Фаворит

«Государь мой, Антон Андреевич, не выразить словами, как много радости доставило мне известие о том, что молитвы мои были услышаны и здоровье Ваше идет на поправку. Видит бог, не прошло ни дня с того момента, как Вы слегли, чтобы я не посылал справиться о Вашем благополучии. Господа лейб-медики сообщили, что Вы еще временами жалуетесь на тесноту в груди и болезненный кашель, но мой домашний доктор заверил, что это симптомы проходящие. Главное, что легкие Ваши целы и здоровы, а ребра заживут со временем окончательно. Верю всем сердцем, что Дмитрий Темурович, будь он здесь, сказал бы то же самое. Спешу обрадовать Вас, что Маруся тоже чувствует себя замечательно. Стрела угодила в мягкие ткани, не задев жил и кости. Коновал пообещал, что, хоть путь на скачки Марусе отныне заказан, хромота вскоре должна перестать отягощать его. Прошу простить мне, что не смог лично нанести визит и проведать Вас: сначала лекари не дозволяли никому тревожить Ваш покой, а потом государственные дела не отпустили меня, чтобы…» Арсений в сердцах отшвырнул перо и скомкал бумагу, не закончив строчки. Этот заискивающий, виноватый тон совсем ему не шел, а еще Антон не заслуживал лжи в первом же письме после болезни. Правда заключалась в том, что Арсений каждый день инкогнито наведывался в дом Дмитрия Темуровича, где за больным по приказу Екатерины Алексеевны ухаживали лучшие врачи столицы, требовал подробностей его выздоровления и вскоре унизительно сбегал, строжайше наказывая не докладывать пациенту об этих визитах. Не узнал Антон и о том, что вокруг позовского дома был выставлен караул и старший дозорный ежевечерне отчитывался перед Арсением обо всех подозрительных событиях, что происходили в доме и округе. Самым вопиющим из таких происшествий пока оставался взрыв бочки с перебродившим вином, что выкатилась из телеги на мостовую и напугала кошку у привратницкой, но Арсений приказывал своим людям не оставлять бдительность. Кто знал, что было у Абрамова на уме. Вот о чем следовало писать, а не витиевато сюсюкать и рассыпаться в любезностях. Он положил перед собой чистый лист и вновь обмакнул перо в чернила. «Достопочтенный господин, Антон Андреевич, счастливая весть о Вашем выздоровлении торопит меня сообщить Вам о событиях не столь радостных, потому что, боюсь, промедление может грозить печальными последствиями. Вы, должно быть, помните мои соображения насчет странных совпадений на охоте и спектакле, преследовавших нас с Вами. Произошедший во время каруселя инцидент с ранением Вашего коня только укрепил мои подозрения, но в то же время заставил и прозреть. Ах, каким же болваном я был! Теория, что за всем творящимся вокруг хаосом стоял граф Фауст, желавший мне зла, не позволила разглядеть и предотвратить истинную опасность. Вот что бывает, когда слишком много значения придаешь собственной персоне. Воистину, скромность — главнейшая из добродетелей. Теперь же я вижу, что все это время угроза висела не надо мной, а над Вами, и исходила от Ивана Абрамова — стрела была выпущена из лука славянской кадрили. Он, как и другие два ее участника, в ту минуту находившиеся на арене, открестились от причастности к выстрелу, но судьи сочли, что сие досадное недоразумение произошло из-за того, что у стрелявшего якобы сдали нервы и рука ненароком отпустила тетиву раньше времени. На этом поиски виновного прекратились. Мне же нынче ясно как божий день, что то была не воля случая, а предумышленное злодеяние. Этот пренеприятнейший субъект, верно, давно уж точил на Вас зуб, завидуя благоволению Вам Екатерины Алексеевны, и вот наконец его преступные старания увенчались успехом. Я не удивлюсь, Антон Андреевич, если обнаружится, что и отлучка Дмитрия Темуровича из Петербурга пришлась именно на время проведения каруселя неслучайно, чтобы оставить Вас без покровителя! А пожар, вспыхнувший в его владениях, наверняка был вероломно устроен лазутчиками Абрамова, дабы позже…» Здесь Арсений остановился, осознав, что увлекся, перечитал письмо заново, поморщился и предал его той же участи, что постигла первый вариант послания. Последние соображения были совсем уж из области волшебного и никаких доказательственных подкреплений за собой не имели. К тому же — о чем он только думал — подобные умозаключения ни в коем случае не стоило излагать на бумаге, которая на пути к адресату легко могла попасть в руки недругам. Доверять нынче никому было нельзя. Все изложенное Антон должен был узнать лично, в беседе с глазу на глаз, а не продираясь сквозь косноязычные дебри арсеньевских эпистолярных изысков. Арсений вздохнул и попробовал в третий раз. «Милый мой Антон Андреевич…» На этот раз письмо было не только скомкано, но и отправлено прямиком в камин, разожженный, несмотря на конец июня: дождливое начало лета вынуждало протапливать быстро стынущие стены дворца. Пламя с обманчивой застенчивостью ощупало края бумаги, с тем лишь чтобы уже несколькими секундами спустя превратить крамольные строчки в горстку тлеющего пепла. «Милый мой»! Какой он ему был милый?! Чтобы заслужить особое право так обращаться к Антону, нужно было для начала покаяться перед ним в собственной непоследовательности. Да и желал ли Антон теперь слышать из его уст такие слова по отношению к себе? Арсений с содроганием вспоминал подчеркнутую холодность, которую тот демонстрировал на каруселе. Быть может, все уже было давно потеряно. Жаль только, что для Арсения в тот день тоже многое изменилось. Разумение того, что Антон в действительности мог погибнуть, что опасность для него, быть может, до сих пор не миновала, навалилось неотступной тоской и заставило пересмотреть свои взгляды. Будь Антон сейчас рядом и произнеси он опять это исполненное надежды «одно ваше слово», Арсений не посмел бы ответить ничего кроме «да». Страх за себя держал его чувства в узде, но страх за ближнего заставил утратить предосторожности. Да представится ли еще теперь случай эти предосторожности отпустить?.. Несколько минут Арсений сидел неподвижно, наблюдая за конвульсиями пламени в камине. Потом собрался с духом, взял четвертый лист и наконец стал писать то, что должен был с самого начала. «Почтенный друг мой, Антон Андреевич, уповая на Ваши милосердие и кротость, осмеливаюсь писать эти строки. Вынужденная разлука с Вами открыла мне глаза на собственные гордыню и криводушие, кои Вы по свойственной Вам доброте всегда мне прощали. Тешу себя надеждой, что простите и на этот раз. Я много думал о нашей с Вами майской беседе, случившейся в зимнем саду, и уже не испытываю той уверенности в своих словах, когда ответил Вам отказом. Вы, быть может, тоже успели переменить свои мысли на мой счет и теперь только посмеетесь надо мною — что ж, я заслужил этот урок. Но душа моя истомилась и требует хотя бы одного разговора с глазу на глаз для успокоения. Поверьте, помыслы мои одержимы не только лишь сентиментальными признаниями, есть много других деликатных тем, о которых я должен Вам поведать. В Вашей воле теперь выслушать меня и более никогда не удостоить вниманием — я приму это с покаянием и смирением. Знаю, что права не имею просить Вас о свидании, но все же прошу. Одна встреча, Антон Андреевич, заклинаю. На дне конверта Вы найдете ключ. Если Вы готовы меня выслушать, то завтра в полночь приходите к Зимнему дворцу. В юго-восточном ризалите, со стороны Милионной улицы, Вы обнаружите неприметную дверь — зеваки ее обычно принимают за выход на черную лестницу. Отоприте ее и поднимайтесь наверх, а затем следуйте путем, что начертан на обороте этого письма. В конце его Вы окажетесь у моих покоев. Там я и буду Вас ждать. Помните, что в руках своих Вы сейчас держите не только ключи от дверей, но и ключ к моему спокойствию. С глубочайшим чувством надежды, уважения, признательности и преданности, честь имею быть Ваш всепокорнейший слуга А.П.»

***

Конечно же, он распереживался. Так сильно, что за полчаса до полуночи уже и не понимал, что страшило его больше: то, что Антон мог вовсе не прийти, или же то, что он все-таки появится. Первый случай пугал по понятной причине, ведь неприятие приглашения означало, что худшие опасения Арсения подтвердились и Антон в сведении близкого знакомства с ним более был не заинтересован. Во втором же случае тревоги носили столь умозрительный характер, что Арсений и сам не взялся бы объяснять природу их происхождения. Весь вечер он был как на иголках. Несколько раз успел зажечь и погасить свечи — все равно в июньскую ночь от них было мало проку. Дважды переменил сорочку — один раз, потому что счел ажурное кружево на рукавах и жабо чересчур легкомысленным, второй — потому что решил, что от волнения слишком упрел. Дормидонт Аникеевич и другие слуги были им в тот вечер предусмотрительно отпущены, поэтому занять его досуг стало некому. Разве что Марсель мог попробовать его развеселить, однако же капуцин весь день был непривычно сонный и предпочитал почивать на шелковой подушке. Да и сам Зимний был будто под стать ему — ленивый, тихий, бездеятельный. Бо́льшая часть двора, засидевшись в смрадных стенах, с началом лета успела перебраться в Царское Село, галереи и залы обезлюдились, а камер-пажи одиноко клевали носами на пустынных постах. Екатерина Алексеевна, впрочем, с цесаревичем и небольшой частью свиты была вынуждена задержаться в столице в связи с затянувшимися торжествами в честь Кирасирского полка, приходившимися на день священномученика Иулиана Тарсийского. Как только праздничные смотры и лихие пирования должны были отгреметь, царский кортеж обещал немедля выдвинуться в сторону летней резиденции, а значит, и Арсению была туда дорога. Прислушиваясь к необычно молчаливым дворцовым кулуарам, он втайне радовался, что назначил важное свидание в эту пору. Быть может, предосторожность в виде ключей к потайному ходу была и излишней: Антон нынче наверняка мог бы пройти к его комнатам чрез все парадные залы и императорские покои, распевая во все горло «Марусеньку», и все равно остался бы никем не замечен. Когда до полуночи оставалось не более пяти минут, он бросил последний вороватый взгляд в ручное зеркальце, постыдно спрятанное в узком ящике секретера, и поправил волосы, заплетенные в прусскую косу, — от его внимания не укрылось, что Антону по нраву больше приходился его природный цвет, а не пышный парик. Из отражения глядело перепачканное волнением бледное лицо. Ах ты, размазня, отругал себя Арсений. Испугался любовного свидания, аки девица нетронутая. И кому ты такой люб будешь? Соберись! Нравоучение не сработало, лоб был по-прежнему собран встревоженными складками, а глаза смотрели затравленно, по-оленьи. С первым ударом колоколов на Петропавловском соборе Арсений вздрогнул, спрятал зеркальце и застыл посреди опочивальни столбом. Несвоевременно он сообразил, что встречать гостя следовало бы в гостиной, предваряющей вход в спальню, а не возле постели, но пересекать апартаменты уж не было времени — едва колокола на соборе затихли, за дверью послышались тихие шаги. Антон оказался на удивление педантичен и точен в вопросах нанесения тайных ночных визитов. И тут охватившее Арсения волнение вдруг выкинуло престранную штуку: ноги сами понесли его назад, к окну, и заставили спрятаться за портьерой. Подобные проказы не случались с ним с девяти лет, когда батюшка, обнаружив расшалившегося сына у себя в кабинете под диваном, оставил того на две недели без цукатов и марципану, несмотря на то что приближались Святки. Объяснить загадочный порыв Арсений и сам не сумел бы, но, видно, испуганный разум запросил себе еще несколько мгновений в уединении. Двери скрипнули и отворились, а Арсению незамедлительно захотелось расчихаться. С трудом сдерживая незваную физиологическую прихоть, сквозь выступившие от натуги слезы и узкие зазоры между нитями тяжелого шелкового полотна он всмотрелся в вошедшую фигуру. Она была облачена в черный плащ с головы до пят, напоминающий монашеский клобук, и что-то в этом облике с первого взгляда показалось Арсению удивительно странным. Даже не преувеличенная предосторожность в выборе наряда — в конце концов, Антон тоже имел свои резоны опасаться быть узнанным на пути к покоям светлейшего князя Попова. Нет, какое-то щекочущее нервы противоречие чувствовалось в осторожно двигающемся вперед силуэте, однако он, как ни силился, не мог его разгадать. Арсению было не разглядеть занавешенного крепом лица, но, судя по движениям, Антон растерянно озирался в поисках хозяина. Пора, решил Арсений, собираясь с духом, и уже намеревался оттолкнуть портьеру в сторону, явив себя гостю, как тот вдруг сделал кое-что неожиданное и даже почти невероятное: быстрыми шагами направился к скрытой балдахином кровати. Опешив, Арсений замер на месте, и даже чихательные позывы будто отступили перед разыгравшимся чувством изумления. Оказавшись перед изголовьем, Антон, казалось, поколебался секунду, следом приподнял бархатные своды одной рукой, а вторую занес в воздух, и в мягком свете седой ночи блеснул недлинный клинок. — Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое, — Арсений не поверил своим ушам, услыхав зашелестевшие из-под крепа слова, но еще сильнее не поверил глазам, когда Антон, завершив молитву, скрылся за тяжелым пологом и, судя по звуку, несколько раз ударил кинжалом в перину. Или, что было разумнее предположить, в его отсутствующее спящее тело, которое рассчитывал на ней обнаружить. Треск рвущейся ткани прервался испуганным возгласом. — О нет, Господи помилуй, его тут нет! — переполошившись, полночный гость вынырнул из-под сумрака балдахина, и глубокий капюшон, зацепившийся за ткань, наконец слетел с его головы, обнажив лицо. Рядом с постелью Арсения, с кинжалом в дрожащей руке, стоял наследник престола Российского. Только в этот момент обомлевший Арсений осознал, что же его так насторожило в облике вошедшего: уж больно низковат ростом тот был для Антона. Иван Петрович, судя по искаженному ужасом лицу, был сражен последними событиями не меньше Арсения, но тут на его душу выпало еще одно испытание — дремавший на подушке в креслах Марсель пробудился от шума. Едва завидев чужого человека, капуцин запрыгнул на навершие балдахина и громко заверещал. Его высочество испуганно обернулся и схватился за сердце, кажется, даже не заметив, что выронил кинжал. — Тише, тише! — взмолился Иван Петрович, зачем-то пытаясь дотянуться до Марселя. — О нет, пожалуйста, господин обезьяна, замолчите! Вы меня погубите! А ежели она услышит?! Тогда все пропало! Он же говорил, что это должен быть именно я! Я должен убить узурпатора и татя, тем самым подтвердив свои законные права на трон! Ах, я знал, знал, что все обязательно пойдет не так! — перепуганный цесаревич заметался по комнате, будто в беспамятстве, и наконец, сопровождаемый воплями Марселя, выбежал из опочивальни, выкрикнув в отчаянии: — О, проклят я! И в этой ситуации Арсению на помощь пришла замечательная особенность его ума, за годы военных кампаний приучившегося в минуты опасности абстрагироваться от душевных переживаний и доверяться лишь аналитическому расчету. Дождавшись, пока истерический стук каблуков стихнет, он отодвинул портьеру и первое, что сделал, — спокойно и уверенно сказал Марселю: — Цыц. Завидев хозяина, капуцин моментально послушался, замолчал и доверчиво спустился по пологу ему на руки. — Не шали, — велел Арсений, усадив его обратно в кресло, и для надежности погрозил пальцем. Затем извлек из секретера старинный бронзовый семисвечник с неоплавленными свечами. Ловко управляясь с огнивом, разжег трут, но подпалил фитили только на нечетных свечах, а следом подошел к окну и недрогнувшей рукой установил семисвечник возле рамы. Черные глазки Марселя следили за его не совсем понятными постороннему человеку действиями с жадным любопытством. Арсений бросил короткий взгляд через Неву на Нарышкин бастион и мысленно вознес молитву о том, чтобы гарнизонный часовой, стоявший на службе в эту ночь, отличался зорким глазом и хорошо помнил, как выглядит условный сигнал «опасность». Вооружившись шпагой, он растерянно посмотрел на собственный парадный портрет напротив двери — разумеется, не похожий на оригинал, но Арсений его ценил не за художественные достоинства, а за то, что за ним скрывалась потайная дверь, ведущая в хитрую систему дворцовых служебных переходов. Из услышанного лепета Ивана Петровича можно было судить о том, что провалившееся покушение на Арсения было не сумасбродной идеей цесаревича, а чьим-то спланированным наказом. Стало быть, заговорщики, сколько бы их ни было, могли вернуться, и путь отступления через портрет был самым надежным. Однако же существовала одна заковыка. Антон. Ах, какой сладостной теперь показалась Арсению мысль, что тот мог отвергнуть его приглашение, ведь в этом случае опасность ему нынче не грозила! Однако же, если в эту минуту Антон направлялся к его покоям тем путем, что был указан в письме, то в конце его вполне вероятно мог столкнуться с недоброжелателями, которым лишние свидетели, даже если это были любимчики короны, совсем бы не услужили. Значит, у Арсения не оставалось иного выхода — нужно было постараться покинуть дворец ходом, которым шел Антон, чтобы перехватить его на полпути. Но стоило ему приблизиться к дверям, выходящим из апартаментов, как он услышал приближающийся шум из мужских голосов и, что было еще хуже, бряцания оружия. Получалось, этот путь уже был отрезан. За неимением других вариантов Арсений бросился назад, в опочивальню, потратил не дольше секунды на раздумья, брать ли с собой свечу, отринул эту идею и, в последний раз ободряюще улыбнувшись притихшему Марселю, шагнул в проем, скрывавшийся за портретом. Стоило двери с неслышным щелчком затвориться за его спиной, тишина дохнула на него стылой сыростью пустого узкого коридора. Не видно было ни зги, но и сам путь был слишком немудрен, чтобы заблудиться: прямиком до лестницы, которой пользовалась прислуга, а потом сойти вниз и через кухню пуститься наутек. Царапая пальцы о шершавую штукатурку, он начал осторожно, но без промедлений двигаться вперед. Беспокойство за Антона ныло под ложечкой, но беспокоиться в этот час Арсению было опасно и неразумно, поэтому он постарался занять голову более толковыми вопросами. Чутье и здравый смысл подсказывали, что за нелепой попыткой его умерщвления едва ли стоял сам цесаревич — юноша, может быть, и строптивый, но все же не жестокосердный. Кто-то его наустил явиться по душу Арсения, и все знаки указывали на Абрамова, чье возросшее за последние месяцы влияние на Ивана Петровича сам Арсений так опрометчиво упустил из виду. Напраслинам, возводимым на бывшего любовника собственной матери, его высочество, конечно, готов был поверить с лихвой. Но что толкнуло на преступление бывшего кандидата в фавориты? Только лишь уязвленное самолюбие и желание мести, которыми тот руководствовался, пытаясь погубить и Антона? Пока голову тревожили мысли насущные, сердце все же истекало кровью от несправедливо нанесенной обиды. В глубине души Арсений всегда верил, что рано или поздно сумеет подобрать к Ивану Петровичу ключик, чтобы стать ему если не другом, то добрым союзником, но, выходит, упустил эту возможность безвозвратно. А виной всему, как водится, оказалась опять любовь, пусть и давно иссякшая. Одни только напасти были от этих высоких чувств. Ох, тяжко. Лодыжку, отвлекая от раздумий, задело плавное тепло, и Арсений едва не вскрикнул от неожиданности. — Мяу, — обиженно сказала ему темнота. Он схватился за попытавшееся ускакать сердце и прислонился к стене, осознавая, что его, должно быть, напугал один из потомков казанских котов, еще в царствование Елизаветы Петровны завезенных во дворец для борьбы с расплодившимися мышами и крысами. Пушистый постоялец еще раз мстительно хлестнул хвостом по икре и продолжил путь по своим делам. Переведя дух, Арсений последовал его примеру, напряженно прощупывая выступы на стене — по его расчетам он почти добрался до поворота, за которым находилась лестница. Она действительно вскоре отыскалась, вот только не благодаря его сверхъестественному чутью, а потому что начало ступеней осветилось слабым дрожащим огоньком из смежного крыла коридора. Арсений замер на месте, вжимаясь спиной в угол и напряженно следя за приближающимся рассеянным клубком света. Шаги были шелестящими, еле слышными, будто принадлежали ребенку, но он все равно с филигранной аккуратностью, которая бы сделала честь лучшим фехтовальщикам, бесшумно вынул шпагу из ножен. Фигура подошла так близко к тому месту, где он скрывался, что Арсений услышал, как трещал, сгорая, фитиль свечи, и весь подобрался. Ноздри почуяли тонкий аромат пудры, и в тот же момент, как его осенила догадка, в поле зрения возник подол белого гродетурового шлафрока. — Като, — с облегчением выдохнул он, подаваясь вперед из своего угла. Ее величество вздрогнула и обернулась. Пламя свечи в ее руке вслед за резким движением нервно качнулось и едва не погасло, а когда вновь занялось, Арсений разглядел одновременно и обрадованное, и встревоженное лицо под флеровым чепцом. Видно, была ему судьба в этот поздний час делить полуночные свидания с особами августейшей крови. — Арсеньюшка, — Екатерина Алексеевна положила руку ему на предплечье, сжимая. — Ой, нехорошо нынче во дворце. Ты тоже что-то услыхал? — Да, услыхал, — кивнул Арсений, раздумывая, стоит ли рассказывать матери, что ее царственный отпрыск давеча пытался лишить его жизни. — А ты? Тебе что-то угрожало? — Времени выяснять не было, — ее величество пожала плечами. — Муза соизволила посетить меня сегодня не в утренний час, а много позже. Я как раз занималась литературными упражнениями в кабинете, как мое внимание в окне привлекла шеренга мушкетеров, тянувшаяся ко дворцу через площадь, уж больно поступь у них была подозрительная. Встревожившись, я послала камердинера узнать, что приключилось, но ни через четверть часа, ни позже он не вернулся. Тогда я вышла в Бриллиантовую комнату, ты же знаешь, там стены тонкие, и — вообрази мое удивление — услыхала голос человека, которого в сей час в Эрмитаже встретить не рассчитывала. — Ивана Абрамова? — А ты откуда знаешь? — похлопала умными глазами Екатерина Алексеевна. — Да, его. Он говорил негромко, я разобрала лишь «сначала убедиться, что проклятый содомит мертв, а только потом хватать старуху и требовать отречения», но мне этого хватило, чтобы догадаться, что пришло время уносить ноженьки. Что же это, Арсеньюшка, смута? — Похоже на то, — согласился он, поморщившись на «содомите». — Да что же этот дурень удумал? Уморить меня? Каков ему от того прок выйдет? И почему за ним, обычным коллежским советником, солдаты во дворец пошли? — Като, — Арсений вздохнул, понимая, что укрыть сыновние проказы от нее не удастся, — боюсь, в этом заговоре не один Абрамов замешан. И, не теряя времени, поведал ей о недавнем визите Ивана Петровича в его опочивальню. Даже в тусклом свете свечи было заметно, как Екатерина Алексеевна побледнела. — В сказке Иван-дурак с помощью Сивки-бурки превратился в Ивана-царевича, а мой-то обратные метаморфозы сотворить умудрился, — горько изрекла она, выслушав рассказ до конца. — Потому как не в сказке мы живем, Арсеньюшка, а я — и не волшебный конь, и не великая царица, а всего лишь глупая вздорная баба, которая в погоне за сиюминутными греховными наслаждениями не сумела одарить материнской любовью того, кому она была предназначена. Вот и расплачиваюсь теперь сполна. И ее величество вдруг громко, навзрыд завыла — совершенно по-бабьи, как она и выразилась. Арсений терпеливо послушал стенания, аккуратно взял ее за плечо, повернул к себе и молча наотмашь отвесил две сочные оплеухи, так что чепец мотнулся в обе стороны. Екатерина Алексеевна, с персоной которой так навряд ли обращались даже в детстве и не самом счастливом замужестве, воззрилась на него с глубочайшим изумлением, однако же слезы на ее полных щеках в одночасье высохли. — Успокоилась? — ласково спросил Арсений. — А теперь давай кумекать, как нам поступать дальше.

***

— Не думаешь ли ты, что в этом замешана и Ирен? — осторожно поинтересовалась Екатерина Алексеевна и ойкнула — воск капнул ей на руку. Свеча уже больше напоминала огарок, а шествие по скрытым от глаз чистой публики служебным коридорам жилого корпуса все не прекращалось. Спустившись вниз, Арсений и ее величество услыхали солдатские голоса — на кухне уже хозяйничали неприятельские караулы. Пришлось брести назад, прислушиваясь к стенам, которые, несмотря на поздний час, гремели от звона оружия, грохота шагов и брани, будто в таверне, а не императорском дворце. — Сомневаюсь, — признался Арсений, подумав. — Княгиня сейчас в Царском Селе, да и, как ни посмотри, попытка переворота и возведения Ивана Петровича на престол ей никаких вольностей не сулит. При тебе, матушка, чай, ее место теплее и мягче будет. Но если ты сейчас про ее незыблемую преданность желала услышать, а не мои рассудочные доводы, не серчай. — Хоть какое-то утешение, когда кругом одни враги и предатели, — горько вздохнула Екатерина Алексеевна. — Пусть и чрез рассудочные доводы. Арсений обернулся и сжал ее руку. — Я тебя никогда не предам, — пообещал он серьезно. — Костьми лягу, но буду защищать до последнего вздоха. — Я знаю, друг мой, — она слабо улыбнулась. — Ты последний мой оплот и надежда. Этот волнительный и полный искренности момент несколько покоробил голос совести, нашептывающий, что в глубине души он уже предал ее, когда допустил мысль о том, что готов похитить ее возможного избранника. — Отчего твое лицо омрачила тень? — забеспокоилась государыня, заметив его неспокойствие. — Не извольте тревожиться, ваше величество, — он добавил в тон напускной бравады. — Ваш верный рыцарь готов отражать удары врагов. Они как раз остановились перед дверным проемом, который с противоположной стороны был закрыт византийским гобеленом и, по уверениям Екатерины Алексеевны, лично вносившей коррективы в чертежи дворца при его перестройке, вел в галерею возле покоев обер-гофмейстерины Гущиной. — Като, ты твердо решила? — Арсений опять посерьезнел. — Можем переждать опасность здесь. Я уверен, на крепости заметили мой сигнал, и гарнизон уже спешит на помощь. — А с чего ты взял, что гарнизон не на стороне заговорщиков? — парировала Екатерина Алексеевна. — Нет уж, я не собираюсь отсиживаться на этой отхожей лестнице. Уж если бунтовщики во главе с моим собственным сыном меня схватят, то пусть это будет в подобающей обстановке, а не там, где стоит смрад от крысиного помета. Арсений догадывался, что за этой исполненной величия речью стояло не столько нежелание ронять монаршее достоинство, сколько страх темноты, грызунов и узкого пространства, однако перечить государыне не стал. Ей и так сейчас приходилось нелегко, и смущение только усугубило бы положение. — Будь по-твоему, матушка, — согласился Арсений, задул ее свечу и в последний раз прислонился ухом к двери, чтобы убедиться в отсутствии за ней чужих голосов. Придержав тяжелый край гобелена, он помог ее величеству перешагнуть высокий порог и только после этого осмотрелся. Ночь, безоблачная и безветренная, смурно заглядывала в арочные окна, расплющиваясь о выдувное стекло, и выделяла неоднократно перемежающиеся следы грязных каблуков на глянцевом паркете. Двери в покои обер-гофмейстерины были распахнуты, но за ними стояла тишина. На полу в будуаре валялась ширма, кресло тоже было опрокинуто, и по внутренней обстановке легко было предположить, что полуночные гости дворца уже успели сюда наведаться. — Они схватили Элен, — прошептала Екатерина Алексеевна и наклонилась поднять с пола надушенный носовой платок. Арсений не стал ее утешать, потому что его внимание привлекло другое: все двери внутри апартаментов были растворены или приоткрыты, кроме одной, рядом с туалетным столиком, за которой, очевидно, располагалась гардеробная. Сделав ее величеству знак сохранять молчание, он бесшумно сделал шаг вперед, одновременно высвобождая шпагу. Когда он рванул дверную ручку на себя, явно преодолевая чужое сопротивление, из проема вперед колющим движением выскользнул клинок, но Арсений, ожидавший этого выпада, ловко ушел назад и отразил удар. Скрежет металла заглушил тихий вскрик Екатерины Алексеевны, и над скрещенными лезвиями Арсений увидел огромные глаза Антона. — Ваша светлость, — пораженно выдохнул он, опуская шпагу, а затем перевел взгляд Арсению за спину и раскрыл глаза еще шире: — Ваше величество… — Это вы, — государыня, судя по прервавшемуся голосу, задохнулась, так что Арсений с удивлением обернулся: на лице у той был написан неподдельный ужас. — Вы тоже с ними?! Вероломство Абрамова меня не сломило, но вы? Антон Андреевич, за что вы так со мной? Антон непонимающе дернул подбородком. Сообразив, какое ужасное недоразумение произошло, Арсений бросился разубеждать Екатерину Алексеевну: — Нет-нет, Като, не вздумай, он не предавал тебя. Антон Андреевич оказался здесь нынче по моему приглашению, а не будучи в сговоре с бунтовщиками. Красивые круглые брови поползли к краям чепца. — Да помилуй тебя бог, ради чего ты позвал его сюда на ночь глядя? — Это, — Арсений замялся, — это не столь важно. Ради всего святого, Като, разумно ли обременять тебя сейчас этими скучными подробностями? Ее величество казалась растерянной, но настаивать не стала. Арсений оглянулся и наконец позволил себе то, чего был лишен почти четыре недели, — жадно ощупал Антона глазами. Лицо его, хоть и выглядело обескураженным, имело свежий цвет и даже румянец, который объяснялся, вероятно, внезапностью этой встречи, а грудная клетка двигалась медленно, но без свойственных хвори затруднений. Арсений отметил и выглядывающее из-под украшенного галуном бирюзового камзола ослепительно белое жабо, и уложенную волосок к волоску куафюру, и волнения, терзавшие его уже много дней подряд, отступили перед лицом тихой, благодарной, совершенно не вяжущейся с творящимся вокруг вавилонским столпотворением радости. Пришел! Готовился, наряжался и пришел-таки! Сердце его откликнулось на зов! — Вы давно здесь прячетесь? — стараясь усмирить внутреннее ликование, поинтересовался Арсений. Взгляд Антона, тоже внимательно осматривающего собеседника, все еще казался несколько осоловевшим, но он быстро взял себя в руки и поведал, что явился во дворец много раньше назначенного срока, но, не сумев совладать с волнением, пережидал его возле оранжереи, где и заметил двигавшуюся строем толпу вооруженных мушкетеров, а после долго искал укрытия, пока не очутился в этой гардеробной. — Вся дворцовая стража арестована. Придворных, которые не успели скрыться, как я могу судить, либо запирают в собственных покоях, либо тоже заключают под стражу. Караулы из мушкетерского полка стоят на всех лестницах, а те солдафоны, что не на посту, рыщут по дворцу в поисках защитников короны, — невесело отрапортовал Антон, а закончил внезапно совсем по-другому, потеплев голосом: — Как же я рад видеть вас целым и невредимым. И вас, конечно, тоже, ваше величество, — быстро добавил, спохватившись. — Да как же Абрамов сумел это провернуть? — вновь подивилась Екатерина Алексеевна, не обратив внимания на оговорку. — Скажите, Антон Андреевич, а Ивана Петровича вы не видали? Нет? Ах, Арсеньюшка, быть может, все-таки произошла ужасная ошибка? Чует материнское сердце, что не мог мой мальчик такое коварство добровольно сотворить, даже по наущению злокозненному! А вдруг его принудили?! Арсению стало ее, горемычную, ужасно жаль. Прожив всю жизнь бобылем и не познав радостей отцовства, он слабо представлял себе, что она сейчас испытывала, но если уж даже его душа пострадала от обрушившегося предательства цесаревича, то горе женщины, от которой отвернулся сын, верно, было безутешным. — Вот что мы сделаем, — деловито начал он, пока так не вовремя открывшая в себе сентиментальные порывы государыня вновь не разрыдалась. — Коли примемся сидеть здесь в безвестности, ни к чему хорошему это не приведет. Я отправлюсь на разведку, чтобы узнать, есть ли еще лазейки для побега, и, чем черт не шутит, постараюсь выбраться отсюда и привести семеновцев или кавалергардов, а те уж быстро усмирят бунтовщиков. Эх, как некстати загуляли кирасиры — поди, опохмеляются по сю пору и проку от них не будет. — А как же я? — растерялась ее величество. — А ты останешься здесь под охраной Антона Андреевича, Като. Да, убежище ненадежное, ведь сюда тоже могут наведаться лишний раз, но иного выхода нет. Разве что вернуться под гобелен и схорониться на черной лестнице? — И не подумаю, — категорично помотала она головой. — Я в эту темень колодезную больше не полезу. Уж лучше с тобой пойду, и пропади все пропадом. — Нельзя, Като. Втроем мы будем слишком приметны и нерасторопны, попадем в лапы злодеям на первом же повороте. Оставайся лучше здесь, среди шелков и парчи Елены Николаевны. Антон Андреевич, — он повернулся к Антону, почему-то смотревшему на него так, как если бы Арсений вдруг принялся распевать скабрезные скоморошьи прибаутки, — словом, так, будто не мог поверить своим ушам. — На ваши плечи отныне ложится святейший долг — защищать главную драгоценность империи. Уповаю на вас как на самое себя. Антон, как ни странно, торжественностью момента и вверяемой ему благородной обязанностью, которая бы сделала честь любому дворянину, совсем не проникся. — Вы спятили, ваша светлость? — неслыханное амикошонство в его словах заставило Арсения, да и, кажется, ее величество оторопеть. — Как вы собрались из дворца бежать — там караулы на каждом шагу! — Выберусь в окно и поползу по карнизу, — неожиданный попрек от вечно услужливого и покорного Антона несколько выбил Арсения из колеи, и он не сразу нашелся с ответом. — Чтобы шею свернуть? Черта с два! Нет уж, если и выбираться отсюда, то вместе — один вы не справитесь. — Вы предлагаете Екатерине Алексеевне в неглиже сражаться с толпами вооруженных мушкетеров? — Нет, я, — Антон все-таки смутился и несколько утратил былую горячность — а жаль, она ему чрезвычайно была к лицу, — я думаю, что ее величеству действительно будет безопаснее оставаться здесь. Но если уж идти за подмогой, то одному вам, Арсений Сергеевич, на этом пути несдобровать. А две шпаги всегда пригодятся лучше одной. Я отправлюсь с вами. — Исключено, Антон Андреевич, — Арсений покачал головой. — Вы еще не до конца окрепли после падения, если мы столкнемся с неприятелями, это может стоить вам жизни. — В таком случае моя жизнь будет отдана не зря! Пусть я хотя бы помогу вам выиграть время, отвлекая мерзавцев, значит, уже из меня выйдет прок! — Нет, послушайте… — Нет, это вы послушайте! — Антон раскраснелся, глаза его пылали — ах, как же он был хорош в эту минуту! — Я никогда не прощу себе, ежели с вами, пока я буду тут прятаться за рядами бальных туфель и платьев, что-нибудь случится! Мое сердце этого не переживет, так пусть лучше я умру, защищая вас. И не так уж я бесполезен в схватке, мои руки многое помнят с ученических лет. Возьмите меня с собой, Арсений Сергеевич, я обязательно пригожусь вам, я… Да черт возьми, я же люблю вас!.. Тишина зазвенела гулче колокола. Антон тяжело дышал, словно загнанный гонец. Видно, последствия недомогания в самом деле не до конца еще его отпустили и напоминали о себе даже после небольшого усилия. Он, кажется, сам несколько удивился вырвавшемуся из него признанию, но слов забирать назад не спешил. Напротив, упрямо выпятил подбородок и смотрел в глаза с отчаянием приговоренного к казни. Но Арсений бы на его месте за собственную судьбу так не ручался. Кто из них теперь первым сложит голову — это был еще большой вопрос. Затылок жег напряженный взгляд Екатерины Алексеевны, но Арсений собрал все свое мужество, чтобы не вздрогнуть и не вжать голову в плечи. — Есть вещи, Антон Андреевич, ради которых любовью можно поступиться, но честью — никогда, — медленно, но непоколебимо произнес он. Слова эти возникли на языке сами собой, словно их нашептал какой-то давно позабытый голос. — Коли вы оставите ее величество сейчас на произвол судьбы, я больше никогда даже не взгляну в вашу сторону, потому как не вижу надобности смотреть на людей бесчестных. Вот вам мое слово. Это, конечно, была гнуснейшая ложь. Никакие прегрешения уже не заставили бы его изменить отношение к Антону, но нехитрый трюк сработал. Тот побледнел и сделал шаг назад. Кажется, это можно было считать капитуляцией. Арсений заставил себя отвернуться от его охваченного смятением лица и поднял глаза на неповадно молчаливую Екатерину Алексеевну. Та глядела на него, как царь Полидект на отрубленную по его приказу голову Горгоны. Рассудив, что дожидаться ее благословления на требующее отваги деяние сейчас не стоит, Арсений коротко поклонился и зашагал к дверям. А достигнув выхода из покоев, он замер на месте и зажмурился. Арсению доводилось в ратном бою пережидать картечный огонь и стремглав кидаться грудью на штыки, но никогда до сих пор он не проявлял столько безрассудной смелости, как в момент, когда бросился назад через все комнаты и поцеловал Антона прямо на глазах у Екатерины Алексеевны. Поцелуй вышел быстрым и горьким. Отпрянув, Арсений прошептал: — Береги ее и себя. — Клянусь, — столь же тихо ответил Антон. В глазах его было так много оглушающих чувств, что опять пришлось поспешно отворачиваться. Екатерина Алексеевна по-прежнему не сводила с них взора. На ее лице Арсений не видел такого беспримесного изумления даже тогда, когда ей сказали, что Порта отказывается выплачивать договорные контрибуции. Второй раз кланяться он не стал, и она только молча посторонилась, выпуская его из гардеробной. Арсений понадеялся, что ненароком не лишил самодержицу всероссийскую дара речи до конца ее дней. Уже перешагнув порог покоев обер-гофмейстерины, он понял, почему слетевшие с собственных губ слова о любви и чести показались ему знакомыми. Ту же самую фразу почти слово в слово Екатерина Алексеевна сказала ему много лет назад, когда их роман из-за его вскрывшегося уранического увлечения подошел к концу. Вот уж воистину неисповедимы пути твои, Господи. Брошенное впопыхах заявление о том, что покинуть дворец можно, путешествуя по карнизу, на самом деле вовсе не казалось Арсению таким уж сумасбродным, каким его счел Антон. Двигаясь вдоль неосвещенной стены и замирая каждый раз, как звук шагов поблизости становился четче, он пересек уже знакомую галерею, отворил, чертыхаясь про себя, рассохшиеся ставни и выглянул наружу. Не так уж и высоко тут было, в самом-то деле. На глаз около пяти саженей, всего-то пара-тройка человеческих тел, поставленных друг дружке на плечи. Ну, может быть, и пять-шесть тел, если не брать за образец рост Антона. Все равно — пустяки. Окно выходило в темный внутренний двор, где возле парадного подъезда ало-зелеными кляксами сгрудились мушкетерские мундиры. Арсений прикинул — пролезть по стене вправо хотя бы несколько саженей, чтобы оказаться поближе к воротам, а там спрыгнуть в отцветающие кусты сирени и пуститься наутек. Ноги у него были длинные, если их, конечно, не переломать, с лихвой позволили бы оторваться от преследования. Авось даже удастся проскочить незамеченным мимо зазевавшихся солдат — тогда и преследования-то можно не опасаться. План казался грандиозным. Арсений предусмотрительно снял чересчур приметный кафтан, который так долго выбирал, готовясь к визиту Антона, и запихнул его в ближайшую напольную вазу, оставшись в золотистом жилете и сорочке, обещавших теряться на фоне песочно-охристых стен дворца и белых полуколонн. Но стоило ему перелезть через подоконник и опустить ногу на узкую полоску карниза, обещания вдруг стали представляться довольно опрометчивыми. Собственные ступни, которые он привык почитать образцом мраморной античной красоты, оказались досадно крупными и громоздкими, свешиваясь чуть ли не наполовину за край. Арсений выдохнул, втянул живот и прижался грудью к фасаду, цепляясь обеими руками за выступы оконных проемов. Прохладный ночной воздух тут же не преминул затечь за воротник и под рукава, заставив поежиться, чего в таком положении делать крайне не следовало. Напомнив себе, что промедление сейчас стоило потери сил, он попробовал сделать как можно более широкий шаг вправо, подтянул левую ногу и с досадой обнаружил, что продвинулся не более чем на пядь. Таким манером он и к утру мог не достичь цели. Одно радовало: сонные солдаты, похоже, действительно предпочитали плевать себе под ноги, а не глазеть по сторонам и его тщетных попыток побега не замечали. Особенно нелегко приходилось, когда Арсений, завидев через мутноватое стекло скользящие вдоль подоконников тени, вынужден был замирать на месте и пережидать движения внутри помещений, перед тем как возобновить свой путь. Один раз, пока он огибал выступ полуколонны, обняв ее, как родную мать, стопа чуть было не соскользнула с карниза и Арсений решил, что бог с ней с сиренью, можно попробовать и на землю спрыгнуть, поди, о рыхлую болотистую-то почву пятки не отобьешь. Финальной точкой своего маршрута он выбрал стеклянную дверь с французским балконом, которой заканчивался оконный ряд на углу стены. Кованое ажурное ограждение в отличие от гипсовой лепнины на фронтонах, от которой только белели пальцы, манило возможностью зацепиться и повиснуть на вытянутых руках, сократив расстояние до земли. Арсений сделал последний рывок, схватился за перила и наконец с облегчением ступил ногой на узкий, но твердый перешеек между рамой и решеткой. Он хотел лишь быстро перевести дух перед прыжком вниз, но неожиданно для себя окаменел, когда услышал два нервных голоса, с которыми его разделяла лишь слабо колышущаяся завеса французских гардин — дверь оказалась открыта вовнутрь. — …твердит, что это наказание ему за помыслы смертоубийственные и знак свыше, указующий на необходимость отречься от бремени престолонаследования, — запинаясь, докладывал первый. — Выходить из покоев отказывается и грозится, что завтра же примет постриг! Что ж делать-то теперь, все пропало! — Упрямый мальчишка! — негодовал второй. — А ты тоже хорош! Ради чего наперсничал с ним столько времени, ежели теперь он тебя даже не слушает? Не мог ему наплести с три короба, что это его, аки законного наследника, так испытывает судьба? И что это его священный долг — преодолеть страх, дабы умертвить бесчестно присвоившего себе власть блудника Попова? — Да как теперь умертвить-то этого блудника, если его и след простыл?! Чай, пронюхал каким-то манером про наш комплот и сбежал загодя! Пусть даже мальчишка меня послушает, где я светлейшего нынче тебе добуду? — Где хочешь, там и добывай! И его, и проклятую старуху! Пока они не в наших руках — все старания псу под хвост! — Уж больно ты раскомандовался, я погляжу! Не рановато ли в генералиссимусы метишь? Думаешь, царевичу ты милей светлейшего? Такая же вошь поганая в его глазах! Коли не замолвлю за тебя словечко, растопчет! — А где бы ты был, кабы не я, образина неблагодарная? У княгинюшки Мягковой под юбкой? Толку от твоей княгинюшки как от козла молока. Даже позовский остолоп сумел старуху прельстить, а тебя со двора погнали. И забыл, кто тебя надоумил на переворот? Без моих-то мушкетов осмелился бы дворец штурмовать? То-то же! У кого мушкеты, за тем и сила. Все, надоел ты мне, моченьки нет, ступай. Да успокой недоросля и сыщи блудника со старухой! Обладатель первого голоса пробурчал в ответ что-то обиженное, но повиновался и вышел. Сердце колотилось так громко, что Арсений испугался, будто в установившейся за дверью тишине этот похожий на набат грохот можно было разобрать. То, что первый голос принадлежал Ивану Абрамову, его совсем не удивило. А вот то, что второй лился из уст подлого предателя Жоржа Булаткина, едва не заставило разжать вцепившиеся в перила пальцы. Вот и отыскалось нехитрое объяснение тому, что Зимний захватил именно мушкетерский полк, в котором когда-то служил Жорж. Но заниматься аналитическими исследованиями мотивов поведения этих двух негодяев Арсений сейчас не собирался. Внутри скрипнула половица — мерзавец мог уйти в любую минуту. Позабыв про стремление привести подмогу, ведомый лишь бушующим внутри гневом, Арсений перешагнул ограду и одним вертикальным ударом шпаги разрубил гардину пополам. Сквозняк немедля заигрался с полотнищами, и драпированная ткань покорно расступилась перед своим обидчиком, обнажая вид на утонувшую в тенях Ореховую гостиную и застывшего у выхода Жоржа. Арсений отодвинул клинком ткань в сторону и ступил на глянцевый паркет. Внешне Жорж мало чем отличался от той своей ипостаси, что готова была упасть перед Арсением на колени в декабре минувшего года. Те же суетливые голубые глаза, в которых подобострастие с легкостью сменялось завистью, та же златокудрая шевелюра, навевающая мысли о херувимах, только на плечах вместо черной епанчи полковой мундир, а в лице вместо мольбы неизъяснимый нервный трепет. Как ни понукал грозно Жорж своего приспешника скорее словить «блудника», а все ж таки, завидев его собственными глазами, оказался застигнут врасплох. Стоило, впрочем, Арсению сделать шаг вперед, тот быстро пришел в себя. — Ах вот он, узурпатор, — нехороший оскал исказил благообразные черты. — Сам явился. А я ведь предупреждал, светлейший: вспомнишь ты еще мои любезные попытки сохранить былую дружбу и пожалеешь о собственной спесивости. Что ж, готовы теперь молить о помиловании, ваша светлость? Чайничек-то мой золотой, когда-то в дар преподнесенный, добрым словом небось нынче помянете! Потому как спета ваша песенка — дворец у меня в руках. А завтра и вся империя в кулаке будет. — Подлец, — Арсений поморщился — сейчас даже смотреть на Жоржа было противно. — Неблагодарная скотина. Екатерина Алексеевна тебя, прыща, когда-то возвысила и озолотила, а ты нынче платишь ей заговором казарменным? — Как возвысила, так и столкнула в пропасть, — возразил Жорж. — Дура старая. Издревле заведено, что бабе на троне делать нечего, и наш несчастный век это только подтверждает. Но ничего, отныне я восстановлю справедливость, возведя на престол законного наследника! — Ивана Петровича-то? — Арсений насмешливо изогнул бровь. — Ты болван, Жорж. Твой пренеприятный приятель хоть в чем-то оказался прав: цесаревич никогда тебя, бывшего аманта матери, не примет и не полюбит. Язык твой стелет мягонько, да падать все равно будет жестко. Напрасно ты ему услужить пытаешься, все равно не оценит и не вернет прежнее положение. — Молчи, паскудник! — лицо Жоржа налилось кровью. — Отвечай, где старуха прячется! — Так молчать или отвечать? Вот в чем беда ваша, Георгий Николаевич: вы сами толком не понимаете, чего хотите. Отсюда и решения ваши безрассудные. И никаких старух я знать не знаю. — Ах, ты шутить со мной вздумал? Ну, пеняй на себя! Нехитрая провокация сработала, и набычившийся Жорж выхватил шпагу, не оставив Арсению иного выбора, кроме как выполнить ангард и тоже занять позицию перед боем. Противник бросился вперед первым, не выжидая и не примеряясь, как это сделал бы человек рассудительный. Его шпага рассекла воздух резким, почти грубым выпадом, но Арсений встретил удар, не сдвинувшись с места. Дрогнула лишь кисть, когда сталь, коротко звякнув, встретила сталь, и скрещенные шпаги ушли в сторону. Не размениваясь, Жорж перевел клинок вниз и снова пошел в атаку, обрушив на Арсения череду быстрых ударов: укол, финт, резкий перевод в плечо. На стороне Жоржа были молодость и дарованная природой недюжинная сила, что Арсений, как и то, что в быстрой изнурительной схватке ему этого молодца было не одолеть, прекрасно осознавал, поэтому старался разумно рассчитывать силы и выматывать соперника. Чего же Жоржу не доставало, так это тактической собранности, ловкости и точности ударов, которых Арсению было не занимать. Да и по части выносливости в бою его мало кто умел превзойти. Поэтому пока он разумно отступал, выжидая момента, когда Жорж начнет допускать ошибки. Разгорячившись, тот делал много простых академических выпадов, не тратя время на удары с обманом и вынуждая Арсения тесниться к двери, за которой скрывался французский балкон. Жорж сократил расстояние, напирая, и клинки сцепились у самой гарды. Он резко дернул кистью, пытаясь вырвать шпагу из руки Арсения, не преуспел, но тут же сделал шаг вперед и пошел в тесный бой. Под каблуком Арсения обиженно скрипнул паркет, а подхваченные сквозняком полупрозрачные останки гардины заметались возле плеч, норовя зацепиться за острия. Арсений сорвался вправо, едва уйдя от очередного укола. Новый удар целился в сердце, но он отбил его наискось от левого плеча. Пользуясь близостью противника, сам пошел вперед и нанес короткий укол в грудь, незаметно для того вынуждая пятиться к двери. На лице Жоржа мелькнуло замешательство, однако быстро сменилось кичливой бравадой, когда он вновь с яростью ринулся в атаку. Вот только от быстрого глаза Арсения не укрылось, что рывок был слишком резкий, а удар широкий, поэтому отбив с поворотом кисти застиг Жоржа врасплох, и шпага его ушла в сторону. В ту же секунду Арсений шагнул вперед и толкнул его плечом, сбивая с ног всем весом. Каблук Жоржа неловко зацепился за дверной порог, и его тело еще сильнее накренило назад, в пустоту за проемом. Покачнувшись, Жорж выронил эфес и в последней попытке вернуть равновесие схватился за услужливо нырнувшую под руку рваную ткань. Гардина натянулась, затрещала и, дав Арсению напоследок возможность пару секунд поупиваться недоверчиво-обиженным выражением голубых глаз, лопнула, устремляясь за перевалившимся через ограду телом, как верная невеста за возлюбленным. Арсений выскочил к решетке следом и уставился вниз: Жорж был распластан по земле, живой, но отрадно неподвижный, а в кулаке его вместо вожделенной империи так и осталась зажата рваная штора. — И чайник свой можешь себе в жопу засунуть! — выкрикнул Арсений торжествующе, что было, конечно, опрометчивым поступком в его положении. Осознав это, он поспешно перевел взгляд на мушкетеров у подъезда, но тут его поджидало новое открытие: те больше не клевали носом и сейчас явно не удосужились бы озаботиться внезапным падением человека со второго этажа и последовавшим за ним криком, потому что были сильно заняты развернувшейся схваткой с подоспевшими семеновцами. — Ур-ра! — раздавалось от ворот, через которые во двор сбегалось все больше гренадеров в светло-зеленых мундирах. Слава тебе, Господи, пришла подмога! — Братцы! — ликуя, возопил Арсений, но на него, конечно, в суматохе никто внимания не обратил, да и неча — пусть свое дело делают. От пальбы из ружей с обеих сторон быстро заложило уши, и он отпрянул от балкона, но когда, намереваясь присоединиться к приятельственным ротам, решительно развернулся, обнаружил направленное в его сторону дуло пистолета. — Стойте, где стоите! — дребезжащим голосом предупредил Иван Петрович, перегородивший выход из гостиной. Он уже снял темный плащ и остался в своем родном полковничьем мундире, в эту минуту смотревшемся на его худых еще плечах жалко и несуразно — как и свойственно мундиру, надетому не по заслугам, а по праву рождения. Глаза цесаревича подозрительно покраснели. — Вы, сударь, государственный преступник и казнокрад, — продолжил Иван Петрович, очевидно храбрясь. — И вы должны ответить за свои великие проступки. — Хорошо, ваше высочество, — негромко согласился Арсений и жестом показал ему, что собирается вложить шпагу в ножны. — Если вы почитаете меня преступником, стало быть, я того заслужил. — Не смейте лебезить! — цесаревич повысил голос и в сердцах сделал было шаг вперед, но столь же быстро отступил, перепугавшись. — Со мной эти ваши трюки не сработают! Это матушке моей вы сумели заморочить голову так, что она вам все прощает, а я вас и слушать не стану! Своим тлетворным влиянием на нее вы узурпировали власть, возомнили себя негласным правителем и поставили себя выше короны. Я не намерен это более терпеть! Мать моя презрела древний монарший закон, завещавший передавать трон от отца к сыну, но теперь, когда я по праву займу престол, таким, как вы, придет конец! — Если гвардия и Сенат признают в вас законного правителя, Иван Петрович, я повинуюсь вашей воле и постараюсь с достоинством принять свою судьбу, но данную мною много лет назад присягу нашей государыне предавать не стану и умру ее верным подданным, уж извините. — Вы мне зубы не заговаривайте! Вы преданны лишь собственным сребролюбию и тщеславию, я это преотлично знаю. И о намерении после кончины матери заручиться поддержкой ваших гвардейских дружков, чтобы самому объявить себя императором, а меня упечь в темницу, тоже осведомлен! Брови Арсения поползли на лоб. Ох, как же сильно он недооценил Абрамова и его влияние на неокрепший ум. Праведное изобличение в устах Ивана Петровича очень некстати мешалось с неумело скрываемыми ужасом и сомнениями, что несколько умаляло эффект его разящей речи. Почуяв это, Арсений сделал пару осторожных шагов, незаметно сокращая расстояние между ними. — Ваше высочество, боюсь, злые люди запутали вас. Посудите сами, ее величество старше меня лишь на восемь лет, а поскольку век мужской обычно короче женского, с моей стороны было бы чрезвычайно самонадеянно предполагать, что я могу ее пережить. А уж предъявлять какие-либо притязания на трон — и вовсе смешно. — Не приближайтесь! — дуло угрожающе дернулось, заставив Арсения остановиться и продемонстрировать безоружные ладони. — Вы все это говорите, чтобы ввергнуть меня в сомнения, но у вас ничего не выйдет! Голос цесаревича, однако, так дрожал, что Арсений позволил себе не поверить этим словам. Выждав немного, он опять сделал полшажочка вперед — Иван Петрович побледнел. Выглядел он так, будто с трудом сдерживался, чтобы не попятиться назад. — Ежели у вас, ваше высочество, есть серьезные обвинения на мой счет, я готов предстать перед судом и защищать себя. Однако же прошу вас, не держите зла на вашу матушку и не верьте дурным наущениям. Она всегда желала вам только добра. — Суд? — недобро усмехнулся его высочество. — Суда вы, сударь, не заслуживаете. Считайте, что дворянское собрание в моем лице заочно вынесло вам смертный приговор, и я намерен привести его в исполнение. — Иван Петрович, — мягко увещевал Арсений, потихоньку приближаясь — цесаревич чуть вздрагивал с каждым шагом и оружия не опускал, но и никаких решительных действий тоже не предпринимал. — Но вы же не палач и не убийца. Я верю, что сердце ваше требует справедливости, однако ищет ее не там, где должно. Если вы сейчас обагрите руки кровью, это не разрешит ваши внутренние сомнения. Пожалуйста, опустите пистолет. — Это мой долг — защищать Отечество от таких, как вы! — дуло беспомощно замоталось из стороны в сторону, когда между ними осталось не более пяти шагов. — Если я не убью вас, стало быть, я трус! По щекам Ивана Петровича полились упрямые слезы. Арсений, не сводя взгляда с трясущихся пальцев, которые сжимали рукоять пистолета, тем временем еще и прислушивался к множащемуся шуму из криков, лязганья металла и выстрелов, что наводнил стены. — Вы не трус, вы просто запутались, Иван Петрович. А долг ваш нынче — помириться с матерью и открыть ей все то, что гложет вас изнутри. Повинитесь друг перед другом, и тогда вы сумеете простить и ее, и себя. — Помириться? — слезы текли уже нескончаемым потоком, и, пользуясь тем, что его высочество явственно утратил силу духа, Арсений аккуратно положил руку на ствол и отвел его влево — тот даже не попытался сопротивляться. — То есть сдаться, вы имеете в виду? Чтобы самому после ответ перед самодержавным судом держать? Чтобы меня, как братца моего, тезку-императора, в Шлиссельбурге умертвили? Или как папеньку? — Я даю вам слово дворянина, что лично перед Екатериной Алексеевной буду хлопотать о снисхождении к вам. Нет вашей вины в том, что дурные люди воспользовались вашей доверчивостью. Государыня милосердна и любит вас. Ну же, Иван Петрович. Все обязательно образуется. Вы можете мне верить. Едва ли прозвучавшие слова в одночасье оказали на Ивана Петровича такой целительный эффект, скорее, его измученная превратностями судьбы за эту ночь юная душа просто слишком устала давать отпор и принимать тяжелые решения. И ухватившись за предложенную возможность переложить этот груз на чужие плечи, его высочество всхлипнул, выпустил оружие из пальцев, полностью оставив его в руке Арсения, и некрасиво разрыдался, закрыв лицо ладонями. — Ну тише, успокойся, — ласково позвал Арсений, привлекая цесаревича к груди и гладя по волосам. — Все будет хорошо. — Не бу-ы-дет, — разикался тот, как ребенок. — Меня все равно же-ы-нят на этой жабе немецкой! Не хо-ы-чу! — Не женят, обещаю. Найдем тебе невесту по сердцу. Тише, сынок, тише. Сорочка быстро промокала под водопадом полных раскаяния слез, а Арсений думал о том, что дважды за ночь утешать кого-то из персон императорской крови — доля, которая выпадает далеко не каждому смертному. Эхо чужого боя тем временем превратилось в полноценный гул, звучавший совсем рядом, буквально из-за стены. Как ни радовался Арсений долгожданному моменту единения с цесаревичем, однако же душещипательную сцену пора было прекращать. За него это сделал семеновский унтер-офицер, с треском выломавший запертую дверь из смежной залы. Появившись на пороге с запятнанным куражом лицом, он было воинственно повращал белками глаз, но когда узнал в застывшей у противоположного выхода паре высокопоставленных особ, стушевался и позабыл все нормы этикета: — Ваше высоче… превосходительство, а мы тут… — Загайский, черт тебя дери, что стоишь как вкопанный, ужели ноги отсохли? — послышался запыхавшийся, но такой приятно знакомый голос из-за его плеча, и в следующую секунду растерявшегося унтер-офицера подтолкнули в спину. В сопровождении нескольких солдат в гостиную ворвался Серж Матвиенко — раскрасневшийся, со следами крови на щеке и в распахнутом мундире, впопыхах, видно, накинутом прямо на не до конца застегнутую сорочку. — Арсений! — при виде друга глаза его обрадованно расширились. — Сукин ты сын, я с ног сбился, разыскивая тебя! Ты мне, брат, за лишенную сна ночь еще ответишь! Ох, и навели шуму в крепости и казармах твои свечи на окне. Что за потеху устроили эти мушкетеры? И где… Он осекся, заметив рядом с Арсением заплаканного цесаревича: — Ваше высочество, — и так удивился, что забыл отдать честь или хотя бы привести в порядок мундир. — Иван Петрович, вы, должно быть, помните подполковника Матвиенко, — поспешил на помощь пришедшему в замешательство приятелю Арсений. — Сергей Борисович, я позже посвящу вас в детали возмутительной попытки переворота, а пока предлагаю возрадоваться тому, что его высочество не только цел и невредим, но и изволил продемонстрировать изрядную доблесть, помогая немногочисленным защитникам дворца обороняться от заговорщиков. А теперь не теряйте времени и доложите, как обстоят дела. Серж непонимающе похлопал глазами, но послушался старшего по званию и перешел на служивый тон. — Первый этаж взят с небольшим боем и осмотрен досконально, ваше высокопревосходительство. Потери на стороне гвардии незначительны, а мушкетерский полк несколько утратил в численности. Мы обезоружили почти всех, кого встретили на лестницах и в коридорах. Отпор оказали только караульные у подъезда, остальные по большей части сдаются сами. Сейчас прочесываем второй и третий этажи, но, думается, мы схватили почти всех причастных. — Внизу, под этими окнами, лежит один из главных заговорщиков. Он ранен и обезоружен, но еще жив; потрудитесь, чтобы это обстоятельство не изменилось — впереди нас ждут долгие допросы в попытках выявить всех зачинщиков смуты, — цесаревич на этих словах снова всхлипнул, и Арсений незаметно ободряюще сжал его локоть. — А еще следует ни в коем случае не упустить… Его приказ прервал глухой звук выстрела, раздавшийся из глубины анфилады зал. Арсений вздрогнул; нехорошее предчувствие ободрало внутренности. — Да неужто кто-то заартачился и сопротивление в последний момент вздумал оказывать, — растерянно предположил Серж, но Арсений уже его не слушал: позабыв и про Ивана Петровича, и семеновцев, он стремглав бросился к выходу, мимо едва успевших расступиться солдат. — Ваше высокопревосходительство? Арсений?.. — доносился сзади удивленный голос Сержа. Но тот уже бежал по галереям и гостиным, в считанные секунды преодолевая то расстояние, на которое потратил так много времени, двигаясь вдоль фасада. Разворошившая нутро тревога толкала его вперед, к покоям обер-гофмейстерины. Нет-нет, твердил он себе, это пустяки, это в самом деле какой-нибудь непомерно честолюбивый прапорщик-вольнодумщик вздумал, что не дастся гвардейцам живьем и стал палить почем зря. Сейчас он в этом и убедится. У самых дверей в апартаменты он чуть было не налетел на двух семеновцев, что под руки выводили из комнат встрепанного Абрамова. Завидев Арсения, тот побледнел и безуспешно дернулся в захвате. Горячее желание разбить кулаки об эту осточертевшую физиономию прокатилось по телу злой волной, но он сдержался. Тратить время на сведение старых счетов сейчас было глупо и неразумно. Однако, обуздав гнев, он оказался вновь охвачен противным смятением, потому что, кроме испуга, разглядел на лице Абрамова затравленное и отчасти даже виноватое выражение. Страшная догадка подстерегла Арсения, будто силки перепуганного зайца, и он, пораженно вскрикнув, оттолкнул опешившего гренадера, нечаянно преградившего путь, чтобы в несколько шагов добраться до заветной гардеробной. Первое, что озадачило его ум, едва он очутился на пороге, был странный туалет государыни. Она почему-то сидела на полу, полубоком ко входу, и из-под распахнувшихся пол шлафрока выглядывала разорванная до колена сорочка. Арсений оторопело уставился на чуть полноватую обнаженную голень. — Что вы стоите, ищите лекаря, несите воду, — не поднимая головы, обратилась государыня к окружившим ее гренадерам, что, как истуканы, неподвижно следили за мелкими движениями ее рук. Один из солдат отмер и протиснулся к выходу, вынудив Арсения посторониться, и только после этого озаботившееся сохранением его рассудка зрение позволило ему разглядеть лежащее подле ног Екатерины Алексеевны тело. Крови было несуразно много — так, во всяком случае, ему показалось. Она залила всю грудь и шею, собралась лужицей на полу, попала на волосы и испачкала расхристанную на груди сорочку и какую-то некогда белую тряпицу, которую ее величество отчаянно прижимала к ране на два пальца ниже левой ключицы Антона. Вот почему у нее разорван подол, отрешенно догадался Арсений и машинально сделал шаг ближе. — Он закрыл меня своим телом, когда этот мерзавец достал револьвер, — вполголоса сказала Екатерина Алексеевна — должно быть, заметила присутствие Арсения. — Какая низость: стрелять в того, кто вооружен только шпагой. И ради чего — одной лишь мести? Когда все уже кончено? Неслыханно. Арсений ее негодования не разделял. Он, кажется, вообще утратил способность испытывать хоть какие-либо чувства. Ни злости, ни тревоги, ни облегчения — ничего из того, что переполняло его последние полчаса, не осталось. Внутри сделалось как-то ужасно пусто, будто все внутренности подцепили на крюк и безжалостно выкорчевали наружу. На всякий случай он приложил руку к груди — убедиться, что сердце было на месте. То мерно колотилось в ладонь, но ни радости, ни удовлетворения от этого открытия он не испытал. Екатерина Алексеевна неудачно повернулась, закрыв ему вид на мертвенно-бледное лицо, и внутри слабо ковырнулось нечто, отдаленно напоминающее раздражение. Арсений опустился на колени и подобрался ближе, чтобы рассмотреть едва трепещущие светлые ресницы на прикрытых веках. — Антон, — тихо позвал он и мог бы подивиться тому, как тускло звучал его собственный голос, если бы по-прежнему умел удивляться. — Не нужно, не тревожь его, пусть бережет силы, — сурово велела Екатерина Алексеевна и отпихнула потянувшуюся к щеке раненого руку. Арсений не обиделся — зачем обижаться. На плече вдруг ощутилась тяжесть; он медленно поднял голову и увидел нависшего Сержа, который сжимал его руку и смотрел почему-то так обеспокоенно, будто это Арсений истекал кровью. Появление друга тоже не смогло заинтересовать его должным образом, и Арсений отворотился обратно смотреть на Антона. Это нехитрое занятие в его новом лишенном чувств состоянии давалось ему сейчас лучше всего, вот только он все не мог уразуметь, почему лицо Антона с каждой секундой становилось все более нечетким, пока не осознал, что это глаза застилали слезы.