Rules of the game

Дни после скандального ужина текли в новом, странном ритме. Минхо больше не скрывал их связи, но и не выставлял ее так демонстративно напоказ. Вместо этого он вплетал Джисона в ткань своей повседневной жизни с такой естественностью, что это было почти страшнее. Он мог, сидя за завтраком и читая новости, вдруг рассказать какой-то абсурдный, чёрный анекдот про одного из вчерашних гостей, заставляя Джисона невольно фыркнуть в салфетку. Или, проходя мимо, незаметно подсунуть ему кусочек дорогого шоколада, который, как он «случайно» узнал, Джисон любил. Это были крошечные, почти невидимые жесты, но они создавали странную иллюзию… нормальности. Нормальности в самом ненормальном из миров. Но эта новая фаза «нормальности» была полна парадоксов. Минхо обращался с ним с какой-то смесью фамильярности и почтительного поклонения, словно Джисон был и любимой игрушкой, и капризным божеством одновременно. Однажды Джисон тихо убирался в кабинете, протирая пыль с книжных полок. Минхо сидел за массивным столом, уткнувшись в монитор, на лоб съехали очки для чтения. Он был погружен в работу, хмурый и сосредоточенный. Джисон, проходя мимо его стула с тряпкой в руке, на мгновение задержался, глядя на экран. Не отрывая взгляда от графиков, Минхо вдруг протянул руку, обхватил его за талию и резко, но точно притянул к себе. Джисон, потеряв равновесие, ахнул и опустился к нему на колени. Минхо тут же одной рукой прижал его к себе, а другой продолжал прокручивать мышь. И, все так же глядя на экран, наклонился и поцеловал его. Глубоко, отвлеченно, как будто брал глоток воды, не прерывая другого занятия. Поцелуй длился несколько секунд, потом Минхо отпустил его и легонько хлопнул по бедру, давая понять, что сеанс окончен. Джисон, слегка оглушенный, поднялся и продолжил уборку, чувствуя на губах остаточное тепло и вкус кофе. Это было не проявление страсти. И в этой простоте была своя, извращенная интимность. Но были и другие моменты. Поздним вечером Джисон, смертельно уставший после дня, повалился на огромную кровать в покоях Минхо, уткнувшись лицом в прохладный шелк подушки. Минхо все еще работал за столом, свет настольной лампы выхватывал его напряженный профиль. — Минхо… — тихо позвал Джисон, голос был сонным и жалобным. — Ложись спать уже. — Сейчас, — буркнул тот, не оборачиваясь. — Доработаю. — Этот проект же на следующую неделю, — пробормотал Джисон, уже почти во сне. — Ляг… В комнате повисла тишина. Потом раздался скрип стула. Минхо медленно повернулся, снял очки и отложил их на стол. Его взгляд в полумраке был нечитаемым. — Это ты мне что, указываешь? — спросил он ровным голосом. Тон заставил Джисона проснуться. Он сел на кровати, обхватив колени, и опустил глаза, привычный жест покорности вернулся сам собой. — Нет, я просто… Минхо встал и подошел к кровати. Он не сел. Он встал перед ним, заслонив свет лампы, и пальцами поднял его подбородок, заставив встретиться взглядом. — Никогда не опускай голову, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. — Ни перед кем. Даже передо мной. Особенно передо мной. Потому что если ты опускаешь голову, значит, проиграл. И прежде чем Джисон успел что-то понять, Минхо наклонился и поцеловал его. Не отвлеченно, как днем. А властно, глубоко, сконцентрированно. А затем, не размыкая губ, толкнул его весом назад, на кровать, лег сверху, продолжая целовать, как будто пытаясь выжечь из него этот инстинкт покорности, вложить вместо него что-то свое — гордость, вызов, право на протест. Позже, уже в темноте, когда они лежали рядом, Минхо, глядя в потолок, вдруг сказал: — Ты для меня… не слуга. Ты как… мой личный господин. Самый капризный и требовательный. Потому что ты единственный, кто может заставить меня отложить работу и лечь спать. И единственный, перед кем я… не хочу видеть опущенную голову. Он повернулся к нему на бок и обнял, уже без страсти, просто для тепла и близости. — Это странно, да? — Да, — выдохнул Джисон, прижимаясь к нему. — Очень странно. Но в этой странности была своя, исковерканная логика. Минхо хотел обладать не рабом, а равным в своей несвободе. Хотел, чтобы его собственность имела волю, гордость, характер — но только для него одного. Чтобы бунтовала только в рамках, им же установленных. Это была самая сложная и жестокая игра из всех. И Джисон, кажется, начал в нее втягиваться. Потому что иногда, очень редко, в глазах Минхо, когда тот смотрел на него не как на вещь, а как на того самого «личного господина», мелькало что-то, что очень походило на… уважение. И это было опаснее любой страсти. Потому что от страсти можно оправиться. А от того, чтобы тебя наконец-то увидели, даже таким искаженным взглядом, — оправиться было почти невозможно. Странное перемирие, установившееся между ними, было хрупким, как первый лед. У Минхо были свои правила этой новой игры, и он менял их с капризностью тирана, который, однако, сам попал в зависимость от своего фаворита. Наступил день, когда Минхо должен был лететь в Токио на переговоры — краткосрочная, но обязательная поездка по поручению отца. Упаковывая вещи, он был молчалив и раздражителен. Джисон помогал молча, складывая белье в чемодан, который Минхо тут же перекладывал по-своему. — Ты поедешь со мной, — заявил Минхо вдруг, не глядя на него. Джисон замер. Поездка за границу? В другой мир, где не будет ни привычных стен особняка, ни миссис Ким, ни даже призрачного присутствия господина Чона? — Я… мой паспорт, виза… — Все уже сделано, — отрезал Минхо, щелкая замком чемодана. — Я позаботился. Это было не обсуждение. Это был факт. Минхо «позаботился», как всегда, не спрашивая. Но на этот раз в этой привычной диктатуре Джисон уловил нечто новое — не желание унизить или продемонстрировать власть, а… потребность. Как будто Минхо не мог представить себе эти несколько дней в чужой стране без него рядом. Полет прошел в тишине. В бизнес-классе Минхо либо спал, уткнувшись в плечо Джисона (тот сидел, застыв, не решаясь пошевелиться), либо молча смотрел в иллюминатор, его пальцы бессознательно теребили цепочку на шее Джисона. Это было похоже на поведение тревожного ребенка с любимой игрушкой. Отель в Токио был образцом бездушной, футуристической роскоши. Их номер занимал целый этаж, с панорамным видом на ночной город. Как только дверь за ними закрылась, Минхо сбросил пиджак и, не говоря ни слова, прижал Джисона к холодной стеклянной стене, целуя его так, будто хотел стереть в порошок воспоминания о самолете, о переговорах, о всей этой чужой реальности за окном. Но на следующий день, во время официального ужина с японскими партнерами, Минхо был безупречен. Холоден, точен, слегка высокомерен. Джисон сидел рядом, понимая не больше половины из того, что говорилось на ломаном английском и японском, чувствуя себя как всегда — чужим и не на своем месте. И тут произошло нечто. Один из партнеров, пожилой мужчина с проницательным взглядом, обратился к Джисону через переводчика с вежливым вопросом о его впечатлениях от Токио. Вопрос был простой, светский. Но прежде чем Джисон успел открыть рот, Минхо положил руку ему на запястье — легкое, но ощутимое давление. — Господин Джисон пока не успел осмотреть город, — сказал Минхо гладко, его голос был ледяным. — Его время полностью принадлежит мне. Фраза, сказанная с вежливой улыбкой, повисла в воздухе тяжелым, недвусмысленным заявлением. Переводчик смущенно пробормотал что-то, партнер кивнул, и разговор потек дальше. Но взгляды, брошенные на Джисона, стали еще более оценивающими. Он был не помощником, не секретарем. Он был… приложением. Дорогим аксессуаром, о котором не упоминают вслух, но чье присутствие говорит само за себя. Позже, уже в номере, Минхо был не в духе. Переговоры прошли не так гладко, как он надеялся. — Идиоты, — проворчал он, наливая себе виски. — Думают, что могут давить на меня из-за отца. Он стоял у окна, глядя на море огней, его спина была напряжена. Джисон сидел на диване, не зная, что делать. Потом он встал, подошел к мини-бару, налил стакан воды и принес его Минхо. Тот обернулся, удивленно взглянул на стакан, потом на его лицо. — Что это? — Вода. Виски тебя не успокоит, — тихо сказал Джисон. Минхо смотрел на него несколько секунд, потом нехотя взял стакан, отпил и снова повернулся к окну. — Ты сегодня… там, за ужином… — начал Джисон, не решаясь. — Что? — резко обернулся Минхо. — Ты сказал, что мое время принадлежит тебе. Минхо нахмурился. — А разве не так? — в его голосе снова зазвучала опасная нотка. — Так, — быстро согласился Джисон. — Просто… они так посмотрели после этого. И тогда Минхо сделал нечто неожиданное. Он поставил стакан и подошел вплотную. Его руки легли на плечи Джисона. — Пусть смотрят, — сказал он, и его голос потерял резкость, стал тихим, почти уязвимым. — Пусть думают что хотят. Мне все равно. Мне важно только то, что ты здесь. Рядом. Даже когда все эти идиоты достают меня. Ты… как якорь. В дурном смысле. Тянешь ко дну, но не даешь улететь в никуда. Он обнял его, просто так, без поцелуя, без желания. Просто прижал к себе, уткнувшись лицом в его волосы, и тяжело вздохнул. — Завтра последний день. Выдержь еще немного. А потом… домой. «Домой». Это слово, сказанное Минхо, относилось к особняку. К их золотой клетке. И Джисон с ужасом осознал, что для него это тоже стало «домом». Местом, где были свои, пусть и извращенные, правила. Где он знал свое место — странное, двусмысленное, но место. И где Минхо, его мучитель и тюремщик, иногда смотрел на него так, будто он — единственная настоящая вещь в этом фальшивом мире. Он обнял Минхо в ответ, чувствуя, как тот вздрагивает от неожиданности, а потом расслабляется. Они стояли так посреди огромного, бездушного номера в чужом городе, два сломанных человека в сговоре против всего остального мира. И в этом сговоре не было любви. Не было даже дружбы. Была лишь взаимная потребность и странная, болезненная нежность, выросшая на почве общего безумия. И этого, похоже, было достаточно, чтобы продолжать падать в эту пропасть вместе. Последний день в Токио выдался серым и дождливым. За окном номера небоскребы тонули в тумане, превращая футуристический пейзаж в бесформенную массу света и бетона. Минхо с утра засел за стол, уткнувшись в документы и ноутбук. Его поза была напряженной, пальцы яростно стучали по клавиатуре. Возвращение домой, к отцу и нерешенным конфликтам, явно не сулило ему радости. Джисон, наблюдавший за ним со стороны, почувствовал странный, новый импульс. Не страх, не обязанность, а что-то вроде… ответственности. Или желания переломить ход их привычного сценария. Он подошел к столу и остановился рядом, глядя на его склоненную шею, на тень от длинных ресниц. — Минхо, — тихо позвал он. — Мм? — тот даже не поднял головы. — Давай… — Джисон сделал паузу, подбирая слова, которые никогда бы не сказал раньше. — Давай сегодня… я. Я хочу. Минхо замер. Его пальцы перестали двигаться. Медленно, очень медленно он поднял на него глаза. В них не было ни удивления, ни гнева. Был холодный, аналитический интерес. — Хочешь что? — спросил он ровно. — Тебя, — просто сказал Джисон, и его собственный голос прозвучал ему чужим, но твердым. Минхо откинулся на спинку кровати, скрестив руки на груди. На его лице появилась та самая кривая, оценивающая усмешка. — Интересно. Ладно. Готовься. Через минут пятнадцать я освобожусь. Он сказал это так, будто назначал деловую встречу. С таким же безразличием, с каким когда-то приказывал ему раздеться. И что-то внутри Джисона, какая-то долго копившаяся горечь и бессильная ярость, вдруг прорвалась наружу. Он резко шагнул вперед, схватил подлокотники вращающегося кресла и с силой откатил его от стола. Минхо ахнул от неожиданности, его глаза расширились. Джисон навис над ним, упершись руками в подлокотники, зажав его между собой и креслом. — Знаешь что, милый? — его голос был низким и звонким от адреналина. — Ты меня трахал, когда хотел. В библиотеке. В бассейне. В моей же комнате, когда я даже понять не успел, что происходит. Ты делал со мной что угодно, даже когда я был против. — Он наклонился ближе, так что их носы почти соприкоснулись. — А сейчас, когда я сам предлагаю, у меня, что, такого права нет? Я что, инициативу проявлять не должен? Только лежать и ждать, когда мой господин соизволит? Он не ждал ответа. Энергия, подпитанная месяцами пассивного страдания, толкала его вперед. Он раздвинул колени Минхо и сел ему на бедра, лицом к лицу, оседлав его в кресле. Это была властная, доминирующая поза, и для Джисона она была абсолютно новой. Минхо не сопротивлялся. Он просто смотрел. Его удивление сменилось тем самым гипнотическим, хищным любопытством, которое появлялось, когда Джисон делал что-то неожиданное. Его руки лежали на подлокотниках, расслабленно. Джисон, сидя на нем, начал его рассматривать. Медленно, как когда-то это делал с ним Минхо. Его пальцы коснулись линии скулы, провели по брови, по губам, которые слегка приоткрылись от удивления. Он изучал его лицо, как ценную вещь, которая наконец-то оказалась в его власти, хоть и ненадолго. — Ты так красив, когда молчишь, — прошептал Джисон, и в его голосе не было лести, только констатация факта и горькая ирония. — И так… уязвим. Сидишь тут, как пойманный зверь. А ведь всего минуту назад раздавал приказы. Минхо приподнял бровь. В его глазах вспыхнул знакомый огонек, но теперь в нем была не злоба, а азарт. — И что ты собираешься делать со своим пойманным зверем? — его голос был тихим, почти шепотом. Вопрос повис в воздухе. Джисон не знал ответа. У него не было плана. Было только это жгучее желание действовать, а не подчиняться. Он наклонился и поцеловал его. Не так, как целовал Минхо его — не грубо, не жадно. А медленно, исследующе, с той же властной нежностью, с какой только что касался его лица. Он взял инициативу в поцелуе, вел его, диктовал ритм. И Минхо… сдался. Он ответил на поцелуй, его руки поднялись и легли на бедра Джисона, но не чтобы контролировать, а чтобы держаться. Он позволил ему это. Более того — он, кажется, получал от этого удовольствие. Его дыхание участилось, и когда Джисон оторвался, чтобы перевести дух, на губах Минхо играла та самая странная, довольная улыбка. — Ну что, господин? — прошептал Минхо, и в этом слове теперь звучала не насмешка, а вызов, почти одобрение. — Продолжаем? Или на пятнадцать минут все-таки не хватит? Джисон посмотрел на него, на эту смесь покорности и дерзости в его глазах, и понял, что только что перевернул очередную страницу в их извращенной книге. Он не выиграл и не проиграл. Он просто изменил правила. И Минхо, его непредсказуемый, безумный хозяин, принял новые правила с видимым удовольствием. Потому что в этой игре, похоже, ему было скучно всегда побеждать. Ему нужен был хоть кто-то, кто осмелится бросить ему вызов. Даже если этот кто-то — его же собственная, купленная игрушка. И в этом осознании была новая, головокружительная и страшная свобода. Сцена была сюрреалистичной в своей инверсии власти. Джисон, все еще сидя на бедрах Минхо, не сводил с него взгляда. Адреналин пульсировал в висках, смешиваясь с головокружительным осознанием того, что он делает. Он медленно, не торопясь, снял с Минхо шелковый галстук, ощущая, как тот, затаив дыхание, следит за каждым его движением. В глазах Минхо не было страха — только жгучий, почти нездоровый интерес и что-то похожее на гордость. — Встань, — приказал Джисон тихо, но так, что сомнений в его намерениях не осталось. Минхо послушно поднялся, позволив Джисону вести себя к огромной кровати. Он лег на спину, не сопротивляясь, когда Джисон поднял его руки над головой и быстрыми, уверенными движениями привязал их к резным деревянным спинкам тем самым галстуком. Кожаный ремень с его собственных брюк пошел на вторую руку. Минхо лишь приподнял брови, наблюдая, как его собственность берет верх. Джисон снова оседлал его, теперь уже на кровати, его колени уперлись в матрас по бокам от бедер Минхо. Он смотрел на него сверху вниз — связанного, беспомощного, но с горящими от азарта глазами. Это зрелище было пьянящим. Не отводя взгляда, Джисон расстегнул и снял свои собственные штаны, отбросив их на пол. Затем, не спеша, облизал два пальца, смочив их слюной. Он видел, как глоток пробежал по горлу Минхо. Потом, все так же глядя прямо в его глаза, он закинул одну ногу вперед, изменив позу, и потянулся рукой назад, к себе самому. Минхо замер, его тело напряглось. Он видел, как лицо Джисона исказила легкая гримаса боли-удовольствия, когда те самые пальцы вошли внутрь него. Но это была не подготовка для Минхо. Это была демонстрация. Пытка ожиданием. Джисон двигал пальцами в себе самом, медленно, демонстративно растягивая, готовя себя, но делая это так, чтобы Минхо видел каждое движение, каждый вздох, каждое непроизвольное смыкание век. — Смотри, — прошептал Джисон, его голос был хриплым. — Вот так. Жди. Смотри, как я сам себя готовлю для тебя. Потому что сейчас я решаю, когда и как это произойдет. Он наклонился, упересь одной ладонью в матрас возле головы Минхо, а другой продолжая свои медленные, мучительные движения. И поцеловал его. Глубоко, властно, забирая его дыхание, в то время как его собственное тело готовилось принять его, но на своих условиях. Минхо стонал в его рот, беспомощно дергая связанными руками. Его бедра непроизвольно дернулись вверх, пытаясь найти хоть какое-то трение, хоть какое-то облегчение, но Джисон держал его на расстоянии, контролируя каждый миллиметр. Когда, наконец, Джисон счел подготовку достаточной, он оторвался от поцелуя. Его лицо было раскрасневшим, дыхание сбившимся. Он вынул пальцы и, не отрывая взгляда от пылающих глаз Минхо, медленно, невероятно медленно, опустился на него. Входя в себя самого, но контролируя каждое движение, каждое проникновение. И вот он правил. Это был не просто секс. Это был акт утверждения власти. Каждое движение бедер Джисона было выверенным, глубоким, безжалостным. Он диктовал ритм, угол, глубину. Он смотрел, как Минхо закатывает глаза от наслаждения, как его связанные руки впиваются в спинку кровати, как с его губ срываются бессвязные, хриплые мольбы и проклятия. — Нравится? — сквозь зубы прошипел Джисон, намеренно замедляясь, доводя до исступления. — Ждал, когда твоя игрушка станет твоим господином? Минхо не мог ответить связно. Он мог только стонать, его тело было в его власти, а разум, казалось, растворялся в этом шокирующем, невероятном перевороте. И в его глазах, сквозь туман страсти, читалось не унижение, а лихорадочное, безумное восхищение. Он получал удовольствие от этого. От потери контроля. От того, что его собственность, наконец, показала клыки. Опираясь одной рукой о матрас рядом с головой Минхо, Джисон полностью контролировал происходящее. Его движения были не просто ритмичными — они были расчетливыми. Он поднимался почти полностью, так, что Минхо почти выскальзывал из него, оставляя лишь тлеющее, невыносимое ощущение пустоты и потери. Минхо издавал сдавленный, хриплый звук протеста, его тело выгибалось в тщетной попытке последовать за ним, вернуть ускользающее тепло. — Тсс, — шептал Джисон, замирая в верхней точке, его живот касался напряженного пресса Минхо. — Не торопись. Я решаю. И он медленно, мучительно медленно, опускался снова, принимая его обратно, каждый миллиметр погружения был пыткой и наслаждением одновременно для них обоих. Он мог замереть наполовину, позволяя ощущениям растечься, заставив Минхо стонать и дергаться в шелковых путах. А потом — резко, до самого предела, сунуться вниз, заставляя того ахнуть, а воздух вырваться из легких. Он менял углы, экспериментировал, наблюдая за реакцией на лице Минхо. Находил то место, от которого у того перехватывало дыхание и глаза закатывались, и тогда он останавливался, просто сидя на нем, плотно и глубоко, и слегка, едва заметно, поводил бедрами по кругу, растирая это чувствительное место изнутри. Минхо рычал, сквозь стиснутые зубы вырывались обрывки слов: «Джисон… черт… давай же…» — Что «давай»? — дразнил его Джисон, его собственный голос дрожал от напряжения и власти. — Сказал же… я правлю. Он наклонялся и целовал его, грубо, влажно, в то время как его бедра начинали двигаться снова — не в привычном ритме, а короткими, резкими, отрывистыми толчками, которые потрясали Минхо до самого позвоночника, не давая привыкнуть, не давая предугадать следующий удар. Потом вдруг переходил на долгие, плавные, почти ласкающие движения, которые были еще более невыносимыми после этой ярости. Джисон правил не только телом Минхо, но и его наслаждением. Он видел, как оно нарастает, как мышцы на животе Минхо напрягаются до дрожи, как его лицо искажается предчувствием кульминации. И тогда он снова останавливался. Полностью. Просто сидел внутри, неподвижно, ощущая, как под ним бьется и трепещет тело, готовое взорваться, но лишенное последнего толчка. — Нет, — шептал Джисон, вытирая пот со лба. — Еще рано. И он начинал снова. Медленнее. Глубже. Целенаправленнее. Он вел их обоих к краю, играя с Минхо, как кот с мышью, растягивая каждую секунду в вечность муки и блаженства. Он сам был на грани, его собственное тело кричало о разрядки, но он держался. Потому что впервые он держал вожжи. И это опьяняющее чувство контроля было сильнее любого физического удовольствия. Когда он наконец позволил себе ускориться, перейдя в неистовый, неконтролируемый темп, это было уже не просто движение. Это был обвал. Триумф и капитуляция одновременно. Он правил этим падением, и Минхо, сдавленный, беспомощный, падал вместе с ним, его крик сливался с его собственным в немом, оглушительном взрыве, который стер все – и кровать, и комнату, и весь мир за окном, оставив только темноту за закрытыми веками и судорожные объятия двух тел, одно из которых все еще было связано шелком, но ни одно из которых уже не могло сказать, кто здесь пленник, а кто – тюремщик. Тишина после взрыва была густой, звонкой, нарушаемой только прерывистыми, хриплыми вздохами. Воздух в номере пахло сексом, потом и чем-то электрическим — остатками перевернутой иерархии. Джисон лежал на Минхо, его вес полностью давил на связанные руки того, лоб уткнулся в горячее, потное плечо. Он чувствовал, как под собой бешено колотится сердце, как грудная клетка Минхо резко вздымается, пытаясь поймать воздух. Он сам дышал, как загнанный зверь, и каждая мышца в его теле дрожала от перенапряжения и шока от содеянного. Минхо не шевелился. Не пытался вырваться. Он просто лежал, и его дыхание постепенно выравнивалось. Потом он тихо, почти нежно, прошептал: — Развяжи. Слово. Не приказ. Не угроза. Просьба. Или констатация. Джисон медленно, с трудом заставив мышцы слушаться, приподнялся. Его взгляд упал на запястья Минхо, перетянутые темным шелком галстука и кожей ремня. Кожа под ними была красной, набрякшей. Без всякой злобы, почти автоматически, он принялся развязывать узлы. Пальцы дрожали, и это заняло некоторое время. Как только последняя петля ослабла, Минхо резко высвободил руки. Он не оттолкнул Джисона. Он просто поднял их, согнул в локтях, разминая онемевшие запястья, и изучающим взглядом окинул красные полосы на коже. Потом его руки медленно поднялись и легли на спину Джисона. Не обнимая. Просто легли, ладонями вверх, как бы принимая его вес. — Ну что, — хрипло произнес Минхо, глядя в потолок. — Доволен своим восстанием, господин? В его голосе не было ни ярости, ни обиды. Был странный, отстраненный интерес, как у ученого, наблюдающего неожиданный результат эксперимента. Джисон не ответил. Он перекатился на бок, освобождая Минхо, и уставился в ту же точку на потолке. Доволен? Он был опустошен. Измотан до предела. И в то же время внутри бушевал странный, лихорадочный восторг. Он сделал это. Он взял то, что всегда брали у него. — Ты… не злишься? — наконец выдавил он. Минхо повернул голову на подушке, чтобы посмотреть на него. Его глаза в полумраке были темными, нечитаемыми. — Злиться? — он фыркнул. — Я в восторге. Ты только что доказал мне, что купил не просто красивую куклу. А… личность. Со своими тараканами, своей злобой и своим… аппетитом к власти. — Он протянул руку и провел пальцами по влажной коже на боку Джисона. — Это делает тебя в сто раз ценнее. Он сел на кровати, его спина, покрытая тонкой сетью царапин от ногтей Джисона, была обращена к нему. Он потянулся за пачкой сигарет на тумбочке (редкая для него слабость), закурил и выпустил струйку дыма в тишину. — Теперь я знаю, что ты можешь. И знаю, что ты хочешь. И это… меняет правила игры. Снова. Он обернулся, и его взгляд стал острым, аналитическим. — Поездка заканчивается. Завтра мы возвращаемся в особняк. К отцу. К миссис Ким. К ролям. — Он сделал затяжку. — Там ты снова будешь слугой. На людях. Но здесь, — он ткнул сигаретой в пространство между ними, — здесь, где нас только двое, ролей больше нет. Есть только ты и я. И тот, кто окажется сильнее в конкретный момент. Понял? Это был не договор. Это был новый закон. Джисон кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он не выиграл свободу. Он выиграл право на борьбу. Право иногда быть тем, кто наверху. В их изолированной, уродливой вселенной это было больше, чем он когда-либо мог надеяться получить. Минхо потушил сигарету и лег обратно, повернувшись к нему лицом. Он обнял его — уже не как собственность, а как соратника по странной войне, и притянул к себе. — Спи. Завтра тебе понадобятся силы. — Он замолчал, и его следующий шепот был таким тихим, что Джисон едва расслышал: — Чтобы снова бросить мне вызов. И Джисон закрыл глаза, прижимаясь к источнику всего своего страдания и единственному своему укрытию. Границы рухнули. Он больше не был жертвой. Он стал игроком. И эта новая роль была страшнее и опаснее старой, потому что теперь у него было что терять. Не свободу — ее у него никогда и не было. А это хрупкое, уродливое, кровоточащее равенство в падении, которое они только что открыли.