вспыхнувшего напряжения, и вновь повернулась к Фаусту. — Ну-с, сударь мой, продолжим разговор. Научите меня читать знаки судьбы так, как умеете сами. Это трудная наука? Или же ваши умения больше входят в область чудесного, нежели научного, и особам, не отмеченным особым даром, не подвластны? Фауст улыбнулся. — Ваше величество, — сказал он лукаво, — чудеса — это всего лишь тень истины. Но воля человеческая сильнее тени. Я могу показать вам малую крупицу того, что доступно любому пытливому взору. Вы позволите? На последнем вопросе рука его вытянулась ладонью вперед, указывая на маленькую записную книжку, свисавшую на цепочке с талии Екатерины Алексеевны. От дерзновенности такой просьбы многие в зале ахнули. Однако государыня, недолго поколебавшись, сняла книжечку и протянула мистификатору. Арсений, нахмурившись из-за того, что на глазах у всех был негласно исключен из беседы, встал за креслом ее величества, чтобы наглядно напомнить присутствующим о своем положении, а взглядом указал Славе занять место чуть позади и выжидать новой оказии для маневра по соблазнению. Ладонь Фауста не коснулась обложки, но замерла над ней в паре дюймов. — Вы держали эту книгу сегодня утром, — произнес он негромко. — Но не здесь, в Эрмитаже. В вашем рабочем кабинете. И вы оставили в ней мысль, которую вслух еще ни перед кем не произносили… Арсений с трудом сдерживался от того, чтобы хмыкнуть. Ай да философ, ай да читатель человеческих душ! И такими кунштюками бесталанный проходимец намеревался морочить голову мудрейшей из женщин?! Смех да и только. И пока Екатерина Алексеевна, демонстрируя монаршее терпение, продолжала внимать витиеватым бредням, Арсений воспользовался возможностью потерять нить этой беседы и обратить наконец внимание к своим главным соперникам. Заметив устремленный к ней взгляд и дружелюбный кивок, Ирина Валериановна презрительно вскинула подбородок и чуть ли не развернулась в другую сторону. Арсения, надо признать, такое обхождение со своей высокой персоной ничуть не удивило, а напротив, позабавило. С княгиней Мягковой он никогда особой дружбы, несмотря на близость обоих к трону, не водил, а в последние пару лет и вовсе рассорился. Случилось это после того, как овдовевшая Ирина Валериановна вдруг вознамерилась стать светлейшей княгиней Поповой, на что и намекнула в беседе ее величеству. Екатерине Алексеевне показалось, что брачный союз ее верного рыцаря и лучшей подруги — это прекрасная идея, способная укрепить престол, и поделилась своими мыслями уже с Арсением. Он, однако, встретил этот марьяжный прожект веселым недоумением и горячим отказом, чрезвычайно Ирину Валериановну оскорбившими. С тех пор их отношения стали настолько натянутыми, что однажды княгиня, будучи директором Императорской Академии наук и художеств, «забыла» пригласить Арсения на церемонию объявления его самого почетным любителем академии. И хотя политикой Ирина Валериановна особо не интересовалась, негласно забрав под свое крыло сферу ученостей и искусств, так что на этом поле у них с Арсением открытой конфронтации не предвиделось, в случае «воцарения» ее протеже светлейшему могло явно не поздоровиться на одном лишь основании личной неприязни княгини. Поэтому ее спутника Арсений рассмотрел внимательно. Рядом с Ириной Валериановной ютился молодой человек в штатском, в чертах которого Арсений распознал названного в донесениях секретаря академии — коллежского советника Ивана Андреевича Абрамова. Вот, стало быть, на кого в нынешней придворной схватке делала ставку умудренная опытом княгиня. Про него кое-что было известно: дальний родственник Ирины Валериановны, когда-то мечтавший маршировать под штандартом Невского мушкетерского полка, однако получивший строгий наказ батюшки продолжать нести чиновную службу подобно родителю. Теперь Иван Андреевич заведовал академической кассой, но на его небесно-синем кафтане Арсений с насмешливым удивлением разглядел узоры, подозрительно напоминавшие белые кресты французских мушкетеров времен Людовика XIII. Что ж, с некоторыми амбициями расставаться действительно тяжело — это Арсений прекрасно осознавал и даже мог бы посочувствовать Ивану, ведь в скором времени его тщеславным стремлениям светило потерпеть крах не только на карьерном, но и любовном поприще. Абрамов был, судя по всему, неглуп и явно недурен собой, однако крысиное выражение его бегающих глаз однозначно проигрывало открытому ясному взору Славы. Не соперник — вынес ничего не подозревающему Ивану суровый вердикт Арсений. Отчасти успокоенный, он перевел взгляд к противоположной стене. Вот там стояла компания куда интереснее. Дмитрий Темурович Позов, лейб-медик ее величества, хоть и не выказывал Арсению такой открытой антипатии, как княгиня Мягкова, но представлял собой куда более серьезную угрозу, потому что его политические интересы напрямую конфликтовали с интересами Арсения, а влияние, которое умный лекарь оказывал на государыню, было колоссальным. Укрепление его позиции еще и через фаворита совершенно не входило в планы Арсения. По бокам от приземистого Дмитрия Темуровича возвышались два молодых человека одинаково приятной наружности, однако фигуру кандидата Арсений безошибочно угадал в том, что стоял слева. Александр Александрович Ваш, как следовало из донесений, был наследником богатого держателя швейной мануфактуры из Воронежской губернии и получил прекрасное образование в Англии. Его красивое холеное лицо с первого же взгляда ввело Арсения в состояние смутной тревоги: щегольски одетый и безукоризненно умевший держать себя, он мог составить Славе серьезную конкуренцию. Осложняла ситуацию и фигура самого лейб-медика: перед тем как остановить свой выбор на одном из кандидатов, ее величество в любом случае отправила бы избранника на медицинское освидетельствование по мужской части к Дмитрию Темуровичу, опыту которого доверяла беззаветно. Что уж там, свое дело лекарь действительно знал; сама Ирина Валериановна питала к нему теплые чувства после того, как он благополучно излечил ее от тяжело протекавшей горлянки. И даже если Слава обгонит Ваша в этой великосветской гонке, существовала большая вероятность того, что Дмитрий Темурович, воспользовавшись своим положением, припишет ему какую-нибудь нехорошую болезнь. И чем тогда докажешь чужую неправоту? Оставалось лишь уповать на то, что почетный член академии не изменит врачебной присяге в угоду своим интересам. Впрочем, если Славе удастся возбудить в ее величестве достаточную страсть, она может и пренебречь этими прелюдиями. Да даже если и так, до этого знаменательного момента еще нужно было дожить. Раздразненный вновь вспыхнувшим беспокойством, Арсений рассеянно перевел взгляд с чернобрового лица Ваша вправо и несколько остолбенел, увидев, что оттуда его пристально и, по всей видимости, уже давно рассматривали. Второй человек из свиты Дмитрия Темуровича смотрелся куда проще и неотесаннее воспитанного на брегах Темзы претендента. Платье провинциального кроя и явное отсутствие манер, однако, не портили впечатления, производимого чрезвычайно пригожими лицом и станом — молодой человек сразу привлекал внимание большими глазами, полными алыми губами, белизной кожи и необычайно высоким ростом — и все же с одного взгляда становилось ясно, почему Дмитрий Темурович, умный человек, сделал свою ставку не на него, а на Ваша. Арсений догадался, что незнакомец был новым секретарем лейб-медика; в записочках это обстоятельство упоминалось, однако он не уделил оному особого внимания — недосуг было изучать изменения в кабинетном составе Медицинской коллегии. Запомнил только, что новичок приходился то ли дальним родственником, то ли земляком Дмитрию Темуровичу и обладал какой-то шуршащей смешной фамилией. У секретаря, единственного в комнате не наряженного в пышный парик, время от времени дергались пальцы в легко читаемом желании почесать измученную пудрой и жиром куафюру, и, глядя на его страдания, Арсений впервые за вечер почувствовал неуместное, но вполне человеческое желание — захотелось улыбнуться. И, возможно, граф Фауст был не таким уж и проходимцем или, по крайней мере, его присутствие действительно создавало некоторую магическую ауру в комнате, потому что секретарь, заметив остановившийся на нем взгляд Арсения, вдруг сам широко и простодушно ему улыбнулся. От неожиданности Арсений едва не вздрогнул и, поймав себя на этом, с возмущением отвернулся. Неслыханно! Какой-то безродный выскочка, даже не представленный ему, смеет смотреть второму лицу в государстве прямо в глаза, да еще и улыбаться! Если уж и были у Арсения какие-то сомнения в том, кто из двух сопровождавших Дмитрия Темуровича мужчин был кандидатом, то теперь они окончательно рассеялись. Не мог ученый муж возложить такую ответственную задачу на какого-то деревенского простофилю. И как вообще он решился сделать этого болвана своим секретарем? Уж не за красивые ли глаза? Дельнейший Дмитрий Темурович раньше в подобном фаворитизме замечен не был, поэтому, выдержав добрую минуту, озадаченный любопытством Арсений вновь скосил глаза в сторону позовской партии. Проклятый секретарь продолжал пялиться на него, чуть ли не открыв рот. И здесь властительный светлейший князь почувствовал, что с ним приключилась совершенно неуместная и несвойственная ему вещь — он покраснел. А когда вспомнил, при каких обстоятельствах такое случалось раньше, покраснел еще больше. Он украдкой, не выдавая себя, еще раз пробежал взглядом по чертам позовского ставленника. Черт возьми, надо было признать, что секретарь, даже несмотря на эту медвежью неуклюжесть, все же был прехорошенький! Возможно, зря Арсений так сходу того забраковал. Стоило присмотреться к молодому человеку повнимательнее и дать ему шанс. Быть может, даже свести более близкое знакомство. Обнаружить какие-нибудь достоинства, способные сослужить ему службу… Арсений вовремя прервал себя, пока мысль не забралась в области, думать о которых, стоя рядом с креслом государыни, никак не следовало. Стоило не забывать, что он явился сюда сегодня ради сердечных чаяний Екатерины Алексеевны, а не для того, чтобы потакать собственным низменным прихотям. Впрочем, последнее было явной ложью: собственные прихоти Арсения напрямую зависели от сердечных чаяний ее величества. И в прошлом, и в настоящем, и, вестимо, во веки вечные. Будто в подтверждение этой мысли Екатерина Алексеевна напомнила о себе, когда в ответ на какое-то очередное пространное рассуждение Фауста обратилась к нему немного изменившимся тоном: — А знаете, любезный граф, ко мне в руки не так давно попала копия Изумрудной скрижали на латыни — любопытнейший трактат. Вы, как наследник таинств герметизма, надеюсь, не откажете мне в толковании некоторых затруднительных для моего скудного женского ума мест. Раз уж вы с такой легкостью читаете книги, едва прикасаясь к ним, какие же откровения нас ждут, когда вы соизволите непосредственно обратиться к рукописным строкам! — С превеликим удовольствием, ваше величество. Государыня поднялась с кресла, и несколько фрейлин и статс-дам тут же сорвались с мест в угодливом порыве, однако оказались остановлены предупредительным жестом Екатерины Алексеевны. — Нет-нет, не беспокойтесь. Вы в моей библиотеке все равно не разберетесь, я сама поищу книгу. Арсений Сергеевич, развлеките нашего гостя в мое отсутствие, — и, сопровождаемая поспешными растерянными поклонами и реверансами, Екатерина Алексеевна удалилась. — Как, однако же, гибок придворный этикет столицы Российской империи, — задумчиво произнес вполголоса Фауст, глядя ей вслед. — Великая Екатерина, которая держит в страхе всю Европу мощью своих армии и флота, сама носит свои вещи. — Воля монарха и есть источник и предел этикета, — назидательно произнес Арсений, взглянув на него с неудовольствием. На этом он счел порученную ему Екатериной Алексеевной обязанность по развлечению гостя исполненной и более к тому не обращался. Сохранявший осторожное молчание в первые минуты после удаления ее величества зал вскоре наполнился шумом и гамом. Воспользовавшись этим моментом, Арсений развернулся к Славе с целью высказать тому пару советов, но сделал это так, чтобы ненароком скользнуть взглядом по той части кабинета, где стояли Дмитрий Темурович и его люди. Секретарь по-прежнему смотрел на Арсения во все глаза с неприкрытым восторгом, едва ли не благоговением. Чувство удовлетворения теплом разлилось в желудке, и он почти неосознанно повернулся к позовской партии той же стороной, которой всегда оборачивался к художникам, писавшим его портреты, и слегка задрал подбородок, зная, что так его красивая шея будет смотреться наиболее выгодно. А в следующую секунду удивленно моргнул, когда обнаружил, что Екатерина Алексеевна, оказывается, стояла на верхнем ярусе и наблюдала за происходящим внизу из-за колонны, никем не обнаруженная. Заметив направленный на нее взгляд, ее величество быстро подмигнула Арсению, и в то же мгновение он почувствовал, как отлегло от сердца. Ровное гудение человеческих голосов вдруг прервал взрыв лая. — Ах, леди Андерсон, маленькая вы негодница! — в сердцах вскричала совсем юная фрейлина Пересильд, всплеснув руками. Арсений обернулся. По паркету, забавно цокая маленькими коготками, скользила любимая левретка Екатерины Алексеевны. Леди Андерсон, должно быть, задремала на руках фрейлины и, пробудившись от множества возбужденных голосов, разволновалась и вырвалась из объятий. Она подскочила к креслу, хранившему запах государыни, но, не обнаружив там хозяйки, прошмыгнула под рукой склонившегося Арсения и в панике бросилась в другую сторону, путаясь между подолами платьев и носками бархатных туфель. Глумливый хохот наполнил кабинет, пока несчастное животное в ужасе носилось из одного угла в другой. — Что тут у нас? Экая славная бархоточка! — громогласно крякнул ротмистр гусарского полка Кривиков и удачно подхватил бросившуюся ему в ноги леди Андерсон. Олег Аполлонович, хоть и отличался весьма благообразной физиономией и замечательными белоснежными зубами, на службе и в высшем свете успел зарекомендовать себя как дурака и разгильдяя, поэтому Арсений не строил иллюзий на тот счет, что сейчас обойдется без скабрезностей. Он оказался прав: сжав визжащую собаку в руках, Кривиков сначала совершил несколько непристойных движений тазом, а следом сделал вид, будто начищает туловищем бедной леди Андерсон свои сапоги. Несколько дам неодобрительно зацокали, но большая часть публики поддержала мерзкую выходку смехом. Рассердившись, Арсений хотел уже прикрикнуть на разбушевавшегося паяца с высоты своего положения, но неожиданно оказался опережен. Секретарь Дмитрия Темуровича в несколько больших шагов пересек кабинет и выхватил леди Андерсон из рук зазевавшегося ротмистра. — Чта-а? — прогудел Кривиков и удивленно захлопал голубыми глазами. — А ну верни! — И не подумаю, — отрезал секретарь, упрямо набычившись. — Устыдитесь, сударь. Зачем бессловесную тварь обижаете? — Ты, брат, кто таков? — еще больше изумился ротмистр, окинув небрежным взглядом высокую фигуру, и сделал попытку вернуть левретку в свою собственность, но секретарь увернулся и прижал притихшую леди Андерсон к груди. — Отдай животину, а не то я из тебя, длинный, решето сделаю! Гусар действительно обнажил саблю. Леди Андерсон, уловив настрой своего обидчика, тихо заскулила и прижала уши к голове. Лицо ее спасителя явно побледнело, однако тот даже не сдвинулся с места. Арсений, безусловно, понимал, что никакого кровопролития в высочайшем чертоге произойти никак не могло и даже такой болван, как ротмистр, должен был это осознавать, однако все равно невольно залюбовался чужой отвагой. После закрытия дверей Эрмитажа за спиной несчастный секретарь мог и поплатиться за свою несговорчивость. — Ну, брат, пеняй на себя, — предупредил Кривиков, красуясь перед дамами, и сделал бравурный выпад, рассчитанный больше на устрашение, нежели атаку. — Друзья мои! — раздался вдруг звонкий голос с верхнего яруса, и подбородки всех присутствующих, как по команде, задрались к потолку. Екатерина Алексеевна загадочно улыбалась. — Прошу у всех прощения за долгое отсутствие. Латинский трактат куда-то запропастился, я сбилась с ног, разыскивая его. Однако я вижу, что заскучать без меня вы не успели. Ее величество неторопливо проследовала вдоль балюстрады, а затем спустилась по маленькой винтовой лестнице, все это время сопровождаемая застывшей тишиной и десятками устремленных в ее сторону глаз. Оказавшись внизу, она все с той же царственной неспешностью приблизилась к замершим на месте молодым людям. Завидев хозяйку, леди Андерсон обрадованно забила крысиным хвостиком по обшлагу секретарского рукава. Тот первым пришел в себя и отвесил государыне поспешный неумелый поклон, едва не уронив собаку. — Господин ротмистр, — обратилась ее величество к гусару, все так же стоявшему, нелепо расставив ноги, будто перед схваткой, — прошу прощения, я запамятовала ваше имя. — Олег Аполлонович Кривиков! — опомнившись, стукнул каблуками офицер. — Ротмистр гусарского полка гвардии вашего величества! — Благодарю за службу, Олег Аполлонович, — Екатерина Алексеевна опять улыбнулась. — Талант ваш виден невооруженным глазом, однако, боюсь, применяете вы его совсем не там, где должно. — Прошу прощения, ваше величество? — пролепетал Кривиков. — Ну как же, — деланно удивилась Екатерина Алексеевна. — Ваш несомненный дар к скоморошеству пропадает почем зря на скучной гвардейской службе. Я вас, амюзантнейший Олег Аполлонович, своим придворным шутом сделаю, каких тетушка Анна Ивановна любила. Будете потешать меня, отвлекая от бремени державных забот. А начнем потеху с того, что сыграем вам с леди Андерсон свадьбу, я успела заметить ваши амуренья в ее сторону. Она, правда, невеста бывалая, уже успела замужем за сиром Томом походить и даже деточек ему родить, но вы ведь, Олег Аполлонович, такие обстоятельства в упрек супруге ставить не будете? Кабинет снова покатился со смеху. Не найдя достойных слов для ответа, Кривиков жалко шлепнул задрожавшими губами и снова поклонился, согбенно отползая назад. Екатерина Алексеевна обернулась к позовскому секретарю, по-прежнему прижимавшему собаку к сердцу. — А вас как зовут, сударь мой? Ни жив ни мертв, секретарь открыл рот, но, как и его недруг, вымолвить не смог ни слова. На помощь к нему тут же подскочил Дмитрий Темурович. — Это, матушка, мой новый секретарь и сын моего старинного друга Андрея Шастуна, еще мальчиком отличившегося при взятии царем Петром Гельсингфорса, — на этих словах ее величество, славившаяся прекрасной памятью на детали ратных событий прошлого, задумчиво покивала. — Антон Андреевич, не гневи матушку, приложись к ручке. Антон Андреевич, точно, вот как его звали! — Что же вы, Антон Андреевич, по стопам батюшки своего не пошли, во флоте служить не возжелали? — поинтересовалась Екатерина Алексеевна после того, как Шастун помертвевшими губами ткнулся в ее протянутую руку. — Я выпускник морского кадетского корпуса, ваше величество, — наконец изрек тот спекшимся голосом. Государынин вопрос этот ответ никак не разрешал, однако Екатерина Алексеевна почему-то осталась им удовлетворена. — Гардемарин, значит! — обрадовалась она, и леди Андерсон тоже поощрительно лизнула Антону щеку. — Ну, этих ребят я люблю. А вы, Антон Андреевич, кажется, любите собак? — Каждая божья тварь достойна любви, ваше величество, — потупившись, молвил тот и отчаянно покраснел. И вдруг лицо государыни озарилось очень нежной, благосклонной улыбкой. О, подумал Арсений. Ох. — Благодарю вас, Антон Андреевич, за ваше доброе сердце. И жалую алмазной табакеркой за ваши старания, — за спиной Арсения ахнул Слава, и тот его даже не осудил: за путешествие за тридевять земель для устройства женитьбы цесаревича, значит, мы благодарим кивком головы, а за спасение чести левретки — личной драгоценной вещью?! Ее величество забрала из рук беспорядочно лепечущего слова признательности Антона леди Андерсон и наконец вспомнила про своего итальянского гостя. — Любезный граф, простите мне мою рассеянность. Обещаю, что ко следующей нашей встрече я обязательно разыщу этот трактат. Вы же можете дать мне гарантии, что она состоится? — Если изволите, ваше величество, — тихо ответил Фауст. — Вот и славно! — просияла Екатерина Алексеевна, а следом обратилась уже ко всем присутствующим. — Милостивые государи и государыни, недомогание понуждает меня окончить сей вечер. Я должна повиноваться телу, которое ныне отказывается служить разуму. Надеюсь на ваше снисхождение. Озадаченные резким прощанием, гости не сразу сообразили откланяться и потянуться к выходу. Ирина Валериановна, не желая сдаваться, первой подскочила к ее величеству, потянув за рукав своего «мушкетера». — Екатерина Алексеевна, матушка, позвольте отрекомендовать Ивана Андреевича Абрамова, вашего императорского величества покорнейшего слугу… — После, после будем знакомиться, милый друг, — покачала головой Екатерина Алексеевна. — Устала я с дороги все же, сил не рассчитала, не взыщите строго. Ступайте. Растерянная княгиня быстро затерялась в толпе спешно покидающих кабинет гостей. Арсений успел заметить, как в дверях вновь нерешительно обернулся Антон, будто разыскивая кого-то взглядом, но его быстро вытеснили из комнаты. — Ваше высокопревосходительство, — шепнул Слава, — а как же?.. — Завтра с утра все обсудим, — ответил Арсений вполголоса, обратив внимание на знак, поданный ему Екатериной Алексеевной: «задержись». — А теперь ступай к себе. И не тревожься понапрасну. Старания твои будут вознаграждены со временем. Не задавая лишних вопросов, Слава поклонился и почти бесшумно исчез. Хороший все-таки на стороне Арсения оказался кандидат. Жаль только, судьи вышли строптивы. Как только за последним удалившимся обер-камергером Дедищевым с леди Андерсон под мышкой закрылась дверь, Екатерина Алексеевна величественно прошествовала к своему креслу, опустилась в него, разгладила складки платья и только после этого подняла на Арсения горящий озорством взгляд. — Ну здравствуй, Арсеньюшка, — тепло произнесла ее величество. — Ну здравствуй, Като, душенька. И впервые за вечер он наконец улыбнулся.