Rules of the game

Несколько лет спустя. Тишину нового особняка — меньше помпезного, больше современного и уютного, купленного Минхо на свои деньги после окончательного разрыва с отцом, — прорезал резкий, требовательный окрик сверху: — Минхо! Голос был знакомым до боли, и в нем звучало не просто раздражение, а капризная власть, которую Минхо сам же и взрастил. Через несколько секунд в дверь спальни ворвался он сам, слегка запыхавшийся, в дорогих, но простых домашних брюках и мятой рубашке. На лице — не тревога, а привычное, готовое к действию внимание. — Что случилось? — спросил он, подходя к Джисону, который стоял посреди комнаты, держа в руках сложенную кофту ярко-желтого цвета. Джисон бросил кофту на кровать и указал на нее пальцем, будто на улику. — Я просил фиолетовую. Изысканный сиреневый оттенок, как тот, что мы видели в Милане. А это что? Солнечный удар? — Его тон был язвительным, но в глазах играла знакомая Минхо искорка — смесь настоящего раздражения и удовольствия от возможности устроить сцену. Минхо не вздохнул, не закатил глаза. Он просто кивнул, подхватил кофту и вышел на лестничную площадку. — Сохён! — его голос, властный и ровный, прокатился по холлу. Появился тот самый слуга, теперь уже главный управляющий их личного дома, лицо его было бесстрастным. — Господин Джисон просил фиолетовую кофту, не желтую. Замените, пожалуйста. И убедитесь, что в следующий раз цветовая палитра в его гардеробе соответствует его запросам. — Сразу же, господин Минхо. Вернувшись в спальню, Минхо подошел к Джисону сзади и обнял его за талию, прижав подбородок к его плечу. — Ну что, успокоился, солнце? Или еще кого-нибудь казнить на сегодня? — спросил он тихо, но в его голосе сквозила не насмешка, а теплая, усталая нежность. — Кажется, ты сегодня нервный. Все хорошо? Джисон расслабился в его объятиях, откинув голову ему на плечо. — Просто устал, — пробормотал он. — От этой вечеринки вчера, от всех этих людей… — Прикажу подготовить тебе покои в восточном крыле, — тут же предложил Минхо. — Там тише. Никто не побеспокоит. Устроят все как ты любишь. — Не надо, — Джисон резко, почти капризно повернулся в его объятиях лицом к нему. — Я останусь здесь. С тобой. Он посмотрел на Минхо испытующе, его взгляд стал острым. — Тебе что-то… не нравится? — в его тоне снова зазвучала та самая властная нота, которая заставляла слуг съеживаться. Минхо смотрел на него — на этого человека, которого он когда-то купил, сломал, а затем позволил подняться и стать своей тенью, своей совестью, своей мукой и своей единственной отрадой. На того, кто мог орать на него из-за цвета кофты, а через минуту прижиматься к нему, как к единственному убежищу в мире. Кто прошел путь от безмолвной жертвы до капризного, требовательного, абсолютно уверенного в своем праве господина их общего маленького мирка. И Минхо закрыл глаза. На его губах расплылась медленная, безудержная, счастливая улыбка. Улыбка человека, который проиграл свою же игру с блеском и теперь не представлял себе иного счастья. — Делай что хочешь, — выдохнул он, открыв глаза и прижимая лоб ко лбу Джисона. — Хоть на колени перед собой поставь. Хоть весь дом перекрась в фиолетовый цвет. Только не уходи. Он поцеловал его — нежно, без тени былой жестокости или борьбы за власть. Это был поцелуй человека, который нашел свою странную, исковерканную, но единственно возможную форму любви. Любви, которая родилась в грязи, выросла в боли, но пустила корни так глубоко, что уже ничего — ни капризы, ни власть, ни даже память о прошлых унижениях — не могло ее вырвать. Джисон ответил на поцелуй, его руки обвили шею Минхо. В их спальне, в их доме, в их личном королевстве, выстроенном на руинах старой жизни, царил хрупкий, выстраданный мир. Они больше не играли в господина и слугу. Они играли в себя — двух изломанных людей, нашедших друг в друге и тюрьму, и спасение. И эта игра, похоже, была навсегда.