Rules of the game

Тишина в особняке была нарушена непривычной суетой. Господин Чон вернулся. Его прибытие ощущалось, как перемена атмосферного давления: слуги засуетились, воздух наполнился напряженным ожиданием. Джисон, как и все, был вызван в холл для формального представления. Господин Чон оказался именно таким, каким его описывала миссис Ким: мужчина лет пятидесяти, с безупречной осанкой, седыми висками и лицом, высеченным из гранита. Но когда его взгляд упал на Джисона, в его глазах промелькнуло что-то неожиданное — не просто оценка слуги, а теплое, почти отеческое любопытство. — А это наш новый сотрудник? Джисон? — его голос был низким и бархатистым, лишенным той ледяной остроты, которая была у его сына. Он подошел и, к изумлению всех, положил тяжелую, но не грубую руку Джисону на плечо. — Рад, что ты влился в коллектив. Миссис Ким отзывается о твоей работе исключительно хорошо. Надеюсь, тебе у нас комфортно? Это простое, человеческое внимание после месяцев унизительной близости с Минхо и холодной отстраненности миссис Ким было таким шокирующим, что Джисон едва сумел пробормотать: «Да, господин Чон. Благодарю вас». — Отлично, — хозяин дома мягко улыбнулся и потрепал его по плечу, прежде чем отойти. — Продолжай в том же духе. На следующее утро порядки изменились. Через миссис Ким господин Чон отдал распоряжение: «Моему сыну требуется персональный слуга на полный день. Его капризы отнимают слишком много времени у основного штата. Назначьте кого-нибудь молодого и исполнительного». Выбор пал на нового парня — Кихёна, недавно принятого в садовники, но показавшегося миссис Ким расторопным. Ему выдали форму и отправили на второй этаж, в покои Минхо. Джисон, узнав об этом, ощутил странное, щемящее облегчение, смешанное с… тревогой? Он пытался убедить себя, что это свобода. Что кошмар закончился. Но в глубине души что-то холодное и цепкое сжималось в комок. Его «свобода» продлилась менее суток. Вечером, когда он пытался читать в своей комнате, дверь распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся и смертельно бледный Кихён. — Он… господин Минхо требует тебя. Немедленно, — парень говорил прерывисто, его глаза были полны недоумения и страха. — Скажи, что это я, Кихён, пришел… Он… он сказал, чтобы я проваливал и что если через пять минут не увидит тебя, то вышвырнет нас обоих вслед за моими вещами, которые уже летят с балкона. Сердце Джисона упало. Он молча встал и пошел знакомой дорогой. Каждая ступенька лестницы отдавалась в висках тяжелым стуком. Дверь в комнату Минхо была приоткрыта. Внутри царил хаос: на полу валялась разбитая ваза, книги сметены со стола. Минхо стоял у окна, спиной к двери, его плечи были напряжены до дрожи. Услышав шаги, он резко обернулся. Его лицо было искажено не злобой, а чем-то более raw, более опасным — животной, неконтролируемой яростью, смешанной с чем-то, что очень походило на панику. Увидев Джисона, он стремительно преодолел расстояние между ними и схватил его за лицо, впиваясь пальцами в скулы. — Где ты был?! — его голос сорвался на хриплый шепот, полный неподдельного, обжигающего непонимания. — Почему не приходил? Почему этот… идиот (он выплюнул слово с таким презрением, что Джисон внутренне содрогнулся за Кихёна) топал тут, вместо тебя? Он не знает, как подать чай! Он дышит слишком громко! Он отпустил его лицо, но не отступил. Его взгляд бешено метался по лицу Джисона, ища ответа. — Ваш отец… прислал его, — тихо сказал Джисон, не в силах выдержать этот взгляд. — Отец?! — Минхо фыркнул, и в этом звуке была вся его ярость на мир правил и условностей, который тот олицетворял. — Отец не имеет к этому никакого отношения! Ты — мое! Моя вещь! Моя… — он запнулся, не находя нужного слова, и это, кажется, разозлило его еще больше. Он резко развернулся, схватил Джисона за руку и почти потащил к кровати. Сел на край, и, не отпуская его запястья, резким движением поставил его перед собой, заставив перекинуть ногу и сесть к нему лицом на колени, на бедра. Это была их привычная поза, но сейчас в ней не было ни игры, ни наслаждения — только жгучая, требовательная необходимость. — Слушай меня, — прошептал Минхо, уже более сдержанно, но с той же стальной интонацией. Его руки обхватили Джисона за талию, прижимая, но теперь это был не жест обладания, а скорее… проверка на целостность. — Никто. Никто, ты слышишь? Ни отец, ни миссис Ким, ни какой-то жалкий садовник, не имеют права распоряжаться тобой. Ты служишь только мне. Если ты увидишь или услышишь, что кто-то говорит о том, чтобы приставить кого-то ко мне — у тебя есть полное право выгнать этого человека. Сообщить, что только ты можешь служить мне. Потому что это правда. Он говорил это с фанатичной убежденностью, гладя Джисона по спине, по бедрам, как будто успокаивая и себя, и его. Пальцы впивались в ткань, цеплялись за нее. — Только твои руки. Только твое присутствие. Только тебя я хочу. Только тебя я… — он снова замолчал, не решаясь договаривать. Вместо этого он притянул Джисона к себе, прижал лицо к его шее и просто дышал, глубоко и неровно, как человек, только что избежавший катастрофы. — Не исчезай. Больше никогда не исчезай. Я не могу… я не выношу этих идиотов вокруг. В этой фразе не было признания в любви. Было что-то более темное и искреннее: зависимость. Абсолютная, собственническая, деструктивная потребность. Минхо, сам того не понимая, только что ясно дал понять: Джисон для него — не просто игрушка. Он стал кислородом в отравленной атмосфере его жизни. И мысль о том, что этот кислород могут отобрать или заменить каким-то суррогатом, свела его с ума. И Джисон, сидя в его цепких объятиях, чувствовал, как последняя иллюзия свободы тает, сменяясь новым, еще более прочным видом заточения. Он был нужен. Отчаянно, иррационально нужен. И в мире Минхо это, возможно, было страшнее, чем простая ненависть. Потому что из такой нужды не отпускают. Никогда.

***

Дни после инцидента с Кихёном приобрели новое, странное качество. Минхо не отпускал Джисона от себя почти ни на шаг. Он требовал его присутствия не только для «сеансов» в темноте, но и днем: чтобы подавал кофе, пока тот работал за ноутбуком, чтобы просто сидел в кресле в его комнате, пока Минхо читал. Это была тирания, но тирания, обернутая в бархат тревожной привязанности. Однажды Джисон разбирал в гардеробной Минхо свежую партию рубашек, привезенных из бутика. Он молча раскладывал их по полкам, вдыхая запах дорогого хлопка и кедра, когда почувствовал, как за его спиной остановились. Не оборачиваясь, он продолжил работу. Пальцы Минхо легли ему на талию, ладони развернули его. Минхо смотрел на него тем же изучающим, жаждущим взглядом. — Ты здесь, — констатировал он, как будто все еще проверял факт. — Я здесь, — тихо ответил Джисон, опуская глаза. Минхо наклонился и поцеловал его. Это был не стремительный захват, а медленный, глубокий, вопрошающий поцелуй. И что-то внутри Джисона, уставшее от вечного оцепенения, дрогнуло. Он не ответил страстью, но его губы разомкнулись, позволив поцелую углубиться, а веки дрогнули, когда он на мгновение забылся в этой близости. Это было почти незаметное движение, но для Минхо, вычитывающего в нем каждую микрореакцию, оно прозвучало как гром. Он отстранился, держа Джисона за подбородок. В его глазах вспыхнуло не торжество, а что-то похожее на шок, на прозрение. Потом его губы растянулись в медленной, заговорщицкой улыбке, которая не предвещала ничего хорошего, но заставляла сердце биться чаще. Не отпуская взгляда, Минхо сделал шаг назад, потянув Джисона за руку. Еще шаг. Он вел его спиной к большой кровати, утопающей в полумраке спальни, не сводя с него глаз, словно гипнотизируя. Улыбка не сходила с его лица — это была улыбка охотника, уверенного, что добыча уже у него в лапах, но решившего немного поиграть. Дойдя до края кровати, он нашел на тумбочке пульт, не глядя нажал кнопку. Основной свет погас, погрузив комнату в темноту. Но не в полную. Вдоль потолка, подзера карнизов и в нишах стен загорелись приглушенные фиолетовые светодиоды. Комната превратилась в сюрреалистичную, интимную пещеру, где черты лиц стали резче, а тени — длиннее и таинственнее. В этом призрачном фиолетовом сиянии Минхо выглядел еще более нереальным и опасным. Его улыбка казалась теперь загадочной, а глаза — бездонными. — В пятницу, — начал он, его голос в полумраке звучал иначе, тише, но оттого еще весомее, — у отца корпоратив. — Он медленно притянул Джисона к себе, заставляя сделать последний шаг, чтобы их тела соприкоснулись. — Мне «великодушно разрешили» привести девушку. Чтобы показать, какой я… нормальный наследник. Его руки скользнули под футболку Джисона, ладони легли на горячую кожу спины. — Как ты думаешь, мне интересно унаследовать его империю скуки? — продолжил он, уже шепотом, приближая губы к его уху. — Жениться на правильной невесте? Петь в его золотой клетке? Он откинулся, чтобы увидеть его лицо в фиолетовом свете, и его выражение стало серьезным, почти суровым. — Я иду не с девушкой. Я иду с тобой. Джисон замер, не в силах вымолвить ни слова от нелепости и ужаса этой идеи. Но Минхо не дал ему опомниться. Он мягко, но настойчиво толкнул его назад, на край кровати, заставив сесть, а сам встал перед ним на колени на мягком ковре, оказавшись между его ног. — Ты будешь со мной, — повторил он, его руки уже расстегивали пуговицы на шортах Джисона. — Не как слуга. Ты будешь моим заявлением. Моим… выбором. В его словах сквозила не только власть, но и какой-то странный, искаженный романтизм этого бунта. Он наклонился и приложил губы к животу Джисона, оставляя горячий поцелуй чуть ниже пупка, а его пальцы тем временем отодвигали ткань. Джисон закинул голову назад, упираясь руками в покрывало. Фиолетовый свет плясал у него перед закрытыми веками. Он чувствовал и прикосновения, и чудовищный вес принятого за него решения. Он был разменной монетой, оружием, трофеем — всем, кроме человека. И в этом полумраке, под жгучими ласками Минхо, границы между болью, страхом, стыдом и тем запретным откликом, который он уже не мог полностью отрицать, снова начали расплываться. Минхо не спешил. Он, казалось, наслаждался самим процессом — своей властью, реакциями тела под его руками и губами, самим фактом, что этот человек здесь, в его комнате, в его постели, и завтра на него наденут дорогой костюм, чтобы вывести в свет как его собственную дерзкую декларацию. И когда он, наконец, поднялся, чтобы сбросить собственную одежду и присоединиться к Джисону на кровати, фиолетовый свет озарил его лицо — сосредоточенное, одержимое и абсолютно уверенное в своем праве на все, что он делал, и на того, кто лежал перед ним. Война с миром отца начиналась здесь, в этой интимной тьме, и первой жертвой, как всегда, был Джисон. Но теперь ему была отведена новая, парадоксальная роль — быть и жертвой, и знаменем. Фиолетовый свет выхватывал каждую деталь, превращая происходящее в высеченную из темноты и страсти скульптуру. Минхо двигался с методичной, почти хирургической жестокостью, зная уже каждую точку, каждую реакцию тела под ним. Он пожирал взглядом лицо Джисона, искаженное борьбой между омерзением и нарастающим, чудовищным физическим напряжением. Джисон чувствовал, как знакомое, предательское тепло сгущается внизу живота, набирая силу с каждым толчком. Он пытался бороться, отвлекаться, но Минхо был безжалостен. Он изменил угол, углубил проникновение, одной рукой прижимая бедро Джисона к постели, а другой — крепко обхватив его член, синхронизируя движения. Это было слишком. Контроль стал ускользать. — Нет... — прохрипел Джисон, больше умоляя, чем протестуя, чувствуя, как его тело сжимается в предвкушении неизбежного. — Нет? — Минхо приподнял бровь, его губы растянулись в жестокой, понимающей улыбке. Он видел. Чувствовал. — По-моему, твое тело говорит «да». Оно умоляет. И он продолжал. Целенаправленно, мощно, доводя его до самого края. Джисон закинул голову, его пальцы впились в простыни, всё внутри сжалось в тугой, невыносимый комок наслаждения-мучения. Он был на пороге. Буквально на грани. В глазах потемнело, низ живота пронзила острая, сладкая спазма. И в этот миг Минхо остановился. Резко. Полностью. Замер внутри него, лишь слегка пульсируя, и ослабил хватку на его члене, сменив ее на легкие, дразнящие касания. Ощущение было невыносимым. Ломающим. Как падение в пустоту с самой вершины. Из горла Джисона вырвался сдавленный, почти животный звук — не стон, а что-то между хрипом и скулением. Его тело вздрогнуло в бессильной судороге, тщетно пытаясь завершить начатое, найти хоть какое-то трение, хоть какое-то облегчение. — Пожалуйста... — слово сорвалось с его губ само, тихое, разбитое, унизительное до слез. Минхо медленно, мучительно медленно, начал двигаться снова. Всего на сантиметр. Потом еще. Не давая полноты, лишь дразня, растягивая муку. — Кто я для тебя? — спросил он, впиваясь взглядом в его искаженное лицо. — Господин...хозяин — выдохнул Джисон, не думая, просто чтобы получить то, что ему было нужно. — Чей ты? — Твой! Я твой! Просто, пожалуйста... Удовлетворение, промелькнувшее на лице Минхо, было абсолютным. Он наклонился и прижался губами к его уху. — Хорошо, — прошептал он. — Раз ты мой... получишь то, что заслуживаешь. Только когда Минхо почувствовал, что сам уже не в силах сдерживаться, когда его собственные движения стали резкими и неуправляемыми, он, наконец, сжал руку на члене Джисона в последний раз, в нужном ритме, и позволил волне нахлынуть на них обоих одновременно. Катарсис Джисона был таким жестоким, таким всепоглощающим, что в нем не было ничего, кроме боли и облегчения, смешанных воедино. Он кончил с тихим, сдавленным криком, в котором тонули все остальные чувства. Когда агония наслаждения отступила, оставив после себя дрожь и пустоту, Джисон лежал, уставившись в фиолетовый потолок, чувствуя, как слезы тихо текут по вискам и растворяются в волосах. Он не просто был использован. Он был сломлен на самом примитивном, животном уровне. Минхо не просто взял его тело. Он взял под контроль самый базовый инстинкт, сделал его своей игрушкой. Минхо же, тяжело дыша, прижимал его к себе, и в его объятии, несмотря на усталость, была все та же железная, неоспоримая собственность. Он выиграл не просто схватку. Он выиграл битву за саму суть физического отклика Джисона. И отныне он знал, что может довести его до чего угодно. И оставить ни с чем. Это была самая полная из всех возможных побед.