Фаворит

В семье Дмитрия Темуровича приключилось большое несчастье. От батюшки Позову когда-то перешли половина большого имения и лесопилка в Воронежской губернии, но построивший карьеру при дворе Дмитрий Темурович милостиво отказался от наследства в пользу старшего брата и его детей, забирая лишь незначительную часть от доходов ежемесячно. И надо же было так произойти, что именно на злополучной лесопилке одной апрельской ночью занялся пожар, в котором сильно пострадал старший племянник Дмитрия Темуровича, засидевшийся в тот вечер за конторкой в комнате управляющего. От неминуемой гибели племянника спас только ранний весенний ливень, обрушившийся на огонь. Несчастного выволокли из дыма уже почти беспамятным да поскорее послали за уездным лекарем, но большого толку от того не добились: больному становилось все хуже день ото дня. Дмитрий Темурович, конечно, едва до него дошли печальные вести, засобирался в семейное гнездо, переложил все дела лекарского департамента на своих помощников и отбыл поднимать занедужившего племянника на ноги во второй неделе мая. Ведомство без своего бравого предводителя и Екатерина Алексеевна без главного лейб-медика держались молодцом, чего нельзя было сказать о других подопечных Позова. Александр Ваш, стойко занимавший первые ряды претендентов на сердце ее величества уж полгода, вероломно покинул баталию, едва простыл след его покровителя. Причиной этого неожиданного отступления явился, как ни странно, вовсе не страх остаться уязвимым без протекции, а влияние иностранного лица. Граф фон Бринкман, как выяснялось, во время своего визита в империю занимался не только променадами по набережным и разнюхиванием придворных интриг, но и упрочиванием гардеробных традиций Швабского королевского дома. Впечатленный изысками платья Александра, фон Бринкман умудрился договориться с его батюшкой о заключении большого контракта на поставку сукна, лент и галунов для прусского двора, и, поскольку его величество Фридрих, разумеется, не мог вступать в подобные сделки от собственного имени, взял на себя обязанности комиссионера и представителя торгового дома. В свою очередь, со стороны мануфактуры эту роль возложил на свои плечи ученый и галантный отпрыск семейства, ведь Ваш-старший, как поговаривали, недостаточно владел языками и боялся, что предприимчивые немцы его облапошат. Выбор бывалого мануфактурщика можно было понять: затянувшееся сидение его сына при петербургском дворе могло закончиться ничем, а контракт с пруссаками сулил большие барыши. Как бы то ни было, фон Бринкман и Александр собрали чемоданы в Берлин, распрощались и покинули столичный свет вскоре после отъезда Дмитрия Темуровича. В час расставания Арсению показалось, что фон Бринкман смотрел на него как-то уж очень хитро, выражая надежду на скорую встречу на свадьбе цесаревича и принцессы Гедвиги. Потом он долго размышлял о том, что далеко идущие швальные планы графа, возможно, имели целью не только одеть и обуть прусский двор, но и подсобить успеху Арсения как главного союзника короля возле российского престола, устранив одного из главных его конкурентов. Порадоваться этому обстоятельству Арсений пока не умел. Во-первых, жалко стало Дмитрия Темуровича, на которого со всех сторон посыпались несчастья, а во-вторых, самоустранение Ваша мало играло Арсению на руку, когда его собственный кандидат тоже находился вдали от ее величества. Отвар из ревеня сделал свое дело, и на поправку Слава пошел уже спустя три дня после незадачливого спектакля. Однако вести о том, что долгожданная роль досталась сопернику, сразили его куда сильнее исторгаемых Марселем миазмов, так что Арсению пришлось сдержать данное слово и отправить адъютанта в отпуск, дабы укрепить и дух, и тело. Екатерина Алексеевна взирала на в одночасье поредевшие ряды своих кавалеров с растерянным недоумением. Арсения же сейчас, когда амурные баталии несколько поутихли, больше волновали отношения ее величества с Фаустом, чье положение пугающе усиливалось. Екатерина Алексеевна и в личных, и государственных вопросах все чаще стала обращаться с его помощью к мистической стороне материи, пренебрегая основанными на категориях мысли и рассудка советами Арсения. Сеансы животного магнетизма заменили игру в вист, а демонстрации «превращения» свинца в золото — музицирование. Арсений тревожился не на шутку, и уже не столько из-за того, что ощутимо терял влияние на государыню, а из-за того, что его нехорошие подозрения в сторону графа после спектакля приобрели доказательственную основу. Ну, насколько можно было считать доказательством присутствие в непосредственной близости от места злокозненного деяния. Но ведь Фауст сам туда явился, заслышав шум, а значит, хотел убедиться в том, что преступный замысел воплотился в жизнь! Арсений все уже обдумал несколько раз: во время антракта, пока сцена за занавесом была погружена во мрак, у господина мистика было достаточно времени, чтобы тайком пробраться за кулисы и подпилить веревку. В том, что она лопнула неслучайно, у Арсения никаких сомнений не было. Разве что с моментом падения облаков злопыхатель промахнулся — наверняка замышлял, что декорация рухнет на головы актерам прямо во время последнего действия, но чересчур переусердствовал, подрезая волокна, и опередил события. Как тут было не вспомнить и про инцидент на охоте, когда Фауст появился откуда ни возьмись вскоре после случайного выстрела. Многовато совпадений для скептика, но слишком мало для веры во вмешательство высших сил. Как человек военный, страх смерти Арсений почитал довольно бесполезным свойством человеческой природы, хотя ничего унизительного в нем не видел. Разумная боязнь пули и штыка на поле боя в противовес слепому желанию умереть за отчизну обычно увеличивала шансы на победу. Однако же в мирное время крайняя мнительность, свойственная многим вельможам и государственным мужам, которые тряслись за свою жизнь от каждого шороха и порой страшились ополоснуть руки, подозревая, что вода в умывальнике отравлена, его утомляла и раздражала. Чему быть, того не миновать, рассуждал он здраво. Всякому человеку приходит свой срок, а людей высокого полета он часто настигает раньше положенного — такова уж цена за след в истории. Хотя стоило признать, что сейчас, когда при воспоминании о чужом колене между собственных бедер внизу живота зажигалось острое тепло, а голову слегка вело, хотелось, чтобы этот срок все же наступил попозже. Арсений подобные мысли от себя настойчиво гнал — они были еще бесполезнее страха смерти. Поэтому, несмотря на резонные основания верить в то, что ему угрожает опасность, запираться в четырех стенах он не спешил. Совершая оздоровительные пешие прогулки, не прятался за спинами адъютантов, просителей принимал, как и раньше, с глазу на глаз, письма и документы просматривал, не надевая перчаток, и, прежде чем отведать принесенного кушанья, не протягивал щепотку Марселю. Ну разве что изредка, когда маленькие лапки особенно цепко сжимали рукав, а стрекот в ухо приобретал совсем возмущенные нотки. И то — только после того, как пробовал сам. И даже катаясь в карете, Арсений не задергивал шторки, а потому, когда экипаж, увозивший его из казарм Кавалергардского полка, вдруг резко накренился вправо и остановился, а плечо болезненно ударилось о стенку, по пейзажу из окошка понял все, кажется, даже раньше кучера. Арсений открыл дверцу и сразу же увидел под ногами в щелях между мостильным камнем болотистую почву Вознесенской першпективы, не на всех участках пути еще укрощенную булыжником и гранитом. — Фаддей! — окликнул он спустившегося с козел и уже кроющего дорогу бранью кучера. — Что там, выбоина? Шибко увязли? — Дак глядеть нужно, вашсветлость. Ночью-то дождик шел, вот и размыло глину до грязной лужи, — посетовал Фаддей, присаживаясь у переднего правого колеса, и тут же неодобрительно зацокал: — Ай, нехорошо. Колесо-то с булыжника соскользни да и уйди в грязь по самую ступицу. Да, глядь, еще и застряло меж двух камней. А вы пошто стоите, рожи кривите? Кто экипаж толкать-то будет, я один? Слезайте! Последняя претензия была обращена уже, конечно, не к Арсению, а к стоявшей на запятках паре лакеев, что недовольно следили за действиями Фаддея. Для вида покривившись, оба холеных мальчика спрыгнули вниз и поплелись выполнять кучерские распоряжения. Пока Арсений занял место у обочины, брезгливо разглядывая замызганные глиной пряжки башмаков, под заднее колесо подсунули чурбак и Фаддей схватился за оглоблю, стараясь приподнять передок. — А ну подсобите, ебена ваша мать, — просипел он, когда лицо от натуги налилось кровью, а карета так и не сдвинулась с места. Лакеи нехотя схватились вдвоем за оглоблю. Но колесо засело намертво: два булыжника сомкнулись вокруг шины, будто челюсти. Арсений тихо выругался и подошел. — Оставь, Фаддей, тащи лучше веревку под обод, — распорядился он. Фаддей достал из-под козел веревку, которую продели под ось, но тянуть было некуда: лошади стояли слишком близко, а развернуть их на узком участке не удавалось. Попробовали приподнять колесо, вставив под ступицу жердь, налегли втроем — рычаг несчастно скрипнул, но карета не шелохнулась. Арсений вздохнул, решительно стянул перчатки и засунул их за обшлаг фрака. — А ну, прочь, — коротко приказал он, поплевав на руки и берясь за конец жерди. — Ох, куда ж вы, вашсветлость! Портки-то жалко! — засуетился Фаддей. — Под руку не говори, а лучше сзади встань и подтолкни экипаж, когда велю. Арсений навалился на жердь всей тяжестью, так что от усилия потемнело в глазах. Мускулы под тонким сукном напряглись, и тут грязь, поддаваясь, чавкнула. Обрадованный, Арсений дал слугам сигнал толкать. С глухим всхлипом шина вышла из вязкой выбоины, забрызгав комьями глины башмаки, чулки и даже нижние края кюлот. Лошади, почуяв свободу, тоже сделали рывок, и карета наконец выровнялась на булыжнике. Радость, впрочем, была недолгой. — Не поедет, вашсветлость, — трагически резюмировал Фаддей, осмотрев пострадавшее колесо. — Передняя ось дала трещину у самого гнезда ступицы. Да и рессору с правой стороны эвона как повело: один из листов аж из хомута выскочил. — Ну и чего ты на меня таращишься, как на икону? — Арсений все еще пытался отдышаться. — Я не Николай Угодник, чудеса творить не умею. Ступай за плотником, а эти два молодца пусть извозчика ловят. Как он ни приветствовал моционы на чистом воздухе для укрепления организма и мускулатуры, сейчас предпочел бы прокатиться в фаэтоне с поднятым верхом, не особо желая тащиться по улицам в заляпанном грязью платье. Слуги отправились исполнять приказ, а Арсений от нечего делать присел перед сломанным колесом и с любопытством потрогал рассохшуюся от вечной непогоды спицу — пальцы и рукава все равно уже были перепачканы. Стоило признать, что упорхнувший в Берлин Ваш был, пожалуй, в чем-то все же прав, когда ругал петербургские дороги. Спустя пару минут со стороны улицы послышались ржание и цокот копыт, остановившийся за спиной, и Арсений обернулся, рассчитывая обнаружить там извозчичью коляску, но был не самым приятным образом удивлен, увидев на не пострадавшем от дождя куске мостовой крытое прогулочное ландо с императорским вензелем на дверце. Дверца отворилась, и в проеме показалось насмешливое лицо Екатерины Алексеевны. — Светлейший князь Попов решил разнообразить сферу своих исполинских знаний наукой о слоях земных? — спросила она, улыбаясь. — Стараюсь, ваше величество, — Арсений выпрямился и поклонился. — Как видите, пока мои изыскания оборачиваются плачевным результатом. А страдать больше всего будет, вестимо, моя прачка. — Вижу, поездка ваша завершилась преждевременно. Залезайте-ка ко мне в коляску, ваша светлость, скоротаете мое время, а я вас избавлю от необходимости торчать на обочине. — Благодарю за милосердие, ваше величество, но не нахожу себя достойным им воспользоваться. Люди мои забеспокоятся, коли явятся сюда с подмогой и не обнаружат моего присутствия. — Ой, Арсений Сергеевич, распотешил! — засмеялась государыня. — Да ведь они-то только рады будут такую обузу с плеч спихнуть. Дай молодчикам дух перевести без твоей довлеющей персоны. — Переводить они его, полагаю, кинутся в ближайший кабак, — кисло ответил Арсений. — Да и совестно мне, ваше величество, будет марать грязью сиденья в вашем экипаже. — Главное, светлейший, совесть не замарать, все остальное стерпит, — посерьезнела Екатерина Алексеевна. — Все, хватит кочевряжиться, надоело. Полезай сюда, Арсеньюшка, и слушать твои красноречивые возражения не желаю. Из ландо свесилась изящная ручка, и Арсению ничего больше не оставалось, кроме как подойти и приязненно склониться к ней поцелуем, предусмотрительно убрав за спину грязные руки, а следом запрыгнуть на подножку. — Доброго дня, ваша светлость, — с виноватым оттенком в голосе произнес Антон, который, как выяснилось только в интимном полумраке кабины, сидел по левую руку от Екатерины Алексеевны. Арсению тут же отчаянно захотелось выйти и изваляться в луже с ног до головы, чтобы потом в подобном виде прошагать всю Невскую першпективу. Все лучше, чем продолжить поездку таким вот триумвиратом. Но Екатерина Алексеевна уже постучала в стенку, и ландо, качнувшись, тронулось с места. — Мое почтение, Антон Андреевич, — тускло отозвался он, стараясь устроиться на обитом шелком сиденье так, чтобы не коснуться его испачканной одеждой и руками. — Как поживаете? Нет ли каких вестей от Дмитрия Темуровича? — Никак нет, ваша светлость. Знаю только, что он благополучно достиг границ губернии, а вот печальное состояние его родственника до сих пор оставляет желать лучшего и уповает на наши молитвы. Екатерина Алексеевна поспешно осенила себя крестным знамением, пробормотала молитву из тропаря о недугующих и на этом, кажется, посчитала обязанность скорби о невинно пострадавшем подданном добросовестно исполненной. — Ах, как хорошо, что мы тебя, Арсений Сергеевич, подобрали, — радостно поделилась ее величество, и последнее слово заставило Арсения ощутить себя подзаборной шавкой, что не сильно укрепило его без того попранный дух. — Нынче так сложно сыскать компанию для прогулки. Все такие деловые, я даже Антона Андреевича насилу уговорила присоединиться. Государыня послала Антону лукавый взгляд искоса, и тот натужно сотворил из губ подобие вежливой улыбки. Головой он почти упирался в потолок экипажа, из-за чего вся его фигура имела несколько стесненный вид. А быть может, дело тут заключалось не в высоте потолков, а в том, что Антону в присутствии Арсения тоже было ужасно неловко. Только в отличие от последнего перчатки и чулки его сверкали белизной, а у Арсения к пряжке на левом башмаке прилип мясистый шматок глины, чье наличие изрядно отравляло чувство прекрасного. — Ежели все начнут по улицам и набережным кататься вместо того, чтобы делами заниматься, столица вскоре превратится в скомороший балаган, — изрек Арсений, не сумев сдержать в тоне легкой укоризны. — Ну уж прямо и в балаган, — миролюбиво возразила Екатерина Алексеевна. — Немного развлечений никому не навредят. Нашлись бы только те, с кем их разделить… — она вздохнула и покачала головой. — Вячеслав Юрьевич в отпуску, Александр Александрович по отчим делам путешествует. К сожалению, наша веселая компания порядком истончилась. Ага, ехидно подумал Арсений, погналась за несколькими зайцами, матушка, и скольких же поймала? Тут же себя, правда, одернул: не хватало еще злорадствовать по отношению к дорогому и важному человеку. — Впрочем, случаются и новые лица при дворе, — продолжила государыня. — У княгини Мягковой гостья поселилась — молодая художница из Парижа. Не слыхал, Арсеньюшка? Весьма талантливая особа. Она мне обещалась аллегорический портрет написать, а еще расспрашивала, не согласишься ли ты ей позировать. Эта скромница видела тебя во дворце и поразилась гармоничностью твоих черт, но подойти не осмелилась. Сжалишься над одаренной девушкой, светлейший? — Дерзну ответить отказом, ваше величество. Вы же знаете, Господь не наделил меня даром похоже получаться на картинах, — Арсений тут несколько лукавил, в действительности считая, что это художников Господь не наделил даром изображать его похоже. — Особенно на картинах, сотворенных представительницами прекрасного пола. Последнее он присовокупил вполголоса, но Екатерина Алексеевна расслышала и погрозила ему пальцем. — Это ты мне брось. Не стоит недооценивать дамские таланты. У нашей сестры душа красоту чувствует острее скупого мужского сердца. Вы согласны, Антон Андреевич? Антон, который, кажется, в последние несколько минут прилагал все усилия к тому, чтобы притвориться забытой на сиденье подушечкой-думкой, был вынужден все же принять человеческую личину и отворить уста. — Я полагаю, ваше величество, что красоту вообще разглядеть нетрудно, коли душа не успела очерстветь от чужого жестокосердия. А уж мужчина ли, женщина ли ее узрит — велика ли разница? Случайно или нет, но в конце своей лаконичной речи Антон бросил быстрый и все же пробирающий взгляд на Арсения, так что ему нестерпимо захотелось его коснуться. Хотя бы мимолетно, почти ненароком: воспользоваться качкой на повороте и вскользь прижаться косточкой на лодыжке к этой аппетитной голени. Но башмак Арсения по-прежнему был запятнан грязью, и это еще была наименьшая в списке причин, по которым Антона ему было нельзя. Желание же оказалось настолько сильным, почти неотвратимым, что Арсению пришлось от греха съехать по сиденью в дальний угол. — Браво, Антон Андреевич, замечательно сказано, — благосклонно улыбнулась Екатерина Алексеевна. — И все же, Арсений Сергеевич, вернемся к разговору о делах и развлечениях. Ну бог с тобой, перед портретистами позировать ты не хочешь, но в предстоящем-то каруселе участвовать не передумал? Никто лучше тебя в седле не держится! Желание возобновить проведение турниров, снискавших популярность в первые годы ее царствования, посетило Екатерину Алексеевну еще год назад, и праздник был назначен на начало июня, но зарядившие дожди, простоявшие над столицей все лето, так и не позволили задуманному осуществиться. Ее величество опечалилась и велела отложить карусель до будущих погожих денечков, наказав всем участникам действа готовиться заранее и не оставлять тренировок. Поэтому теплая погода, установившаяся за последние две недели и лишь изредка прерываемая ночными грозами, возродила ее воодушевление. Праздник должен был состояться в последней неделе мая, и на Царицыном лугу уже был возведен деревянный амфитеатр на сто тысяч зрителей. — Не передумал, — осторожно ответил Арсений. — Вот уж услужил, премного благодарна, — шутливо поклонилась ему Екатерина Алексеевна. — В таком случае услужи еще раз: возьми Антона Андреевича к себе в кадриль. Всадник он хороший, имя твое не опозорит, а после отлучки Вячеслава Юрьевича у тебя как раз местечко освободилось. В каруселе должны были принять участие четыре кадрили численностью примерно по пятьдесят человек каждая: славянская, турецкая, индийская и римская, последней из которых предводительствовал Арсений. Предложение Екатерины Алексеевны, безусловно, имело свои резоны, вот только Арсению большого добра не несло. Он пытливо взглянул на Антона — тот смотрел в ответ нечитаемым взглядом, в котором не было ни мольбы, ни азарта, а только привычное уже безраздельное внимание. — Затея, конечно, забавная, — произнес Арсений после затянувшегося молчания, — только не оборотится ли она против самого Антона Андреевича? Другие участники готовились к ристалищу круглый год, упражняясь в стрельбе и верховой езде. Да и офицерская подготовка тут тоже сыграет роль: большинство участников — люди военные. Прошу, не принимайте на свой счет, Антон Андреевич, я вашу отвагу не смею подвергать сомнениям, но все же лицу светскому в этих состязаниях придется гораздо труднее. Антон на это замечание лишь вежливо склонил голову, но даже в темноте экипажа Арсений заметил, как слегка порозовели его скулы. Екатерина Алексеевна оказалась более красноречива и взяла на себя роль стряпчего на судилище. — Но у Антона Андреевича за плечами годы подготовки в Морском корпусе, — возразила она, — что уже не ставит его на один уровень с гражданскими служащими, никогда пистолета в руках не державшими. К тому же не все алкают победы, сражаться можно и из одной любви к духу рыцарства, не претендуя на первый приз. Да и не забывай, светлейший, что дамы тоже будут участвовать в каруселе наравне с мужчинами, а уж их никто никогда военному делу не обучал. Так что острословные твои замечания оставь при себе. Ну что, Арсеньюшка, возьмешь под свое крыло нового птенца? Арсений вновь замялся, не решаясь дать положительный ответ. Позволять себе лишние моменты близости с Антоном после спектакля было смерти подобно, и он не хотел совершать прежних ошибок. — Если Арсению Сергеевичу мое участие в его кадрили по каким-либо причинам неприятно, я не смею настаивать на нем, — сказал вдруг Антон подозрительно ровным голосом. — Нет, что вы, Антон Андреевич, — спохватился Арсений. — Прошу меня простить, если мою мнительность вы сочли за неприязнь. Я совсем не хотел вас оскорбить своим промедлением с ответом. Вы правы, ваше величество, мои предубеждения не делают мне чести. Вне всяких сомнений, Антон Андреевич имеет все шансы показать себя на каруселе лучшим образом, и я буду счастлив видеть его в своей кадрили. — Благодарю вас, — почти прошептал Антон, но особо воодушевленным не выглядел. — Ну вот все и устроилось, — обрадовалась Екатерина Алексеевна. — Отныне будем уповать на милости природы и молиться, чтобы такие неприятности, как этот ливень ночью, нас больше не тревожили. А вы, Антон Андреевич, начинайте тренироваться к ристалищу. Она кокетливо толкнула Антона в бок локотком, так что Арсению от острой вспышки тоски под ребрами пришлось закусить губу. Хоть он и прекрасно осознавал, что никакого продолжения эти его странные отношения с Антоном иметь не могут, все же смотреть, как ее величество любезничает с ним, более был не в силах. — Премного благодарен вам, Екатерина Алексеевна, за то, что спасли меня в том унизительном пассаже с каретой и приютили ненадолго. Я вынужден просить вас остановить ландо незамедлительно, пока мы не проехали поворот на Воскресенскую улицу. Дела все-таки не ждут. — Как, уже? — ее величество удивилась. — А ты разве нынче не в Эрмитаже подвизаешься, друг мой? — Никак нет, Екатерина Алексеевна, — солгал Арсений. — Сегодня же меня в приемной дома несколько аудиенций ждут, потому не имею возможности продолжить нашу милую прогулку. — Да давай же я прикажу свернуть, чтобы ты прямо у ворот вышел, а не за версту от дома. — Нет-нет, не извольте беспокоиться, все обернулось преотличнейшим образом, — деланно бодро отрезал Арсений и, не позволив себе более взглянуть на Антона, быстро распрощался и выпрыгнул из ландо, не успел еще кучер договорить свое раскатистое «тпру». Вместо того, чтобы заняться делами, он выбрал воспользоваться советом Екатерины Алексеевны и предаться отдыху в оранжерее, в последние недели ставшей законным местом обитания Марселя. Капуцину, привыкшему к родным банановым зарослям под палящим солнцем, кажется, пришелся по вкусу зимний сад с заковыристой инженерной системой рефлекторов, скрытых в кустах, которые подсвечивали красочные панорамы и лампады в виде лилий и тюльпанов, с журчанием лавандовой воды в фонтанах, затерявшихся в цветении жасмина, и пением соловьев в розовых гирляндах. Марсель оживленно о чем-то рассказывал, прыгая с плеча на колени и обратно, быть может, как раз о густых банановых зарослях, но Арсений был слишком глуп, чтобы понять его речь. Он вообще был очень глупым человеком, как показывала жизнь, потому что, когда дворецкий объявил о посетителе, не сказался больным или отлучившимся, а только вздохнул и велел его пригласить, хоть и догадывался, кого увидит на пороге. Арсений не знал, считать себя польщенным или оскорбленным тем, что Антон, едва войдя в двери, даже не взглянул на великолепие его рукотворного сада, а прямиком уставился на хозяина. — Чем могу служить, Антон Андреевич? — вежливо поинтересовался Арсений, стараясь спихнуть с себя Марселя, невозмутимо предпринявшего попытку заменить ему парик. Обезьяньи шалости все-таки смогли отвлечь Антона от скромной арсеньевской персоны, и на губах у того при взгляде на Марселя расцвела слабая, но искренняя улыбка. — Вы, наверное, уж не знаете, как от меня отделаться, ваша светлость? — спросил он, переведя взор обратно. — Не могу вас в этом винить, но заверяю, что причина моего нынешнего визита не столь дерзка, как вы могли вообразить. Я по поручению Екатерины Алексеевны. Вот, вы оставили это в ее экипаже, и она строжайше наказала вернуть вам пропажу. Арсений опустил глаза — Антон протягивал его же пару перчаток, которые он так и не решился надеть на грязные руки после починки кареты и которые, по всей видимости, вывалились из-за обшлага во время поездки. — Так уж и строжайше? — он приподнял брови и усмехнулся. — Да, воображаю: самодержица всероссийская места себе не находит из-за того, что некий светлейший князь обеднеет от утери одной пары перчаток. Такое обескураживающее происшествие действительно не терпит отлагательств! Антон смутился и отвел глаза, выбрав своей новой жертвой Марселя. Тому, впрочем, внимание гостя показалось лестным: круглые глазки, похожие на агатовые пуговицы, с жадностью впились в высокую фигуру, а длинный хвост выпрямился восклицательным знаком, что, как Арсений уже знал, служило сигналом готовности к играм. — Вы правы, Арсений Сергеевич. Я в самом деле преувеличил важность просьбы ее величества, чтобы подлейшим образом воспользоваться предлогом явиться в ваш чертог. — Подлейшим! Вы слишком к себе строги. — Нет, не слишком. Если бы вы знали существо моих мыслей, то не были бы столь щедры на участие… Впрочем, это сейчас не важно. Вот что я в действительности хотел сказать, Арсений Сергеевич: я от своих слов не отказываюсь и горячо вас уверяю, что не сочту обидным или унизительным ваше нежелание видеть меня на каруселе. Я прекрасно понимаю, что в присутствии ее величества вам было сложно ответить отказом, ведь мотивы его целиком подчинены моему недостойному поведению в вашем отношении, которое я демонстрировал в последнее время, и потому ваша неприязнь целиком оправдана и правомерна, и я не смею… — Подождите, подождите, Антон Андреевич, — перебил его Арсений, невольно любуясь: смущенный и злой на самого себя Антон был по-особому очарователен. — Вы сейчас наговорите лишнего. Знайте, что я от своих слов тоже не отказываюсь: я так колебался с ответом не потому, что ваше общество мне неприятно. Как раз наоборот: все беды оттого, что оно мне слишком приятно. Антон расширил глаза, шумно втянул воздух ртом и порывисто сделал шаг к нему, но Арсений, тактически предусмотревший это, предупреждающе выставил вперед ладонь. Марсель чирикнул и обрадованно повис на вытянутой руке. — Я очень виноват перед вами, Антон Андреевич, — продолжил он, убедившись, что Антон не пытается сотворить еще больших глупостей. — Вы человек еще довольно молодой и в светских делах не искушенный, а я повидал на своем веку всякое и не должен был вести себя по отношению к вам столь безрассудно. Те слова, что вы произнесли тогда, во время антракта… — он тоже не справился с переизбытком воздуха, несмотря на обилие зелени и воды вокруг, и сделал лишний позорный вдох. — Ваши искренность, смелость и сердечность подкупили меня, заставили забыть обо всем и утратить благоразумие на несколько минут. И это непростительно. Я нижайшим образом воспользовался вашей неопытностью, вашим уязвимым положением и дал вам повод думать, будто между нами возможны какие-либо отношения кроме почтительного расстояния. А это не так, Антон Андреевич. Я помню, что вы натура романтичная, и вам свойственно думать о людях лучше, чем они есть. Поверьте, я такого не заслуживаю. Вы намного достойнее меня. И для вас будет лучше держаться от подобных мне как можно дальше. От этой речи — правильной, благородной, наконец-то разумной речи, да как же себя убедить-то в этом! — ужасно заболело горло, будто Арсений весь вчерашний вечер поедал мороженое. У Антона же выражение лица было такое, как если бы он, напротив, совсем недавно отведал чего-то ужасно противного, вроде ложки ржаного уксуса. — Что за глупости! — разгорячился он, взмахнув руками. — Кем вы меня воображаете? Простодушным деревенским дурачком, который ни черта не соображает, что делает? Уж знайте, я прекрасно понимал, что делал, когда целовал вас! — Арсений тут же ужасно сконфузился и украдкой взглянул на Марселя, будто ожидая от него праведного осуждения этому греховному откровению. Марсель слушал с интересом, но не возмущался, чего нельзя было сказать об Антоне. — Всей своей душой, всем телом осознавал! Потому что это было, черт возьми, прекрасно, ваша светлость! Так сладко, упоительно и волшебно, что не сравнится даже с чудесным сном. Потому что я мечтал целовать вас уже давно. И это я сделал тогда первый шаг, а не вы. Так что не смейте говорить мне, будто я, аки дитя неразумное, попал в ваши распутные сети! А обо всех опасностях, которыми мне грозит это влечение к вам, я знаю не хуже вашего. Поверьте, Дмитрий Темурович за словом в карман не лезет. — Дело отнюдь не в Дмитрии Темуровиче, — замямлил Арсений. — Опасность — это не только потеря положения, гнев ее величества и всеобщее поношение. Опасность может быть даже смертельной. Он осознавал, что совершал стратегическую ошибку, ведь прибегание к новым аргументам равнялось признанию в том, что предыдущие были никудышны, но что тут оставалось делать, когда оппонент оказался неистов, как аравийский ураган? — Что вы имеете в виду? — нахмурился Антон. Арсений вновь замялся, одолеваемый сомнениями, стоит ли рассказывать всю правду. Но честность требовала ответной честности, и лгать Антону он просто не имел права. — То падение декорации во время антракта было неслучайным. Веревка не лопнула — ее перерезали, я сам в этом убедился. Кому это было выгодно? Тому, кто желает мне зла. Тому, кто видит меня своим соперником. Тому, кто был и в тот вечер в зрительном зале, и на охоте неподалеку, когда в меня стреляли. Антон несколько секунд озадаченно хлопал ресницами. — Вы графа Фауста подозреваете? — сообразил он наконец. — Арсений Сергеевич, да разумно ли это? Я не решусь оспаривать то, что он проходимец и фантазер, но расчетливый убийца? Мне не верится, уж извините. Я скорее приму за истину то, что это опять моя горемычная неудачливость сыграла злую роль. Не смейтесь, это действительно жестокий рок. А впрочем, можете и посмеяться: знаете, сколько раз во время обучения в корпусе я просыпался ночью от того, что на лоб мне капала холодная вода? Проклятая крыша имела весьма досадное обыкновение протекать именно над моей постелью. И сколько ни переставляли мою кровать, каждый раз протечка случалась исключительно над головой вашего покорного слуги. — Вы неисправимы, Антон Андреевич, — Арсений покачал головой, но все-таки улыбнулся. — А вы тоже хороши, ваша светлость, — упрекнул Антон. — Отвлекли меня россказнями о лиходействах, чтобы я утратил нить беседы. — Я не пытался вас отвлечь. Я лишь не хочу, чтобы вы пострадали. Если вновь захотят навредить мне, это может отразиться и на тех, кто мне небезразличен. — Стало быть, вы признаете, что я вам небезразличен? Он сделал что-то со своим лицом — Арсению никак не удавалось подобрать подходящих слов, чтобы описать это выражение: брови приподнялись, глаза округлились, губы едва приоткрылись — но каждый раз, когда тот так делал, сердце начинало прыгать в горле, как при спешке. — Задумайтесь о грядущем, — попробовал он увещевать Антона. — Ваше положение сейчас сильно как никогда. Все конкуренты низвержены, путь к трону открыт. Вас может ждать блестящее будущее, Антон Андреевич. Место царского фаворита сулит не только власть и богатство. Я помню, что вы мечтали поворачивать вспять все брани и конфликты в царстве. Так не упускайте возможность стать тем, кому такая ноша придется по плечу. — Вы преувеличиваете расположение ко мне Екатерины Алексеевны. Ей, быть может, весело со мною рядом, но она меня не любит. И я ее не люблю. — И ваше счастье, что так вышло. От большой любви плодятся лишь большие печали. Легкой привязанности, преданности да альковной доблести будет достаточно, чтобы надолго удержать положение монаршего любимца. Антон взглянул на него очень недоверчиво и настырно, так что сразу захотелось отвести глаза. Даже Марсель притих, спустился на пол и обнял всеми лапками и хвостом Арсения за ногу, робко поглядывая снизу вверх. — Разве вы не любили Екатерину Алексеевну? — спросил Антон, насупившись. Арсений вспыхнул. — Антон Андреевич, вы забываетесь. — Нет уж, вы меня теперь словом не попрекайте, коли сами завели такой разговор. Быть может, вы любите ее до сих пор? — Вы переходите все границы. — А вы снова не отвечаете на вопрос. — Потому что вопрос возмутителен. Антон обескураженно покачал головой, но больше напирать не стал. — Вот что я вам скажу, ваша светлость, — продолжил он куда мягче, помолчав немного. — Я думаю, что вы очень хороший человек, хоть отчего-то ужасно боитесь это признавать. Я имел честь быть свидетелем того, как вы всегда заботитесь о своих друзьях, подчиненных и крепостных. Вы всем сердцем преданы Екатерине Алексеевне и Отчизне и готовы защищать обеих до последнего вздоха. Даже ваши политические интересы продиктованы не гордыней и корыстолюбием, а переживаниями за судьбу империи. Вы только что, не скупясь, давали мне советы, как стать фаворитом, хоть это и противолежит вашим стремлениям. Вы никогда не смогли бы предать законы чести и справедливости, даже ради собственной выгоды. Вы, наконец, презираете ложь и подхалимство. И как же мне горько наблюдать, что такой человек обрекает себя на существование без права на счастье. Я и не смел надеяться на взаимность, но все же вы невольно признали, что я вам небезразличен, пусть и тут же ловко ушли от ответа. А я знаю, чувствую, что подобными словами вы так легко разбрасываться бы не стали. Вы сказали, что место фаворита сулит большое будущее, но чего стоит такое будущее, если ограничивает волю, как это случилось с вами? Арсений Сергеевич, милый, — голос все же дрогнул, — одно ваше слово, и я повинюсь перед Дмитрием Темуровичем и буду просить его освободить меня от этого бремени, чтобы мы с вами… чтобы вы… чтобы дать нам обоим шанс. Он, конечно, ошибался, глупый. Никогда Арсений хорошим человеком не был. К идеям филантропии, как ни свирепствовал при дворе дух французского Просвещения, он приучить себя не смог, потому что умел видеть в людях их недостатки всегда раньше добродетелей. Он был злопамятен, порочен и исполнен презрения. А еще он мог раздавить Антона прямо сейчас. Запудрить ему мозги, соблазнить, чтобы после предоставить Екатерине Алексеевне доказательства его неверности и лукавства. Обвести вокруг пальца, навсегда погубить. Стереть Антона Шастуна с карты великосветских интриг, растоптать маленького человека, будто его никогда и не существовало. Одна эта мысль так поразила Арсения своей кощунственностью и чудовищностью, что он, не выдержав, затрясся и закрыл лицо руками. — Полно, Антон Андреевич, друг другу души бередить, — произнес он, наконец справившись с собой. — Ничего хорошего подобные беседы не несут. Ответить на ваше предложение я никак не могу из соображений долга, и вам это известно не хуже моего. К тому же брать на себя роль вашего погубителя мне претит, хоть вы и видите это совсем в ином свете. Ступайте к себе и начинайте готовиться к каруселю. Повторюсь: ваше присутствие на празднике нисколько мою персону не оскорбит, на сей счет можете быть спокойны. Антон выслушал его стойко, разве что страшно побледнел, да лихорадочный блеск его глаз притупился тусклым светом. — Как вам будет угодно, ваша светлость. Но в таком случае знайте, что и я не отступлюсь от того, что сказал. Я вас не тороплю и к ответу не принуждаю, но ежели вы вдруг передумаете, буду счастлив об этом узнать. Прошу извинить меня за вторжение. Он чинно поклонился Арсению, немного подумал и отвесил еще один поклон, уже Марселю. Положил перчаточную пару на край фонтанной чаши и вышел, больше не оглянувшись. Марсель, быстро перебирая лапками, полез по ноге и туловищу наверх, пока вновь не очутился на руках, и что-то возбужденно заверещал. — Да знаю, знаю, не трави душу, — поморщился Арсений и вздохнул. — Но, поверь, я так поступаю ради его же блага.

***

Опасения его все же оказались напрасны. День ристалища, несмотря на солнечную погоду, выдался суматошным. В два часа пополудни сигнал трех адмиралтейских пушек возвестил об открытии каруселя. В палаточном городке, разбившемся на лугу у Летнего дворца, помимо облачающихся в костюмы и доспехи участников соревнования толпились и оруженосцы, и музыканты, и возничие, так что яблоку упасть было негде. Антона Арсений даже в толпе, конечно же, приметил — как такого гулливера можно было проглядеть, но более их ничего в тот час не свело. В этой сутолоке было недосуг не то что беспокоиться о вероятности неловкого столкновения или разговора, но даже и вспоминать о каких-то там душевных терзаниях. Арсений, впрочем, с последним все равно не справлялся. Со вторым залпом, прогремевшим в четыре часа, дамы взошли на колесницы, а кавалеры оседлали скакунов, с тем чтобы еще через полчаса всеми кадрилями тронуться церемониальным шествием к Царицыну лугу, где зрители уже занимали места в амфитеатре. Арсений, как шеф римской кадрили, в античном шлеме с высоким султаном из белых и черных страусиных перьев, парадной кирасе и широком плаще глубокого малинового оттенка шел впереди на величаво ступающем Маркизе, приветствуя восхищенных горожан. За ним на некотором расстоянии следовали дамские колесницы и самые бравые вояки, чье участие в каруселе сулило их кадрили большие призы, включая Сержа Матвиенко. Антон же на своем Марселе-Марусе плелся где-то в конце процессии, среди тех участников, что рассчитывать на большой успех не смели и одному лишь обстоятельству причастности к происходящему уже были рады. Екатерина Алексеевна приветствовала прибывшие кадрили из центральной ложи, делившей амфитеатр пополам. По правую руку от ее места располагались славянская и римская трибуны, с противоположной стороны — индийская и турецкая. Встав со своими подшефными возле «родственной» трибуны, Арсений увидел совсем неподалеку Ирину Валериановну в русском уборе верхом на колеснице и, спешившись, поклонился ей. Та, конечно, сделала вид, что жеста учтивости не заметила, но Арсений не обиделся: после того, как кампания ее кандидата была проиграна, он проникся к княгине Мягковой несколько насмешливым сочувствием и твердо пообещал себе порадоваться за нее в случае успеха. По традиции дамы соревновались первыми. Главный судья генерал-фельдмаршал Дусмухаметов приказал трубить о начале состязания, и четыре колесницы, представлявшие каждую кадриль, принялись объезжать арену по кругу, набирая скорость. Курс для всех участников был одинаков и насчитывал шесть упражнений у шести ворот: сломать копье о щит, метнуть жавелот в фигуру зверя, выстрелить из лука по мишени, срубить голову чучела, поднять шпагой с пьедестала шляпу и сбить другим копьем кольцо. Помогло ли тут не встретившее взаимности потепление со стороны Арсения или же какое другое обстоятельство, но Ирина Валериановна прошла все испытания с большим успехом, уступив в своей четверке лишь баронессе Малащенко, и Арсений свой обет сдержал, громко чествуя довольную запыхавшуюся княгиню, когда та вернулась к трибуне. Колесницы сменили друг друга на арене еще два раза, и настал черед конных кавалеров. Арсений выступал первым. Рев трубы, созывавший четырех всадников к центру амфитеатра, еще звенел в ушах, а Арсений, мимолетно отвечая на рукоплескания зрителей улыбками и кивками, внимательно изучал своих соперников. Главную конкуренцию тут создавал полковник Кирасирского полка Алексей Александрович Сапрыкин, представлявший турецкую кадриль, хотя его широкая грудь более уместно смотрелась бы в кольчуге славянского ополчения. Могучий полковник был, пожалуй, сильнее Арсения, но на его счастье в каруселе больше привечались ловкость и маневренность, а в этих дисциплинах ему успеха было не занимать. Алексей Александрович же, хоть и отличался богатырской статью, в седле был тяжеловат, и следовало ожидать, что лошадь его уступит в скорости скакунам с более маловесными кавалерами. Так или иначе, Арсений по опыту знал, что главного соперника нужно искать, в первую очередь, в собственном лице, поэтому отвлекся от изучения остальных соревнующихся, склонился к шее возбужденно прядающего ушами Маркиза и зашептал ему ласковые заверения. Новый сигнал трубы сорвал коня с места, и в уши, куражась, засвистел майский ветер. На курсе Арсения первым испытанием стояла стрельба из лука, в чем он всегда был хорош, поэтому целиться начал, не снижая темпа энергичной рысцы. Стрела воткнулась в мишень на полпяди ниже центра, и ближайшая трибуна взорвалась ликованием. Не отвлекаясь на зачастившую русскую пополам с французской хвалебную речь, Арсений уже тянул шпагу из ножен, другой рукой перехватывая поводья так, чтобы наклониться на один бок. Перед глазами мелькнул размалеванный красным рот манекена, клинок со свистом рассек воздух, и тряпичная голова, рассыпая по арене сено и опилки, слетела с туловища. Упражнения с треуголкой на пьедестале и кольцом он тоже успешно осуществил на высокой скорости, но потерял много времени возле щита из-за замешкавшегося оруженосца, который не успел подать второе копье. Краем глаза Арсений отметил, что Алексей Александрович сравнялся с ним, уже приступив к своему последнему испытанию и натянув тетиву лука, а потому пришпорил Маркиза, торопясь к шестым воротам. — Вперед! Смелей! — зазвенел откуда-то с трибуны поблизости подбадривающий женский голос. Заключительным упражнением на курсе Арсения было метание жавелота — нехитрая забава, но требующая сосредоточенности, чего на скорости галопа он уже не мог себе позволить. Глаза заметались между картонными целями — фигурами тигров и кабанов, выбирая подходящую. Тигры казались крупнее и оттого более доступными мишенями, но взор Арсения отчего-то зацепился за ярко-алый силуэт кабана во второй линии. Маркиз нетерпеливо фыркнул, рука перечертила воздух, и спустя мгновение острие жавелота воткнулось прямо в левый глаз яркого кабана. Трибуны взревели, оглушая сильнее звука трубы. Маркиз красивым завершающим прыжком достиг линии первых ворот, и Арсений, натянув поводья, быстро обернулся: полковник Сапрыкин тоже завершил курс, но желтое оперение «турецкой» стрелы торчало совсем далеко от центра мишени, а остальные соперники еще только приступали к шестому упражнению. Торжествуя, Арсений поднял глаза к императорской ложе: Екатерина Алексеевна ласково улыбалась, рукоплеща ему вместе со всем амфитеатром. О нагрудник кирасы ударилась охапка роз — подхватив ее, Арсений поймал обожающий взгляд красивой дамы из первого ряда. Отсалютовав ей, он повел гарцующего Маркиза кругом по арене, собирая овации и цветы со всех трибун. Товарищи по кадрили тоже принялись чествовать своего шефа восторгами и похвалами. Серж Матвиенко, хоть и не отличался высоким ростом, однако ж столь приязненно хлопнул тяжелой ладонью по спине, что Арсений крякнул. — Ну и бонвиан же ты, дамы до сих пор глаз не сводят! — восхитился приятель. — Да обернись, обернись, вон та, рыжая, сейчас за перила вывалится! Ай, хороша! Дарить несуществующие надежды неведомой рыжей поклоннице Арсений не намеревался и оборачиваться не стал. Да ему и не позволили бы: на плечи продолжали сыпаться дружеские похлопывания и тумаки, которые в любой другой ситуации были бы немыслимы по отношению к светлейшему князю и генералу-фельдмаршалу, но карусель братал и уравнивал все чины меж собой. Единственным, кто не подошел поздравить Арсения с блестящим завершением курса, был Антон. Он держался в стороне, поправлял на Маруське золотисто-алую сбрую и только бросал на Арсения короткие взгляды, перекрываемые чужими ненужными радостными улыбками, истолковать которые за дальностью у него не выходило. Вот и хорошо, сказал он себе, вот и замечательно. Пусть и впредь придерживается такого поведения. Только нутро отчего-то все равно разнылось, будто кошка по весне. Новая четверка кавалеров на арене уже завершала выступление, ей на смену пришла другая, третья, и чем ниже становился темп соревнования, тем больше участников одновременно выходило на арену. Не все пики теперь переламывались, не все стрелы достигали цели, и многие зрители откровенно начинали скучать. Арсений бы тоже давно покинул амфитеатр и направился сразу в Летний дворец, где должны были состояться объявление и награждение победителей, но сделать это ему не позволяли, во-первых, необходимость совершить церемониальный круг по амфитеатру вместе со всеми кадрилями по завершении действа, а во-вторых, дружеское участие по отношению к тем участникам, что возвращались с арены в расстройстве чувств. Да и, чего душой кривить, хоть по части результативности выступления Антона Арсений больших надежд не питал, все же возможность поглядеть на него со стороны в нарядном римском уборе согревала душу. Поэтому, когда тот наконец вышел в центр арены вместе с еще одиннадцатью участниками, трибуны уже встречали вяло, а Арсений, напротив, весь извелся и чуть ли не дрожал от переживаний. Для двенадцати всадников амфитеатр уже не казался столь обширным; крупы лошадей теснили друг друга в ожидании сигнала о начале ристаний. С противоположной от Антона стороны Арсений разглядел Абрамова в костюме славянской кадрили — видать, юношеская мечта о службе мушкетером до сих пор мучила его честолюбивые устремления и вынуждала искать участия в такого рода зрелищах. В отличие от безобидной, в сущности, княгини Мягковой к ее клеврету Арсений так и не подобрел, поэтому желать Абрамову легкого прохождения курса не собирался. Тем более что ему и так было, за кого волноваться. Труба ближе к завершению каруселя тоже будто подустала и в очередной раз прозвучала уже не столь торжественно. Маруся начал скачку с правой ноги, как и положено, и Арсений выдохнул, с удовлетворением и даже нежной гордостью наблюдая за тем, как конь не сбивается с шага, а всадник сохраняет в седле выправку — искусство управления лошадьми тоже отдельно оценивалось судьями. Антон начал курс с обезглавливания чучела, с чем справился без видимых усилий, еще и успев эффектно разрубить взлетевшую в воздух голову напополам. В каруселе с новой стороны открывались преимущества его высокого роста — размах рук позволил с легкостью сорвать шпагой треуголку с пьедестала, и два кавалера, двигающиеся тем же курсом, стали заметно отставать от него. Антон на скаку принял копье от оруженосца и уже начал заносить назад руку для броска — чересчур рано, как даже издалека сумел оценить Арсений. Бросок действительно вышел слабоватым, но все же задел нижнюю окружность кольца, и то, поколебавшись, слетело с планки. Внутри Арсения вновь вспыхнул азарт — кажется, Антон имел все шансы если не заслужить призы, то по крайней мере удостоиться особого внимания и похвалы от достопочтенной публики. Маруся перешел на галоп, разгоняясь перед четвертыми воротами, и Антон удобнее перехватил древко другого копья, но, кажется, урок усвоил и больше не торопился, а выжидал подходящий момент. — Давай, давай, — забормотал Арсений себе под нос, не отрывая взгляда от тонкой фигуры в седле. Антон достиг нужной точки, древко качнулось над его плечом, и тут вдруг случилось то, что ни один карусель при Екатерине Алексеевне доселе не видывал. Арсений даже не сразу понял, что произошло. Маруся резко дернул мордой, и с губ его сорвалось короткое хриплое ржание — не ликующее, а скорее злое и обиженное. Передняя нога коня подломилась на следующем шаге, и он конвульсивно вскинул копыта, вставая на дыбы. Всадник выронил копье и схватил поводья обеими руками, пытаясь совладать с вышедшим из-под управы животным, но движение уже утратило всякую сопряженность. Вокруг них взметнулось облако сухой пыли, затрудняя понимание происходящего для окружающих. Маруся, казалось, из последних сил сделал еще два рваных рывка вперед — копыта только беспомощно заскользили по утоптанному полю, и гигантскую белую фигуру поволокло вперед и вниз. Высвободить ногу из стремени Антон не успел. Передние ноги лошади подломились, и с тяжелым глухим звуком, от которого у Арсения что-то съежилось внутри, грудь ударилась о землю. Задние копыта еще боролись с невидимым препятствием, но когда Маруся попытался приподняться, лишь еще больше усугубил ситуацию и завалился набок, увлекая Антона вместе с собой. Несколько испуганных женских возгласов прозвучали над амфитеатром одновременно с прерывистым сигналом трубы, останавливающим соревнование, но Арсений, не помня себя, еще раньше объявления паузы бросился вперед, расталкивая всех вокруг, и, кажется, опрокинул кого-то наземь, только времени оборачиваться и извиняться не было. Одним прыжком он перелетел через барьер, преграждающий выезд на арену, и чуть было не угодил под копыта коня участника из индийской кадрили — в последний момент бог отвел. Как добежал до места, где на земле лежал придавленный тяжелым вздрагивающим телом коня Антон, Арсений не запомнил. С ним вообще случилось нечто странное, застилающее не только память, но и рассудок, потому что ему вдруг показалось, что склонившиеся над Антоном кавалеры из других кадрилей, которые первыми успели до него добраться, желают тому зла. — А ну прочь! — взревел Арсений, прорываясь сквозь густое облако пыли, и в сердцах толкнул человека, чьего лица даже не разглядел. От плотного запаха лошадиного пота, висевшего над ареной, слезились глаза. Маруся вздрагивал, бился, превращаясь в бело-ало-золотое марево, пытался перевернуться, но из передней правой ноги торчала стрела, не позволяя на нее опереться. Налившийся кровью влажный карий глаз испуганно и умоляюще смотрел прямо на Арсения. — Полно, полно, родимый, успокойся, — совладав с собой, зашептал он и ласково провел дрожащей рукой по взмыленной шее. На бледное, искаженное болью лицо Антона он пока старался не смотреть, прекрасно осознавая, что для того, чтобы помочь всаднику выбраться, сначала нужно было успокоить панику у животного. — Не шали, лежи смирно… Сейчас мы тебе поможем, голубчик, — и не отводя взгляда от морды, краем рта вполголоса приказал растерянно остановившемуся рядом оруженосцу Антона: — Освободи пока ногу из стремени. Как только Маруся перестал так истово биться, еще несколько пар рук помогли ему перевернуться на грудь и выпрямить задние ноги. Едва туловище, придавливающее Антона к земле, приподнялось достаточно, Арсений подхватил его подмышки и выволок из-под конской туши. — Антон, — позвал он и осторожно стащил с головы лежачего шлем с плюмажем; по вздыбленной ударами копыт полусырой земле рассыпались длинные русые волосы — волнистые от природы, а не папильоток. От этого несуразного вида — прекрасное на безобразном — Арсению сдавило горло, но он попытался взять себя в руки. — Где болит? — Я… — Антон хотел ответить, но не справился: дыхание вырывалось из груди с хрипом. — Не могу… Дух… вышибло… Он попробовал было подняться, но от первого же движения охнул, и кровь окончательно отлила от его губ. — Не нужно, не нужно, лежите, молю! — от ужаса Арсений сам едва говорил связно. Пальцы потянулись было к фибуле, скреплявшей ворот плаща на груди, но страх причинить еще большую боль сковал мышцы. Он не мог, не мог умереть так глупо, так бессмысленно! Он был молод и весел, у него были красивые руки и доброе сердце, он мог стать царским фаворитом и перевернуть судьбу целого государства или даже всей Европы! Он заставил Арсения усомниться во всех его представлениях о том, как устроена и для чего нужна жизнь, он не заслуживал такой кончины — из-за дурацкого недоразумения, случайно угодившей не туда стрелы!.. Внезапная догадка вдруг поразила Арсения. А была ли стрела выпущена случайно? Или оказалась так же предумышленна, как и выстрел на охоте и падение «небес» во время спектакля? А что если все эти досадные недоразумения были подстроены на самом деле для того, чтобы погубить Антона, а не Арсения, как он все это время предполагал? Но зачем Фаусту было трогать Антона? Да и как он мог выстрелить в лошадь — Арсений видел его лицо среди зрителей, но на арену тот не выходил. Или же это вовсе не Фауст стоял за происходящим?.. Чужие руки потянулись к Антону, и Арсений по-волчьи зарычал, оберегая его от неприятелей. — Ваша светлость, освободите место для осмотра раненого, — сердито проронил кто-то. — Арсений, Арсений. Да дай лекарям подойти, черт тебя подери! — на плечо легла тяжелая рука, а знакомый голос немного отрезвил. Арсений позволил поднять себя на ноги и уступить место подле Антона. Его лежащее навзничь тело скрылось за чужими склонившимися спинами, и новый взрыв тревоги внутри толкнул было Арсения вперед, но та же рука опять удержала на месте. — Да стой же ты, окаянный! Мне что, по морде тебя лупить при всем честном народе, чтобы ты в себя пришел?! Арсений помотал головой, будто одурманенный, и наконец уставился в хмурое лицо Сержа, прозревая. — Это лейб-медики явились по приказу ее величества, — пояснил тот. — Не лезь под руку, а то только навредишь. Губы Сержа еще раз дрогнули, пока глаза настороженно изучали лицо Арсения, словно он хотел еще что-то произнести (или спросить?), но в конце все же передумал. Медицинский консилиум длился недолго: почти тотчас же велели подать носилки, и Антона, тихо подвывающего сквозь зубы, переложили на них набок, чтобы облегчить стесненное дыхание. — Что с ним? — Арсений невежливо дернул подвернувшийся рукав знакомого врача. — Он выздоровеет? — Грудная клетка продавлена, — скупо изрек тот, высвобождаясь из хватки. — Дальнейший осмотр подтвердит, сломаны ли ребра и, если да, не проколото ли легкое. — Арсений Сергеевич, — позвал тем временем Антон; хрип исказил его тембр до неузнаваемости. — Ваша светлость… — Тише, Антон, тише, — забормотал он, внутренне умирая от сочувствия. — Не тратьте силы на имена и титулы. Антон упрямо помотал головой. — Маруська… Молю, не дайте им его пристрелить. Он ни в чем не виноват. — Я позабочусь о вашем коне, — закивал Арсений, — будьте спокойны. Пекитесь лучше о собственном здравии. — Да благословит вас Господь, — выдохнул тот и уже больше рта не раскрывал, смежив веки и болезненно вздрагивая, когда его подняли с земли. Арсений продолжал держать край носилок до тех пор, пока их не поднесли к карете и лекари не зашипели на него, прогоняя прочь. Колеса вскоре заскрипели по булыжной мостовой, и Арсений, провожая их взглядом, непроизвольно морщился при виде того, как коляска содрогалась на каждом ухабе. В амфитеатре его вновь подхватил под локоть расторопный Серж. — Повезло жеребчику, конюх сказал, что стрела косточку не задела, — Арсений машинально мотнул головой, соглашаясь: да, повезло. — Авось еще побегает. Тут это, Арсений Сергеевич, дело какое. Взгляни-ка. Пребывая мыслями совсем в ином месте, он не сразу сообразил, чего Серж от него хотел. Но когда перевел растерянный взгляд на измазанный кровью обломок стрелы в его руках, встрепенулся и внимательно сузил глаза. Древко заканчивалось белым оперением славянской кадрили.