Inseparable enemies

Утро в нашем новом доме всегда проходило одинаков: родители рано уходили на работу, прислуга, принималась за свой нескончаемый танец уборки и готовки, а Минхо, как всегда, погружался в объятия сна до полудня, сбегая от суровой реальности. Я же, словно призрак, бродила по комнатам, ища спасение. Изо дня в день я искала уголок, крошечный островок тишины, где можно было бы утолить жажду одиночества и найти приют для моих нескончаемых мыслей, которые, словно стая испуганных птиц, метались в моей душе. Нет, в доме и так было тихо, но это не та тишина, которая мне требовалась. Я бы хотела жить обычной мирской жизнью. Без прислуги и охраны. В самом обычном доме. Но теперь мой дом— золотая клетка, а я в ней — пойманная птица. Предательский голод скрутил живот в тугой узел, погнав меня на кухню, где уже был готов, источающий приятный и соблазнительный аромат, завтрак. Конечно, личный повар готовил еду отдельно каждому, но даже это меня не радовало. Едва я переступила порог, как к моим ногам бросились коты Минхо, три пушистых комочка отчаяния, молящими глазами взывая к милосердию. Их утро, как и моё, начиналось с томительного ожидания. Они ждали, пока их нерадивый хозяин, поглощенный своими ночными бдениями, соизволит проснуться и утолить их голод, а я… я сама не знаю, чего ждала я. Вечера Минхо проводил в репетиционном зале, возвращаясь домой, когда стрелка часов уже переваливала за полночь. Танцы были его жизнью, страстью, его способом рассказать миру то, что не могли выразить слова. Он был архитектором движений, создающим шедевры для сцены и артистов, но в глазах отца его искусство оставалось лишь ветвью, отводящей от ствола семейного дерева. Отец мечтал видеть его продолжателем династии, но Минхо, с присущим ему упрямством, шел своей дорогой, наплевав с высокой колокольни на всё и всех. Откуда я всё это знаю? Не трудно заметить, как часто они сталкиваются лбами на эту тему и как часто Уильям на повышенных тонах объясняет сыну, где его место. Минхо, видимо, пошел характером в своего отца и ни на грамм не отступает в этой схватке, парируя своими возражениями. Я сидела на полу и накладывала еду в миски Суни, Дуни и Дори, пока те мурчали и вились возле меня, благодарно потирая носами мои руки. Минхо застыл в дверном проеме, увидев меня на кухне, окруженную питомцами. Сердце на миг замерло, словно забыв, как биться. Он стоял зачарованный, на несколько долгих секунд, потеряв нить реальности, забыв, зачем пришел. Но взгляд скользнул по наполненным мискам, и словно ледяной водой окатило – резкая волна раздражения и вины вернула его в настоящее. — Ты снова их кормишь? – прозвучал его голос, хриплый ото сна. – Я же просил, кажется, не подходить к ним. Я вздрогнула, словно от удара током. — Да, господи, Минхо! Напугал до смерти, идиот! Я думала, ты еще спишь. Они не готовы ждать, пока ты соизволишь проснуться и вспомнить, что они живые и голодные. Минхо хмыкнул, застыв каменной глыбой в дверном проеме. Секунду взгляд его блуждал где-то в стороне, в поисках слов, которых не было. Затем он снова посмотрел на меня, окруженную пушистым вихрем котов, льнущих к моим рукам и извивающихся в мурлыкающей нежности. Долгая, томительная минута молчания повисла между нами, и в лице Минхо промелькнула растерянность, словно он оголил передо мной нечто сокровенное. — Ты пренебрегаешь моим запретом, несмотря ни на что? Зачем? — Я не могу иначе… Они трогают меня до глубины души. Ты был прав… Животные чище и искреннее многих людей. И они заслуживают любви и заботы, может быть, даже больше, чем мы сами. Минхо, словно пораженный обнаженной искренностью, тихо хмыкнул, стараясь спрятать смятение за маской равнодушия. Суни, Дуни и Дори, будто чувствуя напряжение, еще настойчивее потерлись мордочками о мои руки, выпрашивая еще больше ласки. Он отвел взгляд, и еле слышно пробормотал: — Ты слишком добрая… Этот свет еще обернется против тебя в этом мире. — Если я перестану быть собой и не сохраню в себе это добро, то все, во что верю будет напрасным, — ответила я, чувствуя, как сердце сжимается от его слов. Минхо бросил на меня обжигающий взгляд, будто я не словами, а лезвием задела его душу. Губы его сжались в тонкую линию, пальцы, стиснутые в кулаки, побелели — он снова был на грани взрыва. Но вместо грозы из криков и ругательств прозвучал болезненный, вырвавшийся из самой глубины вопрос: — Думаешь я совсем бездушный? — Тишина стала осязаемой, давящей. Даже коты замерли, в ожидании приговора. — Чего? — я не сразу смогла понять, что стоит за этим отчаянным вопросом. Минхо покачал головой, избегая моего взгляда. Кажется, слова сорвались с его губ, не успев пройти полный цикл осмысления в его голове. Дори — маленький комочек пушистой эмпатии, нежно потерся о его ногу, пытаясь своим теплом разогнать тучи, сгустившиеся в его душе. Он чувствовал его настроение тонко, как оголенный нерв. Не зря именно Дори был больше всего привязан к хозяину. Суни и Дуни имели более отстраненный характер. Минхо взглянул в золотистые глаза кота, полные безграничной преданности, и тихо, почти беззвучно прошептал: — Ничего. Просто я хочу сказать, что ты слишком хорошо думаешь о людях и слишком быстро начинаешь доверять. Если думаешь, что я этого не замечаю, то это не так. Я промолчала. Слова застряли где-то в горле. Запас колкостей, обычно неиссякаемый, вдруг превратился в жалкую горстку пыли. И да, если честно, совершенно не хотелось ранить его сейчас. Он все еще стоял, наблюдая за моими движениями. Впервые за все наше бурное знакомство, я не бросилась в словесную атаку, не ощетинилась иголками сарказма. Просто молчала. И это, казалось, обезоружило его больше любой брани. Тишина между нами теперь не была враждебной. Она была странной, тяжёлой, на грани удушья, но в то же время почти мягкой, словно сотканной из хрупких надежд. Он медленно опустился на корточки рядом с нами, доставая из кармана домашних брюк потрёпанную, маленькую игрушечную птичку. Дори радостно подпрыгнул, словно узнал старого друга, и бросился к хозяину, тыкаясь мокрым носом в его ладонь. — Они любят эту игрушку, — тихо сказал Минхо, не поднимая на меня глаз. — Иногда мне кажется, что они единственные, кто меня понимает и любит. Вот это поворот судьбы. Сам Ли Минхо – человек, о сердце которого слагали ледяные легенды, — говорит о чем-то искреннем, глубоком, уязвимом. И говорит спокойно, без привычной маски безразличия. Этот день я точно обведу самым ярким красным в календаре. День, когда лёд начал таять. — А ты давай людям хоть немного шансов тебя понять и может увидишь, что есть те, кто правда пытается это сделать. Он мученически улыбнулся, игнорируя то, что ему не были приятными мои слова. Он продолжил тихо: — Люди слишком жестоки. Они всегда хотят что-то получить, а как только им это надоедает — бросают, — он развернул птицу в своих пальцах, продолжая играться с котом. — Кошки не такие. Они любят искренне, безоговорочно и без всяких «если» и «почему». — Суни спит со мной в комнате почти с самого первого дня в этом доме, — Минхо кинул игрушку в сторону и проследил, как Дори бросился её ловить. Его взгляд скользнул на свернувшийся на полу рыжий клубочек — Суни. — Я знаю. Он полюбил тебя почти сразу и больше, чем меня. Обычно он тяжело идет на контакт с людьми, но в тебе нашел что-то подходящее для себя. Они чувствуют твою любовь к ним и поэтому идут на неё, как мотыльки на свет. В воздухе витала неловкость, а тишина была даже непривычной, но странно комфортной. — Не могу поверить, что говорю это, но спасибо, что не оставляешь их, когда меня нет рядом, — он медленно повернул голову в мою сторону, пристально посмотрев мне в глаза. — Чёрт возьми… почему так тяжело тебя ненавидеть? — мои глаза невольно округлились от удивления, а бровь выгнулась. — Всё настолько плохо, что мы перешли к ненависти? Я удивлена. — На самом деле, может быть, я бы тоже хотела его ненавидеть, но какой в этом смысл. Ненависть не приносит ничего хорошего, да и чтобы ее испытывать, нужны причины посерьёзнее, чем перебрасывание колкостями ежедневно. Он нахмурился, словно сам удивляясь своим словам. — Да нет, просто... Я привык тебя ненавидеть, и меня это устраивало. Ты же такая дерзкая, упёртая, и вечно хочешь быть права, — он слегка наклонил голову вбок, будто впервые рассмотрел меня под другим углом. — Просто чаще всего я оказываюсь права в суждениях. И ты сам это знаешь. Я не виновата, что твой отец выбрал мою мать. Как и ты в этом не виноват. Нас поставили перед фактом. Меня перевезли в чужую страну и насильно все изменили в жизни. Я этого не просила, как и ты. Так что мы в одинаковых условиях. Почти… — Минхо молчал, слушая каждое слово, и впервые действительно вслушиваясь в него. Ему нечего было ответить, ведь он понимал, что я говорила правду.Спустя минуту, обдумав всё сказанное, он добавил: — Всегда говоришь так уверенно, как будто знаешь всё на свете. — Я говорю только о своей ситуации. Как выглядит с твоей стороны, мне неизвестно, — он только хотел, что-то возразить, но вдруг промолчал, а после долгой паузы продолжил: — С моей стороны всё так же, но я не знаю что делать, и как себя вести. Ты слишком понимающая. Не злишься, не кричишь, если я совсем не выведу тебя из себя. Это раздражает. Хотя раньше ты хотя бы отвечала мне. Ругаться и злиться на тебя было проще, когда ты отвечала. — Не обращай внимания и занимайся своими делами. Продолжай кидать колкости и все будет на своих местах. Мне не нужно твое понимание и братская любовь. Мне все равно. Я постараюсь в ближайшее время избавить тебя от себя и уехать отсюда подальше. Минхо нахмурился. Ему не хотелось, чтобы она уезжала и не нравилась даже сама мысль о том, что она уедет подальше от него. Но почему? Он сам не понимал свои чувства, но резко ответил: — Уезжай. Как можно быстрее решай свои проблемы и катись как можно дальше, — его руки сжались в кулаки, слова прозвучали слишком грубо и жестоко даже для него самого. Может он не хотел так грубо отвечать, точно не хотел, но слова сами слетели с губ. Он не понимал, что происходит с его мыслями и что с ними делать, поэтому выбрал тактику нападения. Было немного обидно это слышать, но в целом, уже привычно от него. Я встала с пола, и не поднимая глаз на своего сводного брата, вышла из кухни и направилась в свою комнату, которая была прямо напротив его. Их разделял лишь узкий коридор.

***

Минхо остался на кухне, в тишине, нарушаемой лишь тихим мурлыканьем кошек, обвившихся вокруг его ног. Тяжелый вздох сорвался с губ, и он устало провел рукой по волосам, пока пальцы не коснулись острого подбородка. Его взгляд, словно прикованный невидимой цепью, метнулся к коридору и двери, за которой она исчезла. Сердце болезненно сжалось от невысказанных слов, застрявших комом в горле. Он жаждал догнать её, коснуться руки, сказать что-то важное, но вместо слов была лишь глухая стена. Ярость клокотала внутри, ярость на себя, на свои смутные чувства, которые невозможно было ни понять, ни выразить. И от этого беспомощного клубка противоречий он злился еще больше, чувствуя, как между ними растёт пропасть, заполненная молчанием и невыразимыми словами.

***

Я вошла в комнату, и, с глухим щелчком повернув замок, опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной двери. Усталость разъедала кости, отравляла кровь. Каждый день нескончаемая череда проблем, как острые камни под ногами. Ссоры с Минхо оставляли незаживающие раны, сдавливающие горло стальным обручем. Мир вокруг рушился, летел в бездну, утягивая за собой и меня. Минхо хотел было скрыться в убежище своей комнаты, но замер перед её дверью, не находя в себе сил уйти. За тонкой преградой он услышал приглушённый звук и увидел дрожащую полоску тени внизу двери. Тишина. Ни единого резкого слова, ни капли язвительного сарказма – лишь давящая, всепоглощающая тишина одиночества. Она обволакивала, как саван, душила своей беспросветностью. Он медленно прислонился спиной к своей двери, сползая на пол, создавая полное отражение отчаяния за соседней дверью. Губы шепнули сами, почти беззвучно, как молитву обречённого: — Я тоже устал, и мне тоже одиноко, Ханна.