Inseparable enemies

Меня зовут Ханна. Фамильярничать не будем, потому что это уже не имеет смысла, как и моя прошлая жизнь. Мы жили с бабушкой и мамой втроем. Мою маму зовут Дейзи и она, как и я, жила тихой и размеренной жизнью, работая в офисе заурядной компании. Но все изменилось. Полгода назад моя мать привела домой «Того Самого Мужчину». После бурного романа, который, по моим ощущениям, длился от силы год, она объявила о свадьбе. Мои протесты остались неуслышанными. Меня, как нежеланный багаж, оторвали от друзей, от учебы, пусть и ненавистной, в колледже, в который я и так поступила позднее всех, от уютного, хоть и обшарпанного, бабушкиного дома. Без моего согласия выдернули из привычного мне болота, притащив в совершенно другую страну — в унылый, но пафосный дом нового мужа мамы. Уильям был не самым отвратительным вариантом на роль отца семейства: вполне приятный и улыбчивый мужчина. Но я не хотела менять ничего в своей жизни, не хотела эту показушную идиллию. И только ради маминого лучащегося счастьем лица, я натянула дежурную улыбку и согласилась на эту сомнительную «новую жизнь». Бонусом ко всему этому «счастью» шел еще и сводный братишка Минхо, отчужденный и раздражающий. Найти с ним общий язык казалось задачей, которую проще решить с инопланетянами. Вечно угрюмый, носил какие-то мешковатые вещи и ходил с наушниками в ушах, игнорируя весь мир. Единственные, к кому он проявлял хоть каплю привязанности — это его коты, которых, к слову, было три. ТРИ КОТА у взрослого парня двадцати семи лет. Суни, Дуни и Дори. Я иногда ловила себя на мысли, что завидую этим шерстяным, усатым мордам, потому что им он, кажется, доверял больше, чем кому-либо еще. Уже три месяца как мы делили пространство дома, что было адской пыткой, так ко всему прочему, родители решили, что поселить нас в комнаты напротив друг друга будет лучшей идеей для сближения «брата и сестры». Ну да, правда, в огромном доме на десять спален, не хватило бы места, чтобы поселить нас хотя бы на разных этажах. Уму непостижимо.

***

Я утонула в мягких объятиях дивана, бездумно скользя пальцем по экрану телефона, словно пытаясь сбежать от пустоты, что поселилась внутри. Мир вокруг перестал существовать, пока в эту звенящую тишину не ворвался Минхо, подобно буре, сметающей все на своем пути. Наши отношения всегда были похожи на танец на лезвии ножа, где каждое слово — выпад, а каждая улыбка — лишь маска, скрывающая глубоко запрятанную уязвимость. С самого начала нашей встречи мы вели нескончаемый поединок колкостей и сарказма, без единого шанса хотя бы на дружбу. Со временем я стала всё чаще молчать и не реагировать на все колкости, отвечая только тогда, когда уже нет сил терпеть и когда грань дозволенного становится стерта. Он влетел в комнату, словно ураган, швырнув в меня декоративной подушкой с соседнего кресла. В его глазах бушевала ярость, а лицо исказилось от гнева. — Дура, куда ты дела мою зарядку? Я просил не трогать мои вещи! Я осталась неподвижной, словно окаменела, но к таким выходкам я привыкла и это считалось нормой наших с ним взаимоотношений. Мое лицо оставалось непроницаемым, как маска, скрывающая бурю эмоций, рвущихся наружу. Но какой смысл их показывать, если они приведут к тому же скандалу. — Где бросил, там и ищи. Я тебе не прислуга, чтобы следить за каждой твоей вещью, знаешь ли. Говнюк! Минхо сделал шаг ко мне, его брови угрожающе нахмурились. Пряди темных волос упали на лицо. Он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание на своей коже. Между нашими лицами оставался лишь жалкий миллиметр. Его взгляд был тяжелым и обжигающим, а на губах играла дерзкая усмешка. — Ты только что назвала меня говнюком? — лишь хмыкнул он, этот звук пронзил меня, как осколок льда, и усмехнулся, отступая на безопасное расстояние. Он знал, что я могла бы ответить, но не стану, хоть и вырывал эти слова из меня клещами. — Угу. Именно так я тебя и назвала. Каждой буквой, каждым вздохом ненависти. — Ты знала, что ты слишком дерзкая? Что твоя дерзость — это пламя, пожирающее все вокруг? — А ты знал, что ты идиот? — ну вот и началась наша вечная, проклятая перепалка, в которой каждый разгорающийся огонь лишь обжигал старые раны. — Дура! Жаль, что отец не подумал дважды и притащил тебя в этот дом, — он сложил руки на груди, словно выстраивая барьер между нами. — О, ну хоть в этом мы сошлись. Я тоже не горела желанием иметь такого брата, — эта мысль сдавливала мне грудь, как стальной обруч. — Ты невыносима. Как же ты меня раздражаешь, — он громко фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что я едва сдержала дрожь. — Это взаимно. Каждой клеткой моего существования думаю так же. Минхо снова возник передо мной, встав вплотную и наклонившись так, что кончик его носа почти касался моего. — Тогда почему бы тебе не поступить в какое-нибудь заведение, желательно, на другом конце планеты, и не расходовать воздух в этом доме? — я резко оттолкнула его рукой, с остервенением кинув в него подушкой, которая недавно прилетела в меня. Этот жест был полон отчаяния, попыткой вырваться из клетки ненависти. — Ого, мы уже дошли до рукоприкладства. Не ожидал от тебя такого, сестренка, — последнее слово прозвучало с такой мерзкой издевкой, что меня пронзила ледяная игла. Я собрала остатки самообладания в кулак, молясь, чтобы этот кошмар поскорее закончился. — Иди, куда шел. Просто исчезни из моей жизни, — Минхо бросил на меня холодный, как зимняя ночь, взгляд, поправляя волосы. — Обязательно пойду. Сразу, как найду зарядку… И поверь, если она не появится, твой телефон станет кирпичом, — его угроза была пустой, но она ранила, как всегда. — Смотри сам в кирпич не превратись. Зарядка твоя там, где ты её вчера бросил. Я ничего не трогала, — ложь. Я трогала её, чтобы уничтожить. Минхо, усмехнувшись, закатил глаза и, развернувшись, пошел в указанном направлении. Он молча вошел в свою комнату, и не прошло и пары секунд, как оттуда донесся звук громыхнувшего предмета о пол. Каждый звук в этом доме — это удар по моему сердцу. Послышались шаги, и Минхо вернулся в комнату, держа в руках свою зарядку. — Ну и? Стоило разводить скандал из-за того, что лежало у тебя под носом? — я наконец подняла на него глаза, полные боли и отчаяния. — А говорила, что не трогала? Я не там её обычно оставляю, — Минхо бросил на меня испепеляющий взгляд, словно хотел выжечь меня дотла. — Так она в твоей комнате была, а не в моей. Какие ко мне претензии? Я не захожу в эту помойку, которую ты называешь комнатой, — слова срывались с губ помимо моей воли, словно яд. Он резко сжал зубы, будто был готов взорваться и ударной волной снести всё и всех. — Помойка? Да в твоей голове больше мусора, чем где-угодно, — он бросил зарядку на диван рядом со мной, словно бросал вызов. — В следующий раз просто скажи, что видела, а не устраивай этот цирк, как последняя… — Договаривай. Закончи свою фразу. Минхо подошел ближе, нависнув надо мной своим высоким ростом, не давая возможности отодвинуться. Он схватил меня за подбородок, впиваясь взглядом в глаза, видя в них лишь отражение своей ненависти, и проговорил: — Договорю, обязательно. Только перестань вести себя как маленькая капризная сучка. — Какие еще грязные ругательства есть в твоем словарном запасе? Твоему отцу будет очень интересно узнать, как ты меня называешь, когда их нет дома, — я парировала на автомате, зная, на какие точки надавить. Я прекрасно знала, что отец Минхо бывает довольно строг с сыном, а с нашим появлением в доме пристально следит, чтобы все относились к нам с уважением. Но что такое уважение в этом аду? Минхо хмыкнул и, усмехнувшись еще сильнее, сжал хватку на моем подбородке. Он наклонил голову чуть вбок и медленно проговорил: — Ну, давай сбегай к новому папочке и поплачься ему, что к тебе, бедненькой, так грубо относятся. Как думаешь, поверит? — Уж точно больше, чем тебе, — он отпустил мою руку с подбородка и выпрямился, но не отошел от меня. — Я младше, а младшим детям всегда верят больше, да и я не совру, сказав о твоих словах в мой адрес, — ложь. Все мои слова — ложь, призванная защитить хрупкий кокон моей души. — Младше она… Пф… На сколько? Тебе уже 23, очнись! Ты не маленький ребенок, чтобы тебя защищали и вступались за тебя. К тому же, ты в этом доме на птичьих правах, бездельница. Даже в университет не поступила, а уж про работу я молчу. Удобно устроилась, когда за тебя всё делает прислуга, а деньги капают на карту из кошелька моего отца, — на мерзкие словечки он не скупился сегодня, но это уже был перебор, и я чувствовала, как в жилах закипает кровь. Каждое его слово — нож, вонзенный в самое сердце. Да, я не поступила в университет, как хотела, потому что из-за маминых интрижек стала забивать на учебу и со своим средним баллом могла себе позволить только захолустный колледж, но даже от него меня оторвали, притащив сюда. Здесь я не стала даже заморачиваться с учебой, решив всем показать свой протест, который в очередной раз не был услышан и замечен. Все решили, что давить на меня не стоит, и как я приду в себя и привыкну, обязательно куда-нибудь поступлю. Я бы пошла работать в какое-нибудь кафе, но Уильяма не устроил бы такой вариант, потому что это бы опозорило его фамилию. Моя жизнь – это фарс, заключенный в золотую клетку. Компания Уильяма — «Ли Холдинг» — была одна из крупнейших импортеров техники во всем мире, и, имея множество мелких дочерокИмеется в виду: дочерние компании — самодостаточное юридическое лицо, которое находится под контролем основной компании за счет владения преобладающей долей в её капитале. , могла обеспечить мне светлое и безбедное будущее. Но какое мне дело до этого будущего, если настоящее – это пытка? Я всё-таки сдержалась и не выплеснула него весь накопленный гнев, но внутри еще всё клокотало. Кажется, он понял, что задел не самое приятное, поэтому слегка отступил и убрал руку с моего подбородка. — Ты все равно ведешь себя как старая стерва. Чуть что, готова бежать доносить на меня. Понятно теперь, почему у тебя нет друзей, — а, нет, мы продолжаем. — Кто бы говорил, — огрызнулась я, чувствуя, как внутри все кипит. — Ты сам пропадаешь в четырех стенах сутками, компанию тебе составляют только коты. Если, конечно, тренировки не выдергивают тебя из этого добровольного заточения. Минхо скрестил руки на груди, его движения были резкими, отстраненными. Он отступил на шаг, поворачиваясь ко мне спиной, будто я была прокаженной. — Коты лучше людей, — прозвучало глухо и тихо, как предсмертный шепот. — В них есть нежность, покой. И они не огрызаются в ответ, в отличие от некоторых. — Да иди уже, — устало выдохнула я, пытаясь сдержать подступающую злость. — Кстати, о котах… Я их кормлю, пока тебя нет. Мог бы хоть раз поблагодарить. Минхо резко обернулся, на лице — маска, сотканная из удивления и неприкрытой ярости. — Что? — Он уставил на меня взгляд, полный недоверия и какой-то болезненной настороженности. — Ты… Ты трогала моих котов? Кто тебе разрешил? Его голос стал тише, но каждое слово резало, словно лезвие. Он подошел ближе, словно хищник, готовящийся к прыжку. — Еще раз приблизишься к ним, Ханна… Я сам о них позабочусь. Ты поняла меня? — Не приходило в твою гениальную голову, что кроме нас двоих в этом доме никто о них не вспомнит? Ты пропадаешь на своих тренировках, а они голодают до ночи, — выпалила я, чувствуя, как дрожит голос. Минхо опустил голову, закусив губу до крови. Он знал, что я права, но упрямство — черта, которую он, казалось, возвел в абсолют, не позволяла признать это вслух. Несколько томительных секунд он молчал, а потом, словно сдаваясь под натиском собственных чувств, проговорил: — И что ты хочешь этим сказать? Думаешь, мне плевать на них? Просто я не могу быть рядом с ними всегда, пойми ты наконец! — Просто скажи спасибо, — прошептала я, надеясь достучаться до его сердца. Минхо отвел взгляд, хмурясь, словно маленький ребенок, которого заставили просить прощения. Прошла вечность, прежде чем он, преодолевая себя, выдавил: — …Спасибо, Ханна. Но ты… Еще раз прикоснешься к моим котам… Голову оторву. — Скорее бы тебе кто свою оторвал, — вырвалось у меня, больше по привычке, чем со злостью. Я понимала, что права, и это давало мне какую-то нелепую, детскую силу. Минхо зло прищурился, прожигая меня взглядом. Сделал еще один шаг, оказавшись в опасной близости. Его грудь тяжело вздымалась, руки сжались в кулаки, словно он из последних сил сдерживал бушующее внутри пламя. — Повтори? — Да иди уже, говорю тебе. Минхо фыркнул, бросил на меня последний ледяной взгляд, полный ненависти и боли, и резко развернулся. — Сама иди. А лучше вообще не возвращайся. Он направился к двери, но, уже на пороге, запнулся, словно споткнулся о собственные слова: — … И да. Спасибо. За котов, — прошептал почти неслышно, словно боялся, что кто-то подслушает его слабость. И выскочил из дома, с силой захлопнув дверь. — Идиот, — прокричала я в пустоту, зная, что он уже не услышит. — И угораздило же меня обрести такого брата. Он точно демон. Нет, даже хуже… Сам дьявол во плоти. Минхо застыл у двери, прислонившись к холодной поверхности спиной, словно ища в ней опору. За каждой доской, за каждым миллиметром дерева он слышал слова, сорвавшиеся с её губ после его ухода. — Идиот. Эти слова, словно осколки стекла, вонзились в самое сердце. Челюсти судорожно сжались, и волна обжигающей злости, словно яд, потекла по венам. Он ненавидел её. Ненавидел за эту проклятую правоту, за умение видеть его насквозь. И ещё больше он ненавидел себя – за то, что чертово сердце начинало бешено колотиться от одного её взгляда, от мимолетного прикосновения. Я поднялась с продавленного дивана и, словно в трансе, побрела на кухню. Автоматически, как ритуал, как ежедневная молитва, надо было дать лакомство Суни, Дуни и Дори – маленьким пушистым комочкам, невинным свидетелям этой драмы. Лакомство, которое я покупала почти каждый день, словно пытаясь загладить вину за то, чего не совершала. Ведь я не была ни в чем виновата, правда? А коты тут совсем ни при чем, они просто живут своей маленькой кошачьей жизнью, полной мурлыканья и ласки, в этом хаосе, в котором оказались мы все.