Rules of the game

Вечер пятницы навис над особняком неестественным, праздничным напряжением. Джисон стоял перед узким зеркалом в своей комнате, поправляя белоснежный пиджак, присланный утром. Костюм сидел безупречно, подчеркивая линию плеч и талии, ткань была тяжелой, дорогой, чуждой. Он чувствовал себя переодетым на чужой карнавал. В зеркале за его спиной появилось отражение в черном. Минхо замер в дверях, окидывая его долгим, оценивающим взглядом, в котором смешались одержимость художника и торжество собственника. Он вошел без стука и подошел так близко, что их отражения почти слились. — Нравится? — его руки легли на тонкую талию Джисона поверх ткани, пальцы слегка сжали, проверяя посадку. — Это слишком дорого, — тихо ответил Джисон, глядя в зеркало на их соединенные силуэты — светлый и темный. — Дороже тебя ничего нет, — так же тихо, почти шепотом, парировал Минхо, и его губы почти коснулись уха Джисона. Тот резко обернулся, чтобы увидеть его лицо. Минхо смотрел на него без тени насмешки, с какой-то странной, почти болезненной серьезностью. Но, поймав этот взгляд, тут же улыбнулся, отступая на шаг, и махнул рукой: — Не принимай всерьез. Идем, мы опаздываем. Джисон опустил глаза, чувствуя, как щеки горят от двусмысленности этой фразы, и молча обошел его, выходя в коридор. Зал ресторана, где проходил корпоратив, был царством сдержанной роскоши и приглушенных разговоров. Появление Минхо с Джисоном вызвало волну почти осязаемого удивления. Взгляды — любопытные, оценивающие, осуждающие — скользили по белоснежному костюму и лицу, не принадлежавшему к их кругу. Господин Чон, заметив сына в обществе слуги, на мгновение замер, бокал в его руке едва заметно дрогнул. Затем он сделал глоток, и на его лицо вернулось привычное, вежливо-отстраненное выражение. Позже, отвечая на чей-то тихий вопрос, он развел руками с легкой, снисходительной улыбкой: «Сын у меня… своеобразный. Ни с кем не дружил. Если ему нравится общаться с этим юношей, пусть общается. Лишь бы был счастлив». Но в его глазах, брошенных на пару, читалось напряженное недоумение. Ради приличия, когда официант предложил аперитив, Джисон взял бокал. Он сделал крошечный, почти символический глоток сухого вина. Этого оказалось достаточно. Через двадцать минут он уже стоял в уборной для персонала, склонившись над раковиной. Его колотил сухой кашель, кожа горела, по телу расползались красные, зудящие пятна. Дверь резко открылась и тут же захлопнулась. В отражении в зеркале он увидел Минхо, его лицо было искажено не гневом, а какой-то дикой тревогой. — Что с тобой? — он был рядом за два шага. — Аллергия. На алкоголь, — выдавил Джисон, отворачиваясь, чтобы скрыть краснеющее лицо. Ему было стыдно, нелепо и страшно. — Не смотри. Но Минхо не слушал. Он грубо развернул его к себе, изучая пятна на шее, учащенное дыхание. — Сильная? Есть таблетки? — Да… Взял. Знаю, что придется пить, — Джисон показал на маленькую сумочку, пристегнутую к ремню. Его голос хрипел. Минхо быстро нашел в ней блистер, вытряхнул одну таблетку на ладонь. — Открой рот. Джисон послушно открыл. Пальцы Минхо, теплые и немного нервные, положили таблетку ему на язык. Затем он схватил маленькую бутылку воды, стоявшую у раковины, открутил крышку и поднес к его губам. — Пей. Джисон сделал несколько глотков, сглотнув лекарство. Минхо тут же вцепился ему в плечи, потряхивая, будто пытаясь встряхнуть здоровье. — Ну что? Нормально? — Не тряси, — слабо отмахнулся Джисон. — Она за секунду не подействует. Он провел рукой по лицу, чувствуя накатывающую волну слабости. — Мне нужно в особняк. После этой таблетки всегда… сильно клонит в сон. — Нет, — коротко отрезал Минхо. — Поедем вместе. Позже. — Я усну тогда, — голос Джисона сорвался, в нем впервые за вечер прозвучало настоящее раздражение. — Ничего. Значит, заночуем здесь. Джисон с изумлением поднял на него глаза. «Здесь»? В этом месте, где каждый квадратный метр пропитан чужими деньгами и вниманием? Минхо, поймав этот взгляд, улыбнулся. Это была не насмешливая, а какая-то странная, почти нежная улыбка. — Дурашка, — мягко сказал он. И прежде чем Джисон успел что-то ответить, Минхо приподнял его подбородок и поцеловал. Нежно, но властно, запечатывая свое решение. Джисон, оглушенный слабостью, неожиданностью и этим нелепым ласковым словом, инстинктивно положил руки ему на грудь, а потом, словно ища опоры, обвил его за плечи, позволив поцелую углубиться. Когда они разомкнулись, дыхание у обоих сбилось. Минхо вытер большим пальцем влагу с его нижней губы, его взгляд стал темным и сосредоточенным. — Держись еще немного. Потом отдохнешь. Я прослежу. Он поправил на шее Джисона воротник, который немного съехал, взял его за руку и повел обратно в зал, в поле зрения удивленных гостей и не до конца понимающего отца. Джисон шел за ним, чувствуя, как сонливость накрывает его мягкой, ватной волной, но цепочка на шее и тепло руки Минхо ощущались как единственные якоря в этом плывущем, чужом мире. Он больше не был просто слугой на этом празднике. Он был проблемой, тайной, собственностью, за которой следили с болезненной, пугающей тщательностью. И засыпать в такой компании было страшнее, чем бодрствовать.

***

Возвращение в особняк прошло в полубреду. Джисон, укутанный в дорогой плед с логотипом ресторана, почти не помнил, как их усадили в машину. Аллергическая реакция отступила, сменившись тяжелой, непреодолимой сонливостью от таблетки. Он клевал носом на сиденье рядом с Минхо, его голова бессознательно искала опору и в конце концов нашла ее на твердом плече в черном пиджаке. Минхо замер. Он не оттолкнул, не сделал саркастичного замечания. Он просто сидел неподвижно, глядя в темное стекло, чувствуя, как вес головы Джисона и его ровное, сонное дыхание становятся самыми громкими ощущениями в мире. В особняке Минхо не стал звать миссис Ким. Он сам помог Джисону выбраться из машины и, почти неся его, довел до своей комнаты на втором этаже. В просторной, полутемной спальне Минхо осторожно усадил Джисона на край кровати. Тот сидел, покачиваясь, с полузакрытыми глазами. Вместо того чтобы ждать помощи, Джисон, словно на автомате, начал расстегивать свою белую рубашку. Движения были неуклюжими, медленными, но совершенно добровольными. Минхо застыл, наблюдая. За все время их извращенной близости Джисон никогда не раздевался перед ним по собственной воле. Это всегда было действием Минхо — грубым, властным или насмешливым. Увидев, как пуговицы выскальзывают из сонных пальцев, Минхо тихо выдохнул: «Дай я». Он опустился перед ним на колени и закончил расстегивать рубашку, затем помог стянуть ее с плеч. Потом его пальцы нашли пряжку ремня, расстегнули ее, помогли снять брюки. Во всем этом не было привычной похоти, только какая-то странная, сосредоточенная бережность. Когда Джисон остался в одних боксерах, он вдруг, с тихим стоном усталости, встал и, шатаясь, повернулся, чтобы положить смятую одежду на ближайший стул. И тогда Минхо увидел это. На гладкой коже спины, прямо под основанием шеи, красовалось тату. Небольшое, изящное, но с четкими линиями — стилизованное изображение летящей птицы с полураскрытыми крыльями, будто застывшей в момент отрыва от земли. Оно было красивым, личным, скрытым от чужих глаз. Частью Джисона, о которой Минхо не знал. Дыхание Минхо застряло в горле. Не думая, движимый импульсом, который был сильнее расчетов и контроля, он подошел вплотную и прикоснулся губами к кончику крыла. Потом поцеловал еще раз, ниже, вдоль линии спины, ведущей к позвоночнику. Его прикосновения были легкими, почти благоговейными, полными какого-то жадного открытия. Джисон вздрогнул и медленно обернулся. Его глаза были мутными от сонливости, но в них читалось недоумение. — Что ты делаешь? — его голос был хриплым от усталости. — Ничего, — тихо ответил Минхо, не отрывая от него взгляда. Его руки легли на голые бока Джисона. — Просто… красиво. И он поцеловал его. Медленно, глубоко, но без привычной агрессии. Это был поцелуй, рожденный не желанием владеть, а неожиданным удивлением, моментом подлинной близости к чему-то скрытому. Джисон ответил на поцелуй, его руки бессильно легли на плечи Минхо, но через мгновение он оторвался и, уткнувшись лбом ему в грудь, пробормотал: — Спать… пожалуйста, просто спать… «Пожалуйста». Это слово, вырванное сонной слабостью, прозвучало как самая сильная команда. Минхо кивнул, хотя Джисон этого не видел. Он осторожно уложил его под одеяло, погасил свет, оставив только ночник. Потом, постояв секунду, начал раздеваться и сам. В пиджаке, рубашке и брюках, вправду, было неудобно. Он сбросил их на тот же стул, оставшись в темных боксерах, и лег рядом под одеяло, повернувшись на бок лицом к Джисону. Тот уже почти спал, но, почувствовав движение и тепло рядом, снова потянулся к нему, устроившись так, чтобы его спина с татуировкой птицы была прижата к груди Минхо. Минхо не стал отстраняться. Он осторожно обвил его рукой, ладонь легла на плоский живот Джисона, и так они замерли. В эту ночь в особняке господина Чона не было ни власти, ни подчинения, ни жестокой игры. Была только тишина, тепло двух тел, непривычная нежность в темноте и маленькая летящая птица на коже того, кто, казалось, был обречен никогда не взлететь. А Минхо, прижимая его к себе, впервые за долгое время чувствовал не пустую победу, а странное, тревожное спокойствие, граничащее с чем-то таким, чего он боялся назвать даже в своих мыслях.

***

Недели превратились в странный, сюрреалистичный ритуал. После той ночи в фиолетовом свете и корпоратива что-то сдвинулось. Минхо стал не только требовательным, но и почти… щедрым в своей одержимости. Он не выпускал Джисона из поля зрения, а тайные встречи в библиотеке сменились почти легальным присутствием Джисона в его покоях в любое время. Однажды вечером, когда Джисон молча собирал разбросанные по комнате книги, Минхо подошел к нему сзади. Его руки обвили талию Джисона, а губы коснулись чувствительной кожи у основания шеи, заставив того вздрогнуть. — Не двигайся, — мягко приказал Минхо. В его пальцах что-то блеснуло. Холодок металла коснулся кожи, и легкий щелчок застежки прозвучал в тишине. Минхо отступил на шаг, чтобы оценить вид. На шее Джисона лежала тонкая, но явно дорогая платиновая цепочка с изящным, едва заметным подвеском в виде капли сапфира. Она была безупречной. Идеально подходила к тону его кожи. И от этого была отвратительна. — Что это? — тихо спросил Джисон, касаясь пальцами холодного камня. — Украшение, не видишь? — просто ответил Минхо, снова прижимаясь к нему сзади и целуя его в то же место поверх цепочки. — Чтобы все знали, кому ты служишь. Джисон почувствовал, как по спине побежали мурашки — не от удовольствия, а от леденящего предчувствия. Он молча снял цепочку, положил ее на ближайший столик и продолжил собирать книги. Минхо не сказал ни слова. Он лишь смотрел на его спину, и в его глазах мелькнула не злость, а озадаченность. На следующий день, когда Джисон пришел в его комнату, на той же тумбочке лежала новая вещь. Массивный, но изысканный браслет из черненого серебра с грубыми, но четкими гранями. Мужской, дерзкий. Опять же — безупречный вкус. — Попробуй это, — сказал Минхо, наблюдая за ним с другого конца комнаты. Джисон посмотрел на браслет, потом на него, и снова молча отказался, покачав головой. На третий день появились серьги. Небольшие, из белого золота, в форме стилизованных перьев. Драгоценные, летящие, красивые. Джисон даже взял одну в руки, почувствовав ее немой вес, прежде чем осторожно положить обратно в бархатную коробочку. Минхо наблюдал за этим молчаливым спектаклем несколько дней, и его терпению, наконец, пришел конец. Когда Джисон в очередной раз оставил нетронутой новую вещь — кольцо с темным опалом, — Минхо резко встал с кресла. — Что с ними не так? — его голос был резким, но в нем слышалось скорее раздраженное недоумение, чем гнев. — Они недостаточно дорогие? Не по вкусу? Говори! Джисон вздрогнул, но поднял на него глаза. — Они… безупречны, — тихо сказал он. — Тогда в чем дело? Почему отказываешься их носить? Джисон замолчал, его взгляд скользнул по бархатной коробочке.100% эти украшения от его бывших, или может даже жен? Кто знает этого лицемера? Не будет же он…стоп че? — Ты… покупаешь их? Каждый раз новое? Минхо нахмурился, как будто вопрос был идиотским. — Конечно, покупаю. Я что, по-твоему, достаю их из секретного сундука с трофеями? Мысль о том, что это могли быть подарки для бывших девушек, которые Минхо теперь столь же цинично передаряет ему, была на поверхности. Но признаться в этом вслух было слишком унизительно. — Я не понимаю, к чему это, — осторожно сказал Джисон вместо ответа. — К чему? — Минхо рассмеялся коротким, сухим смешком. — Чтобы украсить свою вещь! Чтобы на тебе было что-то мое! Чтобы ты носил то, что я выбрал! Это же очевидно! Его тон стал жестче. — Или тебя смущает, что я трачу на тебя деньги? Твоя ложная гордость протестует? Забудь. Деньги для этого и существуют. Чтобы покупать то, что хочется. А я хочу, чтобы ты это носил. Джисон смотрел на него, и в его голове пронеслось: «Твою мать… сколько же он денег на ветер пустил…» Каждая из этих безделушек стоила, наверное, больше, чем он зарабатывал за полгода. И все они лежали нетронутыми, отвергнутыми. Это было нерационально. Безумно. И в этом безумии крылся подвох. Не могло же все быть так просто — желанием «украсить свою вещь». Минхо ничего не делал просто так. В каждом его жесте был расчет, испытание, проверка границ. Что он проверял сейчас? Его покорность? Его вкус? Его готовность принять символ собственности так же безропотно, как он принимал все остальное? — Они… очень красивые, — снова повторил Джисон, почти извиняющимся тоном. — Особенно та первая цепочка… с капелькой. Но… — Но что? — Минхо прищурился. — Но я не могу их носить, — выдохнул Джисон. Это было не «не хочу». Это было «не могу». Как будто надеть это украшение означало принять что-то окончательное, поставить на себе печать, которая была страшнее любых синяков или поцелуев в темноте. Минхо замер, изучая его. Гнев сошел с его лица, сменившись той самой хищной, аналитической заинтересованностью, которая пугала больше всего. — Интересно, — произнес он наконец. — Значит, не в цене дело. И не во вкусе. А в чем-то другом. — Он подошел ближе и взял в руки коробочку с кольцом. — Ты боишься, что это какой-то подвох? Что я потом использую это против тебя? Или… — его взгляд стал пронзительным, — ты боишься, что тебе это понравится по-настоящему? Что ты захочешь это носить? И тогда это будет уже твое желание, а не мой приказ? Джисон не ответил. Он не знал ответа. Минхо, кажется, нащупал какую-то, болезненный нерв. Он улыбнулся — недобро, но с нескрываемым интересом. — Ладно, — сказал он, откладывая коробочку. — Не хочешь — не надо. Я просто буду покупать дальше. Рано или поздно появится то, от чего ты не сможешь отказаться. Или ты сам поймешь, что хочешь это надеть. И тогда Джисон, неожиданно даже для себя, сделал шаг вперед. — Стой. Минхо замер, не оборачиваясь. — Не покупай больше, — тихо, но четко сказал Джисон. Голос его не дрожал. В нем была просто усталость. Усталость от этой бессмысленной траты, от давления, от самого факта, что его отказ заставляет Минхо тратить немыслимые суммы впустую, как будто пытаясь заполнить какую-то бездонную пустоту. Минхо медленно обернулся. В его глазах не было торжества — только пристальный, изучающий взгляд. — Тогда будешь носить? Джисон молча кивнул, опустив глаза. Это не было капитуляцией в привычном смысле. Это было перемирие, заключенное от изнеможения. Признание, что сопротивление этой части его воли слишком энергозатратно и бессмысленно. Минхо не заставил себя ждать. Не спросив, какое именно украшение, он ушел и вернулся через минуту. В его пальцах блестела та самая первая цепочка — тонкая, платиновая, с холодной каплей сапфира. Та, что была безупречна. Та, от которой Джисон не мог найти изъяна, кроме самого факта ее происхождения. Он подошел вплотную. Его пальцы, теплые и удивительно ловкие, нашли застежку. Холодок металла снова коснулся кожи Джисона на шее, щелчок прозвучал тише, чем биение его собственного сердца. Минхо поправил цепочку, чтобы подвеск лежал точно в яремной выемке. Затем положил руки ему на плечи и мягко, но неуклонно развернул его к себе лицом. Их взгляды встретились. В глазах Минхо читалась не просто победа, а какое-то глубинное, мрачное удовлетворение, будто он наконец-то нашел недостающий кусок пазла. Он наклонился и поцеловал его. Не властно, не жадно, а как-то… утверждающе. Спокойно. Как ставят печать. И Джисон ответил. Не сопротивляясь, не отстраняясь. Его губы были мягкими и податливыми, и в этом простом ответе не было страсти, но было принятие. Признание факта. Да черт возьми, хорошо, он принадлежит ему. Но блять, Как же это…приятно? Когда они разомкнулись, Джисон стоял, опустив голову, его дыхание было чуть сбившимся, а взгляд уперся в темную ткань рубашки на плече Минхо. Он чувствовал холодок сапфира на коже, легкий, но постоянный, как обещание. — Все нормально? — спросил Минхо. Его голос был непривычно низким, без привычных острых ноток насмешки или приказа. Джисон кивнул, не поднимая глаз. Тогда Минхо наклонился еще раз и поцеловал его в лоб. Жест был настолько неожиданным, простым и лишенным какой-либо иронии, что Джисон невольно вздрогнул. Это был почти отеческий, защитный жест. И от этого было в тысячу раз страшнее. Джисон наконец поднял глаза и посмотрел на него. Минхо стоял так близко, его темные глаза были прикрыты полуопущенными веками, а на губах играла та самая знакомая, кривая усмешка. Но сейчас в ней не было злорадства. Была… уверенность. Тихая, всепоглощающая уверенность в том, что все идет именно так, как он задумал. Он ничего не сказал. Просто усмехнулся в ответ на его взгляд, легко провел пальцем по цепочке на его шее, как бы проверяя, все ли на месте, и развернулся, чтобы уйти. Его шаги были бесшумными, а фигура растворилась в полумраке комнаты так же быстро, как и появилась. Джисон остался один, прикасаясь пальцами к холодному камню на своей шее. Он не чувствовал себя победителем или проигравшим. Он чувствовал себя… отмеченным. Причастным к чему-то темному и необратимому. И этот простой металлический ободок с каплей сапфира вдруг показался ему тяжелее любых оков. Потому что это были оковы, на которые он согласился сам. И это меняло все.