Фаворит

Левый верхний угол карты опять загнулся, скрывая от взора изрядную часть Британских островов. Арсений, не вынимая иголки циркуля из точки, обозначенной как Vidin — крепости на границе Валахии и Османской империи, не глядя зашарил свободной рукой по столу в поисках пресс-папье или готовальни. Вместо них пальцы нащупали какой-то увесистый предмет, прижали им упрямый угол к столу, и только после этого Арсений перевел взгляд на обнаруженный груз. Им оказался давний подарок Екатерины Алексеевны — старинная камея работы византийского мастера с изображением профиля богини Фелицитас, обнаруживающего поразительное портретное сходство с ее величеством. Арсений тяжко вздохнул. Течение мыслей, занятых внешнеполитическими составляющими, мгновенно изменило свое направление на что-то амурно-амфигурическое. И по-прежнему весьма тревожное. Планируя представить своего адъютанта государыне, Арсений, конечно, предполагал, что Славе придется вступить в бой со ставленниками Дмитрия Темуровича и Ирины Валериановны, но никак не ожидал, что баталия растянется на столь долгий срок. Неизвестно, какая божья благодать спустилась на государыню во время богомолья, однако прежние чувственные томления ее, похоже, не тревожили. Или же не тревожили в той мере, как раньше, когда для утверждения нового фаворита ей было достаточно одного взгляда и последовавшей за ним ночи. С момента возвращения из Пруссии минуло почти две недели, и за это время диспозиция Арсения и Славы в сражении за сердце ее величества продвинулась вперед разве что на пядь с кувырком. Одно радовало: у конкурентов успехов было не больше. В частном разговоре, когда с государственными делами было покончено, Екатерина Алексеевна сама честно призналась Арсению, что не хочет торопиться с выбором. — Ты мне, Арсеньюшка, все кавалеров белозубых представлял, а толку от этих зубов? Сахар ими раскусывать? Для того я лучше на конюшню схожу. Теперь я сама выбирать буду. Так, чтобы опять на дурака не напороться. У мужчин ум короткий да ушлый; притворство и хитрость с искренностью и ученостью в вашем брате легко спутать. Не серчай, не у всех так, есть и приятные исключения, — усмехнулась государыня, заметив, как Арсений сморщился. — Вот пригляжусь-ка я пока подольше к твоему Славке да остальным красавцам, пускай себя проявят. Светлейший догадывался, что новая тактика в делах любви была выбрана не только из-за разочарования во всем мужеском сословии после измены Жоржа, но и чтобы специально подразнить самого Арсения. Екатерина Алексеевна была слишком умна, чтобы после случившегося скандала держать обиду на Арсения всерьез, и слишком женщина, чтобы совсем на него не обижаться. Окруженная вниманием сразу нескольких претендентов на ее сердце, она заметно расцвела, помолодела, похорошела. Не выказывая никому особых авансов, Екатерина Алексеевна тем не менее успевала любезничать с представителями всех придворных партий. Убедиться в этом в первый раз Арсений смог на день празднования Семеновского полка. После всенощного бдения и литургии государыня по традиции сначала приняла поздравления и благословение от служивших в тот день архиереев, а затем проследовала в большую приемную залу, где ее встречали иностранные министры, офицеры чествуемого полка и лица, «имевшие вход за кавалергардов», то есть те, кому часовые вход на аудиенцию по особому распоряжению преградить не могли. Арсений, как генерал-адъютант Екатерины Алексеевны, следовавший за ней первым, сначала с радостью разглядел в рядах гостей лицо Сержа Матвиенко, но спустя секунду скривился, заметив там и Ваша, и Шастуна, и даже Абрамова. И уж особенно расстроился, когда обнаружил рядом с итальянским посланником графа Фауста. Этот-то тут что забыл?! По обычаю таких торжеств в зале государыня останавливалась на расстоянии четырех шагов перед собравшимися, отвешивала им три поклона, после чего сама подходила и заводила разговор с теми, кто ее интересовал. Каковы же были удивление и негодование Арсения, когда первым удостоенным августейшего внимания стал не один из послов или прославленных семеновцев, а безвестный коллежский секретарь Шастун! Подойдя к нему, ее величество озаботилась здоровьем матушки Антона, еще раз поблагодарила за проявленное благородство во время давешнего вечера и поинтересовалась, понравилась ли тому подаренная табакерка (еще бы она ему не понравилась!). Здесь нужно отметить, что дольше приличествующего срока Екатерина Алексеевна возле Антона, слава богу, не задержалась и вскоре обратилась к стоявшему рядом Вашу. Арсений, правда, сим обстоятельством вовсе не утешился, ведь Александр за время короткой беседы продемонстрировал изрядное красноречие и даже был вознагражден монаршим смехом. К чести Антона следовало признать, что и он на этот раз в присутствии ее величества держался куда увереннее и более так страшно не бледнел. Видимо, Дмитрий Темурович после того самого вечера быстро сориентировался в новых обстоятельствах, произвел перестановку сил в своем воинстве, устроил недотепистому секретарю особый разговор с внушением и теперь уже делал ставку сразу на двух кандидатов. Арсения такая картина, разумеется, совсем не устраивала, но все что он мог в сложившейся ситуации поделать — это мстительно думать о том, что Дмитрию Темуровичу нынче придется тратиться на пошив двух платьев вместо одного. Потом он вспомнил, что благодаря мануфактуре батюшки Ваша эта проблема для партии противника вряд ли стояла остро, и вновь расстроился. Хорошо хоть, что после позовских кандидатов Екатерина Алексеевна сразу подошла к Славе и на этот раз отблагодарила того за участие в берлинской экспедиции должным образом, позволив приложиться к ручке. И Арсений обязательно отнесся бы к их беседе более внимательно, чтобы потом изложить Славе свои замечания и советы, если бы так сильно не отвлекался на проклятого Шастуна. Начать с того, как он нынче выглядел. Голова Антона, как и в прошлую встречу, не была увенчана париком (должно быть, Позов рассудил, что стоит поддерживать тот образ, в котором его протеже впервые предстал перед государыней), но на сей раз его напудренные серебром волосы были прилежно завиты, уложены по бокам тонкого овала лица двумя рядами локонов, а сзади стянуты черной бархатной лентой. Вместо провинциального кафтана Антон был обряжен в бутылочно-зеленый аби с витиеватым галуном на рукавах и бортах и золотистый жилет из разрезного бархата, а белоснежные узкие кюлоты невольно задерживали взгляд ценителя на вытянутых, но по-приятному крепких бедрах. Арсений, определенно, считал себя ценителем. Едва ее величество покинула общество Александра и Антона, последний опять уставился на Арсения своими огромными глазищами, будто медом ему там было намазано. Но то ли свечи в Тронной зале коптили сильнее, чем в кабинете Эрмитажа, то ли новый облик секретаря способствовал производимому впечатлению, однако ж Арсению показалось, что на этот раз взгляд Антона уже не был таким восхищенным, а скрывал в глубине глаз что-то темное и опасное. Отвечать на него теперь было неуместно не только из-за разницы в статусах, но и по ряду добавившихся причин. Во-первых, с того момента, как дрожащие пальцы Шастуна сомкнулись на алмазной табакерке, он уже был не маленьким человеком, а одним из главных действующих лиц враждебной партии, а значит, любые личные отношения между ним и Арсением становились невозможны. Во-вторых, будучи обласканным вниманием государыни, Антон переходил в особую заповедную категорию людей, мыслить о которых Арсению по давнему соглашению с императрицей разрешалось исключительно в нейтральном регистре. А в случае с Антоном это оказалось трудной задачей. Возможно даже, рассуждал Арсений после, что само по себе в данном контексте тоже являлось занятием предосудительным, ничего темного и опасного у того во взгляде и не было, а было все это только у Арсения в голове. Поэтому он, чтобы осадить и зарвавшегося противника, и самого себя, окинул Шастуна нарочито насмешливым и где-то даже презрительным взором, а после уже до конца праздничной аудиенции внимания своего к тому не возвращал. И впоследствии придерживался этой же тактики, замечательно продемонстрировать которую довелось уж дважды на приемах у государыни, благо она и сама расточала свое царственное расположение на сей раз больше в сторону Славы (ура!) и почему-то Абрамова (экая досада). Ивана Абрамова вместе с Ириной Валериановной Арсений по-прежнему за серьезных противников не держал, но это не означало, что можно было утрачивать осторожность. Он сдвинулся с места, чтобы отложить циркуль в сторону. Тень его тела поползла по карте вслед за движением и грузно легла на Балканы. Арсений покосился на полуостров с осуждением и вздохнул еще раз. Видимо, совсем уж избавиться от раздумий о позовской партии сегодня решительно не представлялось возможным. В сущности, никакой заклятой вражды, о которой так любили судачить придворные сплетники, между Арсением и Дмитрием Темуровичем никогда и не существовало. Острый ум, язвительный язык и в особенности безоглядная преданность лейб-медика Екатерине Алексеевне, в которой они с Арсением были столь схожи, всегда вызывали у него симпатию и уважение. Сложись жизнь иначе, он бы непременно желал иметь Позова в числе своих друзей и союзников. Действительный тайный советник, глава лекарского департамента Медицинской коллегии, почетный член академии Дмитрий Темурович беззаветно отдавал свою душу служению ее величеству и России, однако же широта этой души подразумевала наличие и других, особливых интересов. Род Позовых происходил из византийской аристократии: обрусевшие потомки династии Палеологов оказались подле русского престола задолго до того, как на него великодержавно воссели господа Романовы. Даже в Повести временных лет осталось упоминание о том, как «Диониска, прозванием Позов, растираше руки царю Иоанну, дабы умалити муки его от падучей». Дмитрий Темурович свои корни не забывал и, пока лечил Екатерину Алексеевну от хворей телесных, заодно находил и рычаги воздействия на ее ум и милосердие. Ни для кого при дворе не было секретом, что в сафьяновой папке под мышкой у Дмитрия Темуровича давно хранился «Греческий проект», смиренно дожидаясь высочайшей резолюции. Тяжко переживая притеснения на родине своих предков, Позов лелеял мечту об объединении славян с целью помощи Греции в освобождении от турецкого ига, а Екатерину Алексеевну в этом будущем видел матерью православных народов, возродившей третий Рим. Все эти высокие устремления в итоге сделали Дмитрия Темуровича негласным главой проавстрийской коалиции при дворе, поскольку у вотчины Марии Терезии тоже давно имелись свои счеты с Османской империей. Иными словами, союз России и Австрии полностью отвечал интересам Позова, чего совсем нельзя было сказать об Арсении. Он прекрасно понимал, что распространение влияния Австрии ослабило бы, а то и вовсе разрушило родственные связи с прусским двором — надежным военным партнером. Арсений искренне ратовал за укрепление позиций России на севере Европы, а на конфликт на Балканах смотрел как на неизбежность опять надолго погрязнуть в войне и убытках. Дмитрий же Темурович в Пруссии видел холодную лютеранскую силу, чуждую православному миру, и оттого внешнеполитическая конфронтация между светлейшим князем и почетным лейб-медиком, увы, была неминуема. Вот почему Арсений ни в коем случае не мог позволить ни Александру, ни Антону задержаться возле трона надолго. А он ведь знал, как порой внезапно и с какой оглушающей силой, сравнимой только со стихией, вспыхивали чувства государыни. Знал, как никто другой. Когда она впервые взяла его за руку и провела по малой лестнице в комнату, где на случай скорого отправления приказаний стоял за ширмами стол с письменными приборами, Арсений не удивился — еще до того, как отличиться в сражениях против турков и заработать первый орден с личной высочайшей аудиенцией, он не раз, служа камер-юнкером, видел, как по этой лестнице впопыхах взбегали важные сановные лица и столь же быстро кубарем скатывались по ней вниз. Удивился он после, когда Екатерина Алексеевна, остановившись на середине этой комнаты, обернулась, посмотрела на него очень внимательно, испытующе и, найдя в ответном взгляде, вероятно, что-то, в чем сильно нуждалась, стиснула ладонь жарче и повела дальше — в уборную, откуда вели две двери: одна направо, в Бриллиантовую комнату, а другая налево, в спальню. Ее величество свернула налево. После этого Арсений уже ничему не удивлялся. Целых четыре года. Роман их вышел бурным и плодотворным — как на нежные чувства, так и на государственные свершения. Екатерина Алексеевна никогда прежде не теряла голову от любви бесповоротно, щедро одаривая и возвышая своих избранников, однако не позволяя им иметь в делах имперских мнение, отличное от мнения ее величества. Но с Арсением она делила не только ложе, но и мысли, сделав его, по сути, своим негласным соправителем. Он взлетел так высоко, как не поднимался ни один из его предшественников, заняв важное, если не верховное место почти во всех ветвях власти и правительственных инстанциях, за исключением разве что церковной. Подстрекаемый завистью со всех сторон, он в те дни небывалого могущества и не подозревал, что именно общие хлопоты о судьбе Отечества в итоге приведут к финалу их романтической связи, хоть и не станут непосредственной причиной разрыва. В том, что проворонил этот момент, он, должно быть, мог винить только себя, но как раз то самое разительное отличие его положения от положения былых фаворитов и сделало Арсения слепым и безрассудным. Он лишь смеялся, глядя на всех этих напомаженных камер-юнкеров и ординарцев, вившихся у ног Екатерины Алексеевны, и прекрасно понимая, что ни один из них не был способен задержаться в ее постели более чем на одну ночь. И в любой другой ситуации Арсений, прилежный ученик школы зубоскалов, наверняка смог бы оценить всю иронию того, что последний гвоздь в крышку гроба его отношений с Екатериной Алексеевной вбил именно другой мужчина. Но тогда он, конечно, не смог. На пятый год их союза витавшее в воздухе напряжение были способны уловить даже левретки ее величества, ни с того ни с сего вдруг начинавшие тихо рычать, стоило Арсению войти в опочивальню. Екатерина Алексеевна во время их бесед все больше хмурилась, а Арсений гневился по любым пустякам и не стремился продлить визиты дольше того времени, что требовали государственные заботы. «Мы ссоримся о власти, а не о любви», — написала ее величество своему любовнику из Царского Села в конце одной весны и мягко, хоть и беспрекословно приказала не переезжать пока в летнюю резиденцию. Отторжение болезненно кольнуло по чувству гордости и самолюбия, ведь для корнета Коваля, осыпанного в последние пару месяцев ласками и подарками, в Екатерининском дворце, Арсений знал, уже были приготовлены покои рядом с покоями ее величества. А это означало, что запрет, установленный ему, вовсе не проистекал из желания государыни побыть наедине с самой собой. Уязвленный и брошенный, Арсений в Петербурге впал в уныние, позабыв, какой это тяжкий грех, но, что было гораздо грешнее и опаснее, еще и поддался слабости. Слабость свою Арсений знал давно, с юности, когда после окончания университета явился вахмистром в полк и столкнулся с обескураживающим натурализмом гвардейского существования. А может, даже еще раньше, когда впервые наблюдал за тем, как молодой кузнец Антип, разморенный и летним зноем, и близостью горна, жадно пил из крынки молоко, стекавшее тонкими струйками по густой русой бороде на грудь. Открытие Арсения не страшило. Полковая служба довольно быстро научила его тому, что всегда найдутся товарищи, охочие его слабость разделить на двоих, из чего Арсений сделал нехитрый вывод: несколько раз кряду природа явно не могла так ошибиться, а значит, слабость была не постыдной особенностью его организма, а обыкновенным свойством человеческого естества, кои, будучи сокрыты от света, лишь кажутся редкими. По натуре своей преданный и не терпящий лжи, Арсений совсем позабыл про слабость на время романа с Екатериной Алексеевной, но их размолвка затуманила ему разум и омрачила сердце. А еще проделала брешь в его крепкой броне, куда незамедлительно устремился молодой помощник французского посланника шевалье де Вильруа, уже давно бросавший на погрустневшего светлейшего князя взгляды, которые никак нельзя было объяснить одной лишь ярой мечтой о дружбе между двумя великими державами. С этой своей галантностью, которой петербургский двор и не видывал, шевалье безошибочно распознал в Арсении предрасположенность к «итальянскому греху» и точно угадал наилучшее время для чувственного маневра. Чертовы французы с их врожденным талантом обращать всякую уязвимость в предмет любви и порока! И Арсений, впервые в жизни потакая мукам разбитого сердца, поддался соблазну. Разумеется, не всерьез и ненадолго — даже разбитое сердце не могло превратить его в болвана, поступившегося всем, что у него было, ради короткого увлечения. Всего лишь позволил себе отвлечься так, чтобы эта интрижка не успела просочиться сквозь дамастовые портьеры, которыми были занавешены окна в его кабинете. Шевалье, казалось, тоже не строил иллюзий. Как и любой из его соотечественников, прилежно изучивших амурную науку, он был в равной степени истов во время немногочисленных свиданий и показательно учтив и предупредителен в ходе неизбежного прощания. Успешно спровадив своего тайного друга на родину Дидро и Вольтера, Арсений почувствовал небывалый прилив сил: сердце утешилось, а мысли пришли в порядок. И вот такой, преисполненный лучших побуждений, в начале лета он все же явился в Царское Село, чтобы предложить государыне мир, и обнаружил ту совсем растерянной за чтением строк о «глазах цвета неба над Версалем», адресатом которых являлся сам Арсений. Это, как выяснилось, был последний урок амурной науки, преподанной ему месье де Вильруа. Предавшись сентиментальности, шевалье решил отправить любовнику нежное письмо, полное заверений в том, что, несмотря на бушующий в груди пожар, тайну их неосторожной страсти помощник посланника унесет в могилу. Чертовы французы с их чертовым кодексом чести! — Was ist das, Arsene? — пролепетала Екатерина Алексеевна, протягивая ему письмо. Арсений похолодел. На родной язык ее величество переходила очень редко, что означало крайнюю степень ее озадаченности. Письмо задрожало в его руках. Ну конечно, с какой стати экзальтированному галлу было задуматься о том, что мнительная Екатерина Алексеевна последний год лично занималась перлюстрацией всей переписки ее подданных с иностранцами! Арсения это обычно не касалось, но обострившаяся холодность в их отношениях и случившееся чрезвычайно скоро после отъезда посланника письмо возбудили в ее величестве страх и сомнения и заставили вскрыть конверт. Отрицать очевидное было бессмысленно. Арсений мог бы попытаться списать все фривольные выражения на безответно вспыхнувшие чувства проклятого шевалье, если бы, помимо описаний глаз, письмо не содержало и другие, более интимные подробности его анатомии, которые Екатерине Алексеевне были прекрасно известны. Преувеличенно панегирический характер изложения, который вполне мог бы польстить самолюбию, в этой ситуации Арсения совсем не утешал. Все, что ему оставалось, — это молчать и бледнеть под удивленным взором Екатерины Алексеевны. Та пробежала глазами по откровенным строчкам еще раз и вдруг сделала то, чего Арсений совсем не ожидал — расхохоталась. Ярко, заливисто, так, как не смеялась ни на одной комедии Гольдони или Мольера. — Като, — тихо молвил Арсений, сделав шаг к ней, но ее величество замахала руками и принялась утирать выступившие слезы. Спустя несколько минут смех разобрал ее до икоты, так что Арсений встревожился не на шутку и нырнул за дверь окликнуть камердинера Екатерины Алексеевны, чтобы тот принес воды и послал за Дмитрием Темуровичем. А когда вокруг хохочущей императрицы собрался консилиум из лейб-медиков, Арсению места в ее покоях уже не осталось. Как он подозревал, навсегда. Но спустя три дня государыня изъявила желание уединенной встречи с неверным фаворитом. За этот срок Арсений, хоть и искренне верил, что в ближайшее время неизбежно лишится всех титулов, владений и душ, успел подобрать важные слова покаяния и прощания, способные смягчить гнев ее величества. Не ради спасения собственной шкуры — знал, что его уже ничто не защитит — а чтобы отвести беду хотя бы от родных и близких. Но Екатерина Алексеевна, как и всегда, оказалась гораздо мудрее его. Все хитрые отрепетированные фразы в одночасье застряли в горле, когда она подняла на Арсения умные, проницательные глаза. Привыкший к тому, что Екатерина Алексеевна смотрела на него чаще всего с поволокой, а в последнее время — с тоской, Арсений не сразу сообразил, где раньше видел этот странный взгляд, обращенный к нему. Задумчивый, ищущий ответы. Потом вспомнил — во время их первого свидания, пока они стояли в центре комнаты с ширмой и письменным столом. — А я все думала, почему же ты не такой, как все они, остальные. Вот, оказывается, почему, — удивленно произнесла ее величество без ожидаемой суровости в тоне. Так, будто вдруг осознала, что многолетняя война была проиграна из-за одной тактической ошибки в первой кампании. Арсений не выдержал. Рухнул перед ней на колени и зарыдал, выпуская напряжение последних дней, если не месяцев, некрасивыми стенаниями, всхлипами и мольбами. — Ну по́лно, полно, — мягко увещевала Екатерина Алексеевна, поглаживая его по не прикрытым убором или париком волосам. — Не тужи о былом, Арсеньюшка. Мы с тобой перестали быть тем, чем были друг для друга, но не перестали быть тем, чем должны быть для России. Любовь может утомиться, ваша светлость, но честь — никогда. И пока мы служим одной державе, дороги наши с тобой не разойдутся. Много позже, когда болезненные спазмы отпустили обе их души, Арсений спрашивал, почему Екатерина Алексеевна его простила, хотя другим фаворитам измен с рук никогда не спускала. — Если бы я прознала о любви твоей к другой женщине, то неизбежно стала бы сравнивать себя с нею, а всякое сравнение есть уже поражение; но с мужчиною мне тягаться не в чем — женщина может проиграть только женщине, и потому я предпочитаю милосердие, — усмехнулась государыня и уже больше никогда не звала его нежным кокетливым «Arsene», заменив его ласковым материнским «Арсеньюшка», а левретки вновь виляли хвостиками, завидев его на пороге. И перестав быть для Екатерины Алексеевны любовником, в которых никогда недостатка не имелось, Арсений занял куда более исключительное и драгоценное место в ее сердце — стал ей другом. Сам себе он в этом из честолюбия никогда не признавался, но закадычный приятель из Арсения вышел куда лучше утешителя венценосной плоти. Поначалу, глядя на то, с какой легкостью Екатерина Алексеевна позабыла былые чувства и увлеклась новым кавалером, он даже некоторое время держал на нее обиду — столько лет жили душа в душу, неужели же, матушка, это совсем для тебя ничего не значило?! И на румяного Коваля, который теперь целовал ее белые ручки, Арсений смотрел волком, впервые за много лет вспомнив значение слова «соперник». Но Екатерина Алексеевна быстро развенчала его сомнения. «Опасаться тебе причины никакой нету. Равного тебе нету», — писала она ему и слово свое сдержала: все последовавшие фавориты были допущены лишь к ее телу, но не к мыслям. А Арсений, перестав ревновать, вскоре понял, что место в постели государыни можно было использовать для того, чтобы заводить не только врагов, но и союзников. И как только бывший корнет, а к тому моменту уже полковник Коваль перестал развлекать ее величество, Арсений первым посоветовал ей обратить внимание на своего нового адъютанта. А потом еще на одного. И еще. За такие преданность и отзывчивость она умела воздать ему сторицей. Покои Арсения в Зимнем, занимавшие почти весь этаж и расположенные над покоями государыни, официально остались за ним даже после утраты статуса фаворита. Однажды Жорж попробовал взбунтоваться и потребовать в свое распоряжение завидные комнаты, однако быстро получил от Арсения щелчок по носу и был вразумлен. В знак примирения Жорж вручил своему покровителю золотой чайник с надписью «Plus unis par le coeur que par le sang» — «Ближе по сердцу, чем по крови» — и более на чужие привилегии не роптал. Единственный зарок, скреплявший их новую дружбу, который хитрая Екатерина Алексеевна взяла с Арсения, заключался в строжайшем запрете ему смотреть в сторону мужчин, пришедшихся ей по нраву. Никаких препятствий собственной свободе Арсений в этом ограничении не углядел: уж слишком расходились они с ее величеством во вкусах на сильный пол. На слабый, впрочем, тоже, если вспомнить давнюю дружбу государыни с княгиней Мягковой. Но, что вообще касалось отношений Арсения и женщин, ни одна из них более не возбудила в нем такого чувства, что он испытывал когда-то к Екатерине Алексеевне. Порой это наводило на мысли, что даже его любовь к ее величеству была больше благоговением верного слуги, нежели страстью любовника, но размышлять о таком долее секунды точно не стоило. Арсений вздохнул в третий раз и посмотрел на столь знакомое лицо Фелицитас с немым укором. Существовала ли вероятность, что вся эта веселая свистопляска с выбором кавалера была отложенной местью Екатерины Алексеевны лично Арсению? Она все еще его искренне и сильно любила, это он знал наверняка, но когда к женской любви прибавлялось воспоминание о былых обидах, она становилась куда опаснее самой жгучей мужской ненависти. То, что заставляло великую императрицу веселиться, Арсению пока приносило одни страдания. Возможно ли было, что и противоречивый аллюр в сторону Антона Шастуна был затеян Екатериной Алексеевной лишь потому, что она заметила, как во взгляде Арсения на того мелькнуло нечто… Впрочем, это уже было лишним. Мысли подобного свойства не стоили не то что одной секунды — даже завершения. И смотрел Арсений в сторону позовского выскочки исключительно с презрением, никак иначе. Шум в собственном доме вдруг отвлек его от невеселых раздумий. Из-за двери послышались приближающиеся громкие голоса и странная возня. Нахмурившись, Арсений поднялся из-за стола и направился к выходу, как тяжелые створки с непозволительным грохотом распахнулись. Арсений изумленно застыл на месте. В двери его кабинета, облаченный в дорожную епанчу до пола, пытался прорваться не кто иной, как изменник Жорж Булаткин! На плечах у него повисли камердинер Арсения Дормидонт Аникеевич, паж, швейцар и привратник, но решимость фаворита в отставке явно превозмогала усилия этих четверых. — Да как вы смеете! — вопил Жорж. — Забыли уже, с кем имеете дело?! Ваша светлость, прикажите же этим негодяям меня отпустить! — Арсень Сергеич! — запыхавшийся Дормидонт Аникеевич, цеплявшийся за локоть преступника, подозрительно гнусавил, что навевало на подозрения, будто оный локоть уже пару раз успел воткнуться в камердинерский нос. — Простите грешных, не смогли удержать! Силен, окаянный! Замечание было вполне справедливым. Молодцеватый, подтянутый Жорж хоть и выслужился не столько на плацу, сколько в императорской спальне, однажды в пьяном споре согнул руками кирасирский нагрудник так, что его хозяину пришлось обращаться к кузнецу. Совладать с таким было и вправду нелегко. — Мол-чать! — по-армейски гаркнул Арсений. Все пятеро, включая Жоржа, замерли и притихли. — Вы что здесь делаете? — продолжил Арсений, понизив тон и в пару шагов приблизившись к дерущимся, но не сводя глаз с лица одного лишь Булаткина. — Вы обязаны нынче сидеть у себя под Пензой и не высовываться! Жорж скривил красивое лицо в жалобную гримасу. — Арсений Сергеевич, да как же сидеть там, когда здесь такое беззаконие творится! Я прознал, что злодеи пытаются матушку Екатерину Алексеевну охмурить и со свету сжить! Держава в опасности, ваша светлость! Только вы можете помочь мне вырвать ее величество из коварных лап супостатов! Он продолжал кудахтать о какой-то нелепице, возбужденно размахивая руками, и в очередной раз едва не заехал бедному Дормидонту Аникеевичу по носу. — Довольно! — прошипел Арсений, ужасно не любивший скандалы, когда их закатывал не он, а ему. — Ступайте, ступайте! Нечего здесь уши греть! Последние слова, произнесенные с напускной суровостью, были обращены к слугам. Арсений небезосновательно предполагал, что избавиться от них будет куда легче, чем от Жоржа. — Что вы несете? — спросил он с уже подлинным раздражением, когда в кабинете с опальным фаворитом они остались вдвоем. — Какие злодеи? Не дожидаясь приглашения, Жорж расстегнул застежку, скреплявшую ворот епанчи, позволил ей упасть на пол и бесцеремонно уселся в кресло у стены. — Да как же так, светлейший? — привычная надменность скользнула в его голос. — Неужто вы, проницательнейший из проницательных, до сих пор не догадались? — Жорж, у вас мало времени, — решил не давать наглецу фору Арсений. — Я готов уделить вам не более десяти минут, после чего намерен спустить с лестницы. Я и так подвергаю себя огромной опасности, просто терпя вас в своем доме. Если вам действительно есть, что сказать, начинайте прямо сейчас. — Ах, все же ясно как божий день! Преступный сговор, организованный с целью попрать основы империи! Чтобы устранить меня, верного рыцаря ее величества, и захватить власть! — Да не кричите вы так, — поморщился Арсений, на всякий случай подошел к окну, задернул портьеры, погружая кабинет в полумрак, и только после этого тоже опустился в кресло. — Какой еще сговор? — Преступный! — повторил Жорж страшным шепотом, округлив глаза так, что белки сверкнули даже в темноте. — Очевиднейше, что за моим отлучением от столицы стоит император Священной Римской империи! Арсений не смог сдержать болезненного стона. Как он мог когда-то сделать этого идиота своим адъютантом, а потом еще и допустить до государыни?! Не обращая на его моральные страдания никакого внимания, Жорж с воодушевлением продолжил: — Признаюсь, я сам не сразу сообразил! Агония, вызванная немилостью Екатерины Алексеевны, плохо отразилась на моем разуме. Лишь находясь в уединении, я смог привести мысли в порядок и сопоставить все обстоятельства. А когда до меня дошли слухи о том, кто нынче претендует на место подле матушки, все линии сошлись в одну точку, и я окончательно прозрел! — Какое несчастье, — вполголоса промолвил Арсений, но его скепсис Жорж принял за чистую монету. — Вот именно! Великое, великое несчастье, ваша светлость! Только в ваших силах остановить ужаснейшее из преступлений! — Георгий Николаевич, — Арсений предостерегающе понизил голос. — Восемь минут. — Да я же все пытаюсь вам объяснить, а вы сами меня перебиваете! Ну вот, внимайте и ужасайтесь. Итак, с чего же все началось? А с того, что вашего покорного слугу, верного раба ее величества, покорнейшего из рыцарей, верой и правдой… — Жорж! — Да-да, простите. Итак, меня, вернейшего из подданных, хитроумным обманом ввела во искушение, отравила мой ум и заставила предать вверенное мне нежное сердце ее величества эта распутная Мессалина, ныне смеющая носить мою фамилию, — здесь Арсений хмыкнул: до сих пор во всех пересказах, дошедших до его уха, адюльтер Георгия Николаевича с девицей Карнауховой проистекал из инициативы самого фаворита. — И я, раздавленный горем, вдали от Екатерины Алексеевны поначалу списал свое прегрешение на чары коварной прелюбодейки, но, как только мне передали вести о том, что творится при дворе, пелена спала с глаз! Разве вы не видите, светлейший, кто нынче водится в окружении ее величества? Сначала там появляется этот итальянский маг, приятель императора Иосифа, а следом австрияк Позов подсовывает Екатерине Алексеевне двух своих куртизанов! — Да никакой он не итал… — Арсений вовремя прикусил язык: не стоило сообщать этому дураку лишнего. Бог знает, какой скандал он мог сотворить, обретя новую информацию. — И что с того? Поглощенный собственными выдумками о придворных интригах, Жорж вроде бы не обратил внимания на оговорку. — Как что?! Налицо заговор Римской империи против российской короны, ваша светлость! И Фауст, и Позов — явные агенты императора Иосифа, это каждому в столице известно! А знаете, что я узнал, ознакомившись с родословной моей новоявленной супружницы? Ее троюродная тетушка по материнской линии двадцать лет назад вышла замуж за итальянского банкира! Нет никаких сомнений, что Позов и Фауст, сговорившись, завербовали Валентину через ее итальянскую родственницу с умыслом лишить матушку-императрицу своего главного защитника и опоры — меня! И не иначе как с помощью гипнотического искусства этого мага Валентина смогла меня околдовать! А уж теперь, когда путь этим аспидам к престолу расчищен, они погубят нашу голубушку! Жорж посмотрел на Арсения с нескрываемым торжеством. Очевидно, мысль о том, что император Иосиф видел в нем основную угрозу на пути к свержению Екатерины Алексеевны, была ему очень лестна, и даже то обстоятельство, что Фауст прибыл в столицу уже после того, как Георгий Николаевич с молодой супругой были из нее выдворены, не могло разрушить эту логическую цепочку. — Вы что-то слишком много думаете о Римской империи, Жорж. Не идет это мужчинам на пользу, помяните мое слово. Так что же вам от меня-то нужно, раз вы примчались сюда из своей ссылки? — Да как же вы не понимаете! Вы, один вы можете остановить злодеяние! Поговорите с ее величеством, пролейте свет на свершившуюся несправедливость! Уговорите ее прогнать со двора всех этих негодяев, попирающих российскую государственность! Хотя нет, не нужно прогонять, пусть лучше прикажет казнить супостатов! И тогда, тогда добрая, милая моя Екатерина Алексеевна поймет, что в случившемся грехе нет моей вины, а все лишь козни недругов России. Аннулирует она мой брак с ведьмой-разлучницей, призовет из этой пропащей глуши обратно в Петербург и все вновь станет так хорошо, как прежде!.. С каждым новым словом Жорж вздыхал все блаженнее и шире улыбался, будто описываемые им картины уже воплощались наяву. — Как поживает ваша благоверная супруга, Георгий Николаевич? — спросил Арсений, подождав, пока тот перестанет мечтательно причмокивать своим мыслям. — А! Что ей сделается, дуре. Сидит все на своей половине, в окошко смотрит да плачет целыми днями. Ужасно скучной особой она стала, оказавшись на сносях. — Вот оно что! — повеселел Арсений. — Стало быть, вас с Валентиной Васильевной вскоре можно будет поздравить. Это дело хорошее, Жорж. Ибо сказано: плодитесь и размножайтесь. Возвращайтесь-ка вы в свою Пустобоевку — или как там ваше имение зовется — и позаботьтесь о молодой жене. Вы ей сейчас будете нужны гораздо сильнее, чем когда-либо были полезны при дворе. Передавайте Валентине Васильевне, что светлейший кланялся и желал ей скорого и легкого разрешения от бремени. И чтобы деточки росли здоровыми. — Возвращаться? — Жорж захлопал глазами. — Как же так, ваша светлость? А спасение Отчизны?! — Это я возьму на себя, не извольте беспокоиться. Выстоит и без вас Отчизна, Жорж. Монголов и польскую шляхту когда-то пережила, и теперь с нее не убудет. — Но… — А вас от лица ее величества я нижайше благодарю за беспокойство. Ваши ценнейшие умозаключения не будут преданы забвению. Обещаю вам лично заняться расследованием преступлений против короны. Вместе мы обязательно одолеем недругов Екатерины Алексеевны. Только я — будучи в столице, а вы — в Пусибоевке, или как там ее. — Вы смеетесь надо мной! — Георгий Николаевич вскочил с места и нервно хрустнул пальцами. — Рискуя жизнью, я преодолел почти полторы тысячи верст, чтобы защитить ее величество, а вы так легкомысленны! Я явился именно к вам, надеясь найти здесь друга и союзника, а вместо этого вынужден терпеть насмешки! Как легко в наш жестокий век люди забывают тех, кто был к ним когда-то добр! — Вы путаете, Георгий Николаевич, это я был к вам когда-то добр, но уже жалею о былых решениях. И где это вы, интересно, успели рискнуть жизнью? — А агенты императора Иосифа? Думаете, они оставили меня в покое? Как бы не так! Мало мне вечного стража в лице Валентины, так еще я постоянно замечаю, как за мною наблюдают мои собственные слуги! О, опасность подстерегает меня на каждом шагу! Перед всякой трапезой теперь я вынужден давать пробовать кушанье кошке Маланье, чтобы проверить, не отравлено ли оно, а эта неразумная тварь каждый раз умудряется сожрать добрую половину! Я уже почти месяц недоедаю, ваша светлость, а проклятое животное растолстело так, что едва проходит в двери! От этих людей можно ожидать какой угодно подлости, а уж представьте, на что они готовы будут пойти, узнав о моей попытке вернуться в столицу! — В таком случае, Жорж, — Арсений, уже не сдерживая смех, тоже решительно поднялся на ноги, — не будем более испытывать терпение наших врагов и подвергать вас лишней опасности. Скачите обратно домой и запритесь вместе с Маланьей где-нибудь в свинарнике — уж туда разнеженные австрияки и итальянцы точно не сунутся. Хотя нет, Маланью с собой не берите: за время вашей героической отлучки недруги уже могли ее перевербовать. В добрый путь! Арсений поднял епанчу с пола и услужливо встряхнул за плечи, с явным намеком удерживая на весу. Изменившийся в лице Булаткин подскочил к своему бывшему благодетелю, однако не воспользовался его заботой, чтобы одеться, а вцепился в полу и озлобленно дернул вниз, избавляясь от преграды между лицами. — О, я понял! — прошипел он. — Вы мстите мне из ревности, потому что государыня когда-то предпочла общество молодого кавалера вашему дряхлеющему организму! Я всегда, всегда это чувствовал, даже когда вы мне любезно улыбались! А не потому ли вы, светлейший, так равнодушны к моим воззваниям, что сами уже успели переменить лагерь и перейти на сторону врага? Почувствовали чужую силу и поджали хвост, ведь так? Небось вы с Позовым теперь друзья! Лебезите перед ним и его кандидатами, Арсений Сергеевич? Я слышал про этих голубчиков, один другого краше: сын мануфактурщика и какой-то секретаришка! Как же низко вы пали! Бедная моя Екатерина Алексевна — и не подозревает, какую змею пригрела на своей груди! Вот кому нужно рубить голову прежде всех других! Ах, когда я верну свое положение, вы пожалеете о вашей дерзости и будете ползать передо мной на коленях, умоляя замолвить словечко перед ее величеством!.. — Ну, довольно, — ровным тоном Арсений пресек этот несвязный поток вольнодумства и сжал железные пальцы у Булаткина на запястье в весьма неделикатном жесте. — Ваша комедия мне надоела и уже более не кажется забавной. Катитесь на все четыре стороны, Жорж. Хотя я бы рекомендовал вам одну — восвояси. Он недвусмысленно потянул Георгия Николаевича к дверям, и тот, кажется, только в этот момент осознал серьезность намерений бывшего благодетеля. Жорж изменился в лице: страх исказил его миловидные черты. Он все еще стоял на месте, будто вкопанный, но Арсений чувствовал, как задрожала под пальцами чужая кисть. — Да что же это, вы в самом деле гоните меня прочь? — еще минуту назад грозный голос приобрел плаксивые нотки. — Ваша светлость, будьте же милосердны! Я даже духа не успел перевести с дороги! — Переведете его в каком-нибудь другом месте, которое не кишит змеями. — Вы обиделись? Право, Арсений Сергеевич, давайте не будем ссориться. Признаю, я погорячился в своих выражениях, но не будьте так скоры на расправу! Не слушая оправдания, Арсений вновь попытался сдвинуть его с места, но Жорж неожиданно ловко вывернулся из рук и вздохнул с преувеличенным трагизмом, явно предвосхищающим какую-то эффектную сцену. Она не заставила себя ждать. — Постойте, ваша светлость, мне нужно еще кое-что вам сказать. Вы, быть может, поняли меня неверно и решили, что я явился сюда нагло требовать от вас помощи, ничего не предлагая взамен. Клянусь честью, это не так! С моей стороны было бы в высшей степени безрассудно уповать лишь на слова, не подкрепляя их делом и умениями. А умения мои, как вам известно, чрезвычайно широки, ваша светлость, — Жорж вдруг сделал нечто странное, чего Арсений совсем не ожидал: зачем-то начал расстегивать пуговицы на своем камзоле. — Я от природы наделен редким усердием, терпением и умею быть полезен не только в службе, но и в обстоятельствах куда более… тесных и доверительных. Его новое странное поведение несколько выбило Арсения из колеи и заставило на какое-то мгновение утратить бдительность. Воспользовавшись этим замешательством, Жорж, только что расстегнувший свой камзол до конца, сделал шаг вперед и с томной неторопливостью коснулся воротника Арсения. — Я, впрочем, могу и помолчать, если вам так больше угодно, — продолжил он и жеманно закусил губу. Этот невербальный знак, который сложно было истолковать превратно, вывел Арсения из смятения. За годы, проведенные в непосредственной близости от престола, ему не раз предлагали крупные взятки и не раз пытались заполучить в любовники, но совместить эти два занятия ради собственной выгоды до Жоржа никому в голову не приходило. На смену раздражению и усталости мгновенно пришло отвращение. — Никогда больше не клянись тем, чего у тебя нет, мерзавец, — выплюнул он чувственно подавшемуся навстречу Жоржу в лицо и оттолкнул от себя. — Пошел вон! Георгий Николаевич явно не ожидал сопротивления и потому не удержался на ногах, полетев кубарем назад. Пытаясь сохранить равновесие, он схватился рукой за угол ломберного столика, но лишь обрушился на пол вместе с оным. Падение физическое вновь привело бывшего фаворита в состояние озлобленного возбуждения. — Ах, ты… — здесь Георгий Николаевич употребил слово, окончательно поставившее крест на их с Арсением дальнейшей дружбе, а следом присовокупил еще пару, почерпнутых в армейской среде. — Вздумал из себя вдруг девицу нецелованную строить? Или уже страсти летами в ослабление пришли, ваша светлость? Чай, силушка мужская подводит? Так попроси у своего нового приятеля Позова микстурку какую антересную вроде шпанской мушки, быть может, тогда не только на мальчиков румяных, но и на царственную старуху вновь сможешь залезть! И тут Арсений не выдержал. Оскорбления в свой адрес он еще мог снести, но когда грубым словом поминали Екатерину Алексеевну, его терпение иссякало. Да и то обстоятельство, что государыня, которой шел всего сорок шестой год, была старше Арсения лишь на восемь лет, тоже не делало заявлению Жоржа Булаткина чести. Выискал старика и старуху! Не медля больше ни секунды, Арсений подскочил к до сих пор сидевшему на полу бывшему союзнику и, не дав тому опомниться, набросил широкую полу епанчи на голову, скрывая всю верхнюю половину тела. Жорж завозился, пытаясь сбросить ткань, но Арсений одним ловким движением предупредил все его действия, скрутив руки сзади свободным концом одежды. Пленник замычал что-то возмущенное и вновь попробовал вырваться, однако Арсений уже рывком поставил того на ноги, крутанул вокруг своей оси, окончательно дезориентируя, и поволок на пятках к выходу из комнаты. Распахнувшиеся от одного удара сапогом двери, к несчастью, опять потревожили нос бедного Дормидонта Аникеевича, по всей видимости, устремившегося на помощь своему господину, едва заслышав грохот и крики. На ходу бросив кровоточащему слуге извинения, Арсений продолжил свой путь с накрытой головой Жоржа под мышкой по коридорам и лестницам, заставляя ойкать и в ужасе креститься встречающуюся прислугу. В преданности своих людей ему сомневаться не приходилось, поэтому особого значения вырывающимся из-под епанчи и раздающимся на весь дворец громким проклятиям он не придавал. — Первым! Первым на плаху взойдешь! — не унимался Жорж, безуспешно скользя каблуками по начищенному до блеска паркету. — Вот уж правду говорят: от добра добра не ищут! Быстро же ты, светлейший, забыл все оказанные милости! Уж как я перед старухою за тебя хлопотал, чтобы не гневилась на старого содомита! Все в одночасье позабыл, все! А чайник! А про чайник золотой тоже не вспомнишь, подлец?! А я помню! Помню, как твои глазенки засверкали алчным блеском, едва завидев мой подарок! Неужто не по нраву вашей светлости это подношение пришлось? В жизни не поверю! Надеюсь, ваша светлость теперь предается сладостному упоению, оставаясь с его золотым носиком наедине! Георгий Николаевич продолжал красочно вменять Арсению преступное употребление некоторых частей несчастного чайника в ходе извращенных плотских забав, о которых самому Георгию Николаевичу, с его слов, было доподлинно известно, когда они пересекли порог приемной. Часы, отведенные для выслушивания просителей, уж давно истекли, поэтому Арсений чрезвычайно удивился, завидев, что в углу, прямо рядом с выходом, через который ему неминуемо пришлось бы проволочь Жоржа, торчала какая-то длиннопалая фигура. Обычного посетителя швейцары сюда бы не пустили, значит, это был человек служивый. Ай, как нехорошо. Еще хуже стало, когда Арсений узнал в долговязом визитере не кого иного, как Антона Андреевича Шастуна. Тот уставился на светлейшего князя с визжащим и брыкающимся свертком из епанчи под боком изумленными глазами, и ему уже ничего не оставалось, кроме как выпустить Жоржа из его плена, чтобы не усугублять эту и без того безобразную сцену. Оказавшись на свободе, Булаткин отлетел от Арсения на несколько шагов, едва не споткнулся, выпутался наконец из коварного захвата ткани и, всклокоченный и утративший свою природную утонченность, затравленно заморгал, вновь привыкая к свету. — Ты ответишь за все свои злодеяния, сатрап! Кара будет страшнее всего, что ты только можешь себе вооб… — Жорж осекся, заметив в зале третье лицо, но вместо того, чтобы сконфузиться, просиял и стремглав бросился к застывшему в оцепенении Антону. — Какое счастье, любезный! Какая невероятная удача! Я прошу вас, как лицо незаинтересованное, засвидетельствовать, что этот недостойный человек злоупотребляет своей властью. Меня, генерал-майора Невского мушкетерского полка, действительного камергера и кавалера орденов Святого Александра Невского, Белого орла, Святого Станислава, Святой Анны и Полярной звезды, он хватает за шкирку и тащит по коридорам как мальчишку! Это неслыханно! Скажите же, милейший, как ваше имя, чтобы я знал, чьей присягой заручиться, когда буду докладывать ее величеству о тех беззакониях, что творятся под ее… Жорж уже зашарил взглядом по фигуре и облачению вновь прибывшего, явно выискивая отличительные знаки, и во второй раз был вынужден прервать речь, обнаружив интересные особенности его внешнего вида. Опознать принадлежность Антона к Медицинской коллегии едва ли удалось бы по его обычному темно-зеленому чиновничьему мундиру, выдававшему лишь отношение к десятому классу, однако в руках тот сжимал кожаную папку с витиеватым вензелем «Д. П.». Каким бы идиотом ни был Георгий Николаевич, сопоставлять некоторые факты он все же явно умел. Он страшно побледнел, отступил назад и вытянул в сторону еще более одеревеневшего в течение его монолога Шастуна палец. — Ах! — вскричал Жорж. — Это же он! Узурпатор! Позовский прихвостень! Так я все же был прав, — он гневно сверкнул глазами, обернувшись к Арсению, все это время судорожно соображавшему, как бы выставить ссыльного фаворита так, чтобы некстати случившийся Шастун не растрепал всему Петербургу о возникшем скандале. — Прав! Ты, Иуда, действительно продался за тридцать сребреников этим злодеям! Всюду подстерегают враги! О, горе мне! Горе! И, озлобленно бултыхая щеками и продолжая попирать воздетым пальцем воздух, Жорж Булаткин вдруг сам, без чьего-либо наставления, бросился вон из приемной. Шастун, не моргая, смотрел ему вслед, пока стук каблуков совсем не затих. Приблизившийся к нему Арсений выразительно покашлял. Опомнившись, Антон быстро развернулся, быстро поклонился, а вот распрямился почему-то очень медленно, будто намеренно натягивая нервы Арсения до тех пор, пока не заскрипят. — Вы что-то хотели, сударь? — спросил он сурово, стараясь не думать о том, что впервые стоял к Шастуну настолько близко, и вопреки всем попыткам вновь и вновь возвращаясь к этой мысли. Потому что как тут можно было думать о чем-либо ином. На бедное зрение Арсения вероломно набросилась целая куча ранее неизведанных деталей. Выяснялось, что Антон был выше его на добрых два вершка, обладал ужасной привычкой облизывать губы на морозе (а иначе как можно было объяснить эти трещинки), бледной выпуклой родинкой на кончике носа и травянистыми глазами, в которых Арсений ничего темного на этот раз не разглядел. А всматривался он довольно тщательно и вовсе не из сентиментальных побуждений, а из возникшей необходимости в кратчайшие сроки провести рекогносцировку, чтобы определить, как вести себя с противником в сложившейся ситуации. Хоть при дворе Шастун и слыл человеком новым, предполагать, что он не догадался, кого светлейший князь тащил под мышкой к выходу, было бы глупо. Тем более что Георгий Николаевич столь любезно назвал ему все свои чины и регалии, пусть и забыл упомянуть о том, что большей части из них был скоропостижно лишен. Арсений напряженно искал в глазах напротив признаки лукавства, коварной изворотливости и склонности к обманным ухищрениям, но находил только простодушную ясность, честное расположение и какое-то неловкое, почти застенчивое усердие, которое лишь еще больше его конфузило: с какой это стати секретарю Дмитрия Темуровича было стараться услужить его неприятелю?! — Ваша светлость, боюсь, я до сих пор не имел чести быть представленным вам, разрешите… — с волнением начал Антон, но Арсений бестактно перебил его. — Да полно фиглярствовать. Мне прекрасно известно, кто вы такой. А вам прекрасно известно, что мне это известно. Грубости по отношению к нижестоящим чинам, тем более из чужого ведомства, он никогда себе не позволял, но, опасаясь удара с той стороны, решил изменить своим принципам, первым пойти в наступление и припугнуть Антона. Однако тот суровых слов не забоялся, а наоборот, разулыбался совершенно неуставно и будто бы даже выдохнул с облегчением. — Очень рад, что вы сами это сказали, ваша светлость. Я, признаться, ужасно неловок в соблюдении этих столичных церемониалов и этикетов, так что осмелюсь просить вашей снисходительности и дозволения держаться просто, не преступая, разумеется, должных границ. Брови Арсения против его воли поползли наверх. Такая прозрачность намерений, граничившая с сермяжной наивностью, была либо искусно отрепетированной игрой, либо проявлением абсолютного безумия. — Извольте, — помедлив, разрешил он, а сам подумал: э, брат, а не вздумал ли ты мне голову морочить? Собрался отвлечь своим простодушием, а следом ненароком выведать, что же здесь делал изгнанник Жорж Булаткин?! Не на того напал! — Вы ко мне что-то имеете? — О, — улыбнулся Антон еще шире, — не представляете, как много! — и тут же сбился, явно стушевавшись. — Я имел в виду, что явился к вам по личному поручению Дмитрия Темуровича. Коллегия с разрешения ее величества определила проведение срочной операции на юге, и без вашей резолюции тут не обойтись. — Срочной? — недоверчиво переспросил Арсений, принимая из рук Антона конверт и ломая сургуч. — Срочнейшей операции! — выпучил тот глаза, и пришлось сделать над собой усилие, чтобы не улыбнуться. Он быстро пробежал глазами письмо, изложенное достаточно учтиво, но не подобострастно: «Коллегия положила быть отправленным врачу для наблюдений над повальными болезнями в южных местах, но по причине недостатка в подводах и отказа ямщиков путь чинится невозможным. Осмеливаюсь просить вашу светлость повелеть о даче казенных подвод, дабы дело, касающееся общественной пользы и здравия населения, не потерпело замедления…» Закончив чтение, Арсений поднял глаза на Шастуна, продолжавшего взирать на него с непривычным любопытством, от которого он чувствовал себя не вполне в своей тарелке. Тот ведь до сих пор так и не заикнулся о причинах присутствия во дворце Арсения опального фаворита. Ну и пусть молчит. Арсений был только рад. — Отчего же Дмитрий Темурович не подаст прошение в Сенат, как должно? — поинтересовался он. — Ну что вы, Арсений Сергеевич! — Антон удивился так искренне, что стало совершенно невозможно рассердиться на него за непрошеную фамильярность. — Идти в такой ситуации в Сенат — равно разводить волокиту. Пока прошение оттуда доберется до губернаторов, пока чрез них дойдет до ямских служб на местах, эпидемия уж скосит половину тамошнего народа. А вы парой приказов наше дело разрешить сможете. Не откажите, ваша светлость. Людей ведь жалко. Арсений неоднозначно хмыкнул. О повальных болезнях, разбушевавшихся на юге страны еще осенью, он, конечно, прекрасно знал. И Антон был прав: людей действительно становилось жалко. Однако какова была дерзость Дмитрия Темуровича — подсылать к нему в их деликатной ситуации непосредственного соперника Славы! Не иначе как это была форсированная атака на рассудок! Смотри, мол, светлейший, ты уступишь нам сейчас, и впредь тоже уступишь. Ага, как же, выкусите, господа умники. — И что же, — насмешливо смерил Арсений Шастуна взглядом, чтобы оттянуть дачу положительного ответа, — в Медицинской коллегии такой недостаток в людях, что Дмитрий Темурович был вынужден послать курьера, вхожего в ближний круг ее величества? Каким-то образом Антону удалось разулыбаться еще шире. Воистину это был удивительный рот. — Да ведь не сыскать во всем ведомстве ног длиннее, чем у меня! — Арсений быстро взглянул на предмет беседы и с неудовольствием был вынужден признать правоту оппонента. — Дороги нынче совсем замело, упряжки не справляются. А я на своих двоих управляюсь быстрее любой конницы! Посудите сами: дорога от Аптекарского переулка до Воскресенской набережной заняла у меня лишь четверть часа, и я так разгорячился, что, несмотря на мороз, последнюю часть пути провел без шляпы. Треуголку он действительно держал в руке, и было видно, что волосы у основания лба намокли, очевидно, от снега, выбились из общего полотна и завились в мелкие беспорядочные кольца, которые довели бы до истерического обморока любого французского куафера, а Арсения заставили испытывать странный зуд в пальцах, которым вдруг очень понадобилось самостоятельно устранить возникшее цирюльное непотребство. — Снег, — неожиданно произнес с легким удивлением Антон, который, оказывается, уже несколько мгновений смотрел в сторону окна, пока Арсений зазевался. Он тоже заставил себя отвернуться. За расписанным морозными узорами стеклом в самом деле опять валили густые белые хлопья. «Он видит снег и говорит: «Снег», — подумал Арсений, мысленно закатив глаза. Умом Шастун явно был скуден, но Арсений знал, что это невеликое горе. В алькове ум вовсе не требовался, а за его пределами за Антона мог успешно думать Дмитрий Темурович.        — Хорошо, — Арсений деловито хлопнул в ладоши и снова насупился, чтобы Антон ничего там себе не навоображал. — Я похлопочу о решении беды с подводами, Антон Андреевич, так и передайте вашему начальнику. Однако пусть не думает, что в другой раз я буду столь же любезен. Порядок есть порядок, а исключение нынче будет сделано лишь из-за той угрозы, которую южный мор несет всему государству. — Благодарю вас, что выслушали и вошли в положение, — тихо и проникновенно молвил посерьезневший Антон, поклонившись. — Вы очень добры, Арсений Сергеевич. Из упрямства Арсению немедленно захотелось ему возразить, но намеренное отрицание собственных добродетелей было занятием глупым и бессмысленным. Поэтому он сухо распрощался с позовским секретарем и побыстрее отправил его, сияющего дурака, восвояси. Подойдя к тому же окну, в которое несколькими минутами ранее смотрел Антон, Арсений пронаблюдал, как тот действительно бойко переступал через сугробы, продвигаясь к воротам. Арсений вздохнул и покачал головой. Пожалуй, впору было переезжать обратно в покои в Зимнем дворце, чтобы держаться поближе к ее величеству и охранять ее от некоторых нежеланных личностей. — Снег, — медленно произнес Арсений вслух, пробуя слово на языке, будто лакомство, и вдруг усмехнулся. — Снег.