Midnight light

      Девушка, цепляясь за дверь побелевшими пальцами, прильнула виском к деревянному проёму, прислушиваясь. Она боялась выглядывать, опасаясь, что сердце просто не выдержит, увидев это вновь. Свеча в её руке дрогнула.       Щелчок. Раздавшийся так близко к уху звук оглушал не хуже фейерверка, залпы которого один за одним выстреливали вблизи окон спальных районов в позднюю ночь.       Мир замер, а вместе с ним и кровоток по всему организму, вызывая покалывание под кожей. Но она всё продолжала вслушиваться в шёпот ветра, скрип половиц, капанье из повреждённой трубы где-то глубоко в стенах и собственное дыхание, пытаясь распознать в этих звуках нечто иное, необычное.       Борясь с онемевшими конечностями, девушка выглянула из-за двери, открывая её медленно, осторожно, стараясь не издать лишнего шума и не привлекать к себе внимание. В темноте длинного коридора, где на натёртом полу мерцал свет свечи, она тихо двигалась вперёд, кралась, окутанная тенями и страхом.       Девушка ускорила шаг, как могла, сдерживая всхлип. Мокрая ткань облепляла тело подобно бумаге. Она мешалась, раздражала до истерики, подступающей к горлу с каждым шагом.       Этой ночью луна не светила сквозь витражи. Её полностью поглотили густые облака несколько часов назад, поэтому впереди простиралась тьма, вынуждая бродить буквально наощупь.       Внезапно ногти с глухим стуком задели деревянные поручни, и девушка тут же схватилась за них крепко, замирая. Она поняла, что достигла лестницы, пыталась заглянуть вниз и разглядеть хоть что-то, но это оказалось бесполезно. Студентка крепче сжала свечу, почувствовав, как воск медленно потёк по пальцам, обжигая их.       Пламя опасно замерцало, прежде чем резко погасло, но девушка успела заметить, как дыхание стало видимым от резкого похолодания.       Один.       Наступила тишина, ещё более гнетущая, чем прежде.       Два.       Она резко вдохнула воздух сквозь стиснутые зубы, дрожащими пальцами пытаясь нащупать коробок спичек.       Три.       Холод становился сильнее. Плотный, как бархат, пропитанный кровью, он давил, полз по её рукам, подобно змеям.       Четыре.       Женские пальцы дрожали вокруг медного держателя с резными ликами святых, почерневшего от воска и времени. Девушка только и могла, что причитать под молитвы, а в голове набатом шёл счёт.       Пять.       Раздался хруст стекла, раздавленный чьей-то ногой, да так медленно, отчётливо, словно некто во тьме коридора специально растягивал звук, создавая напряжение. Сердце девушки остановилось на середине пульса, а рука дрогнула. Тонкая спичка упала на пол. Осталась последняя в коробке.       Шесть.       Нечто глядело из темноты, наблюдало за попытками девушки длинными ногтями достать из спичечного коробка ещё одно древко. Раздалось чирканье спички – ничего. Ещё раз и в глаза ударила короткая крохотная вспышка, которая не разгорелось в полноценное пламя.       Семь.       Ещё одна попытка, но девушка уже не пыталась сдержать тихий плач. Она скулила, шепча раз за разом:       — Давай, ну же. Давай.       Восемь.       Тяжёлые шаги стали медленно приближаться к ней, а из коридора послышался грубый голос с отчётливой хрипотцой и издёвкой в голосе:       — Девять.       Девушка не стала даже пытаться зажечь свечу. С визгом она бросилась прочь, пробежав мимо лестницы, и рванула со всех ног вперёд.       Проносясь мимо дверей, студентка не чувствовала усталости из-за адреналина, по памяти преодолевая поворот за поворотом. Она бежала, не оглядываясь, руками цепляясь за стены, ломая наращенные ногти.       Очередной поворот, впереди только стена. Опираясь ладонью за угол, девушка захрипела, пытаясь отдышаться. Слюна ощутимо стекала по пересохшему горлу.       Прижавшись спиной к холодной стене, студентка всё-таки зажгла свечу той самой последней спичкой, понимая, что если свет больше не защитит её, то хотя бы поможет найти укрытие.        Широко распахнув свои глаза, она подняла руку со свечой. Света было недостаточно, но устойчивое золотистое сияние пронзило тьму, открыв торцовую стену, увешанную портретами бывших директоров. Их безжизненные глаза на холсте казались пугающе живыми.       Присмотревшись, девушка поняла, что её пугало в картинах – головы людей были обращены в противоположную сторону от неё.       Нечто выглядывало из-за противоположного угла, внимательно наблюдая за каждым нервным действием своей жертвы.       Неестественно длинные крючковатые пальцы с заострёнными ногтями поочерёдно беззвучно постукивали по стене, беспрерывно шевеля ими, словно хвастаясь.       Её рот слегка приоткрылся, но крика не было. Он застрял где-то глубоко в горле от леденящего душу страха, от которого тело абсолютно не слушалось. Она не замечала слёз, градом льющихся из глаз, всхлипов, которые булькающим звуком выходили из покусанных губ.       Свеча вновь потухла.              

***

             У города по соседству с Детройтом давно не было официального названия, которое бы большинство людей использовали. Когда приезжие расспрашивали местных о том, куда они забрели, те не задумываясь называли это место Устами Хэвена, но не потому, что здесь было безопасно. Совсем наоборот.       Он так назывался, потому что когда-то должен был стать убежищем для иммигрантов, ветеранов войны и беглецов. Но теперь этот город лишь скелет, одетый в неон и сталь, умирающее маленькое государство в государстве, поддерживаемое преступными синдикатами, шепчущимися в подвалах и барах подобно призракам, вооружённых до зубов.       Уста Хэвена вдыхали дым из труб и выдыхали слухи с ароматом пороха.       Его горизонт был исписан, но не стеклянными небоскрёбами, как в Нью-Йорке или Сеуле, а сломанными шпилями церквей, обнесённые сетчатыми заборами, заброшенными фабриками с выбитыми окнами и высотками, где освещены только пара верхних этажей, которые занимали люди, которым принадлежала эта земля.       Улицы были разделены на территории. Их украшал потрескавшийся асфальт, вдоль которого тянулись грязные закусочные, покрытые граффити тату-салоны, стрип-клубы, используемые как прикрытие для хранения огнестрельного оружия.       Ночью рычание «Харлеев» эхом разносилось по переулкам.       На Багровом причале гнили доки, а контейнеровозы прибывали каждый день в три часа ночи: одни перевозили наркотические вещества, а другие контрабандистов, везущих неугодных людей, упакованных в ящики с замороженной рыбой и надписью «скоропортящиеся товары».       В глубине района Завеса обитали оккультисты, художники, обезумевшие после потери престижа, учёные и поэты, пишущие запрещённые тексты о богах, которых они видели танцующими за плотно сомкнутыми веками после приёма медикаментов.       Но среди ржавых мостов, гудящих под ночными поездами, под мерцающими вывесками с надписью «Отель», в которой не хватало двух букв, поэтому она читалась как «Горячая Л», и надписями: «Она была здесь», нацарапанными рядом с пулевыми отверстиями, стоял многоквартирный дом. Он был ничем не примечательный, если не считать нескольких окон, которые всегда светились тёплым светом даже после полуночи.       В этом обшарпанном доме была квартира на третьем этаже с окнами во двор и единственным чистым балконом, облагороженный горшками с бархатцами, которые миссис Харланд посадила вместе с Элис несколько месяцев назад.       Собирая густые тёмно-русые волосы в небрежный пучок, девушка пристально всматривалась в собственное отражение в зеркале, придирчиво хмуря брови. Элис не хотелось наряжаться и привлекать к себе излишнее внимание и без этого предчувствуя косые взгляды от будущих одногруппников и преподавателей по причине её зачисления спустя чуть больше месяца после начала учебного года.       Однако дешёвая и потрепанная временем резинка всё никак не хотела, хотя бы минимально, красиво ложиться, издеваясь и подначивая девушку пойти с распущенными волосами. Напряжение нарастало изнутри то ли из-за мелких неурядиц, преследующих Элис всё утро, то ли из-за предчувствия чего-то плохого и неизбежного. Она старалась отмахнуть от себя негативные мысли, так навязчиво лезущие в голову, куда-нибудь подальше.       Осень в Уста Хейвена не пришла, а вторглась и далеко не с нежным золотом или шепчущим ветром, как в тихих городских парках, где влюбленные гуляли, держась за руки. Здесь межсезонье подкралось, как нож между рёбер медленно, тихо и резко.       К середине дня небо приобретало болезненный медный цвет подобно старым монетам и никогда не темнело полностью с наступлением темноты, будто сумерки застряли между мгновениями, не желая сдаваться ни тьме, ни свету.       Деревья, которые все ещё росли вдоль улиц криминального района Айрон-Роу, не столько цвели осенними листьями, сколько истекали багряными пятнами на мостовой после того, как буря с завыванием обрушились на город.       Листья липли к мокрому асфальту, сверкающему от маслянистой дождевой воды и чёрт знает, чего ещё. А когда мимо проезжали мотоциклы? Они разбегались, подобно испуганным крысам, спасающимся от чего-то похуже огня: напряжённой тишины перед выстрелами, эхом разносящимися по кварталам ровно в два часа ночи.       Туман с каждым днём окутывал всё больше пространства, густо катясь вдоль реки, которая прорезала Уста Хейвена насквозь под ржавыми железнодорожными мостами, куда влюбленные иногда ходили прыгать.       Тусклый солнечный свет освещал дорогу. Асфальт укрывали вымоченные дождевой водой и грязью желтоватые листья. Слякоть была неприятным дополнением к тяжёлому дню.       Даже несмотря на закрытые окна она чувствовала запах выхлопных газов автомобилей – сладковатый и маслянистый, оставляющий неприятное послевкусие у корня языка. Он перемешивался с уличной свежестью, создавая тот самый неповторимый «осенний аромат».       В чёрном Мерседесе приятно пахло.       Элис молчала всю дорогу и была благодарна водителю, что он не задавал лишних вопросов, когда увидел красные разводы от когтей на шее и трясущееся руки. Единственное, что он сделал, так это заехал на ближайшую заправку и купил девушке кофе.       Её зелёные глаза не отрывались от быстро сменяющегося пейзажа за окном. Элис пыталась себя занять хоть чем-то, перевести внимание, взбодриться, но сейчас внутри неё была только пустота, сменяющаяся чувством подступающей истерики.       Издав судорожный вздох, девушка замерла подобно статуе, прислушиваясь к собственным ощущениям и боясь разреветься вновь.       Не важно, закрыты ли были веки, перед её взором из раза в раз оказывались кадры из дома. Место, в котором она должна была чувствовать себя лучше всего, напрочь потерял былые краски и радость, разлагаясь в скорби.              Хлопок. Входная дверь с шумом закрылась, а следом с коридора стало раздаваться невнятное бормотание и шуршание куртки.       «Явился, — девушка поморщилась. — Как ему не лень искать алкоголь днями напролёт?» — нервно потирая ладонями заспанное лицо, девушка медленно побрела к двери, пошатываясь от лёгкой боли в неразработанных мышцах бёдер.       Элис не верила, что увидит отца в адекватном состоянии. Скорее всего, он, как всегда, улёгся в уличной одежде на своём потрёпанном диванчике на кухне, не осмеливаясь лечь в постель, где когда-то он спал вместе с супругой. Девушка надеялась, что тот уже на подходе к дому начал засыпать, и, оказавшись в горизонтальном положении, сейчас наблюдал счастливые сны.       Луна своим мягким светом освещала кухню, давая в январской мгле рассмотреть, если не каждый завиток обоев, то хотя бы контуры кухонной утвари, стоящей на тумбочках.       В углу стоял потрёпанный временем диван. Его обивочная ткань во многих местах была порвана, а из дыр, словно первый снег в ноябре, поблёскивал на свету синтепон. Подлокотники были не в лучшем состоянии – на ткани мелькали пятна от томатной пасты, грязи и чего-то жирного. Только смотря издалека на этого «уродца», в носу начинало неприятно свербить от предполагаемого запашка.       Они с тётей Энн несколько месяцев намеревались вынести эту мебель на ближайшую свалку. Если разговор происходил тогда, когда отец был трезвым или слегка выпившим, то он буквально вставал в боевую стойку, не позволяя выкинуть его «старичка». Мужчина недовольно бурчал, что лучше и удобнее дивана сейчас не купить. Элис данное заявление даже не пыталась оспорить, грустно улыбаясь.       Это была необычная мебель. Казалось, диван занимал точно такой же статус важности в семье, как собака или кот. Девушка часто наблюдала за тем, как отец, наблюдая за напряжённым моментом в фильме, невольно поглаживал мягкую ткань обивки, успокаиваясь.       Этот «уродец» был некогда одним из предметов гордости покойного деда Элис. Джонатан Харланд своими руками искал и обтачивал деревяшки, покупал все материалы. Несколько бессонных ночей за работой и подарок в честь первой годовщины свадьбы своего горячо любимого племянника и его невестки был готов.       Время не щадит никого. Будь ты человек или купленная за большую сумму бездушная вещь, итог один – когда-нибудь от тебя останутся лишь воспоминания.       Элис никогда не забудет глаза отца, смотрящего на бездыханное тело собственной жены. Упав на колени, он мозолистыми пальцами сжимал её руку, исцеловывая каждый сантиметр ледяной кожи, окропляя ту горячими слезами. Мужчина не готов был отпустить «её».       Сухой кашель прервал мёртвую тишину.       Эдвард Харланд лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку.       «Снова», — девушка медленно приближалась к родителю, обходя босыми ногами следы грязи и снега от подошвы.       В нос ударил запах пота и перегара. Они создавали омерзительное сочетание ароматов, от которого накатывали приступы тошноты. Элис не может привыкнуть к подобному, как бы не старалась.       Присев на колени перед отцом, девушка аккуратно стянула с него обувь и поставила её рядом на пол, пачкая тонкие пальцы. Брезгливо поморщившись, Элис вытерла их об обивку.       Зимний пуховик поддался женской хватке, сползая с крепких плеч. Эдвард машинально приподнялся, пугая девушку, и вытащил конечности из рукавов. Он замер, упираясь руками в мягкую поверхность.       — Пап, — Элис погладила мужчину по голове, чувствуя кожей жёсткие короткие волосы. — Плохо? Воды будешь?       Ответом ей послужило неразборчивое бурчание и едва слышимое хриплое:       — Нет.       Больше ей здесь делать было нечего.       Девушка слегка надавила на спину отца, укладывая и поворачивая его голову так, чтобы тот не задохнулся во сне. Мужчина подрагивал. Элис сначала не заметила этого, но сейчас, оказываясь совсем близко, она отчётливо чувствовала вибрацию руками и слышала клацанье зубов друг об друга.       «Где же ты так налакался?» — отряхивая принесённый плед, девушка набросила его на отца, заботливо укрывая от сквозняка каждый кусочек разгоряченного алкоголем тела.       Элис вновь села на колени, внимательно вглядываясь в напряжённое морщинистое лицо. Прямой нос был синеватым и опухшим, а у ноздри были перепачканы засохшей кровью. На щеке были мелкие царапины, говоря о том, что мужчина скорее всего проехался лицом по ледяной дороге, поскальзываясь.       «Может, ему кто-то помог», — она снова бросила взгляд на некогда здоровый и красивый нос родителя.       Девушка понимала, что должна уйти спать, немного отдохнуть, но не могла заставить себя двинуться с места.       Она смотрела на него ровно три секунды не моргая, пытаясь запечатлеть его в памяти таким – просто спящим, отгоняя мысли о его алкогольной зависимости прочь.       Это был её маленький ритуал с тех пор, как умерла мать. Элис пыталась успокоится, убедить себя, что мужчина просто спит и дышит.       Нежно поглаживая костяшками пальцев отцовскую щетину, слёзы застилали глаза девушки, а грудь атаковала ноющая боль.       Девушка больше не могла видеть его таким. День изо дня наблюдать за тем, как мужчина сам копает себе могилу, закидывая бутылки в образовавшуюся яму и пачкая собственный гроб этиловым спиртом.       Из размышлений её вырвал шёпот:       — Пришёл?       Женщина выпорхнула из спальни, обхватывая себя в защите руками. С каждой секундой того, как она смотрела на мужа своей покойной сестры, морщины на её лице стали провялятся чётче.       После смерти сестры Энн Уайт казалась старше собственных лет. Заспанная, со следами от подушки на щеке, она нервно поглядывала то на мужчину, то на племянницу.       — Как видишь, — отвернувшись, Элис постаралась как можно незаметнее вытереть влагу с глаз, дабы не травмировать нервы тёти сильнее.       Ей и так приходилось несладко.       Тяжело вздохнув, Энн опустилась рядом с Эдвардом, примкнув лбом к его лбу и прикрыла глаза.       — Милая, иди спокойно спать. Я отведу его в кровать, не волнуйся.       Кивнув, девушка направилась на вход из кухни, замерев подобно мраморной статуе от фразы:       — Эдди, ты опять к ней ходил? Молодец, что больше у могилы не спишь. Ей тоже покой нужен, не тревожь её по ночам, — её голос дрожал.       Старые пыльные часы на стене показывали без десяти одиннадцать, когда тяжёлая скрипучая входная дверь захлопнулась за выбегающей на мороз Элис в тонкой материнской ночнушке, а вслед за хлопком послышался короткий, но отчаянный девичий крик.       В носу защипало, предвещая мрачное тоскливое настроение следующие два, а то и все три часа поездки.       «Надо успокоиться» — дрожащие пальцы залезли во внутренний небольшой кармашек чёрной сумки, достав алюминиевую блистерную упаковку с таблетками. С задней стороны каждого маленького кармашка на металлической фольге были написаны кривым почерком цифры маркером.       Достав таблетку под номером семь, Элис накопила во рту достаточно слюны, прежде чем проглотить её вместе с препаратом.       Элис не могла понять, её атаковала мигрень, повышенное давление, или же подобным образом проявлялись признаки панической атаки, но даже прислонившись виском к ледяному стеклу автомобиля, девушке не стало легче ни на миг, а чувство тревоги становилось всё более ощутимее.       «Скоро уже мы приедем на место?» — промелькнул вопрос в голове, который девушка не стала озвучивать вслух.       Чем сильнее она уходила с головой в диалог с самой собой, тем сильнее ей хотелось разреветься. Расплакаться навзрыд, словно младенец – громко и яростно, чтобы весь мир услышал её чувства, боль и разочарование, но лицо оставалось бесстрастным несмотря на бурю в груди.       Спустя время тревога сменилось долгожданным спокойствием, которое медленно расползлось по её телу. Конечности стали ватными, а голова опустела. За своими мыслями она не заметила, как задремала, откинувшись на сиденье и скрестив руки на груди, словно обороняясь.       Каменные заброшенные джунгли вскоре сменились лесными пейзажами, мелькающие за окном бесконечной полосой.       Черный лес – название, данное не картографами, а шёпотом тех, кто забрел слишком далеко. Его не было ни в одном GPS-навигаторе, туда не вели никакие автомагистрали, а только тропы, протоптанные тусклым светом, прорывающегося сквозь кроны.       Деревья возвышались подобно стражам с корнями, извивающимися под пропитанной мхом почвой. Их ветви не колыхались, а дышали.       Птиц здесь не было, только их отголоски. А иногда, когда ветер проскальзывал сквозь потрескавшиеся каменные арки, наполовину увитые плющом, из-под земли доносился звук, похожий на далёкое пение. Не латынь. Не какой-либо другой живой язык, но что-то определённо древнее.       Элис услышала это, открыв резко глаза и прильнув к окну курносым носом.       — Приехали, мисс Харланд, — раздался мужской голос с водительского сиденья.       Девушка кивнула скорее автоматически, чем осознанно, не отводя взгляда от окна.       Туман стелился низко, не поднимаясь выше колена, словно нечто сознательное, двигаясь против ветра.       — Красиво, — прохрипела она, услышав в ответ утвердительное мычание.       Середина осени наступила, подобно синяку на небе тёмно-фиолетовым на рассвете и ржаво-красным к закату.       Лес вокруг академии словно истекал кровью. Деревья здесь не сбрасывали листья, а падали перед крепкими стволами в благоговении. Их узловатые корни трещали под ногами студентов, которые стояли под величественными кронами и курили.       Элис вышла из автомобиля, разминая затёкшие ноги.       Воздух был свежий и прохладный, в нем чувствовался легкий аромат древесного дыма, переплетающийся с осенним ветром.       Академия возвышалась над лесом, словно тёмный собор с извилистыми шпилями, устремлёнными к облакам, а стены здания словно были сделаны не из камня и не из стали, а из слоёв спрессованного пепла. Чёрный Шпиль казался живым, словно дышащее чудовище, наблюдающее за всеми, кто осмеливается приблизиться, и провоцирующее их сделать ещё один шаг.       В центре стоял фонтан – железная дева, изображающая Фемиду. Её рот широко раскрыт, но вместо пламени или крика из него извергается лишь прозрачная вода.       Двор простирался перед воротами, подобно кладбищу, но не только из-за мрачной атмосферы, но и из-за тишины. Несмотря на то, что перед входом в академию бродили и собирались в кучки студенты, не было слышно гомона, смеха или громких голосов. Элис казалось, словно они просто шевелили губами, не издавая ни звука.       — Многие из студентов являются дети дипломатов и бизнесменов. Манеры были привиты им с молоком матери, — подал голос водитель, сжимая в мозолистой ладони сумку с вещами девушки.       Она подняла на мужчину глаза, поймав его спокойный взгляд.       Водитель выглядел так, словно он сам являлся высокопоставленным человеком, глядя на его манеру поведения и величественную осанку.       Элис неопределённо пожала плечами.       — Они выглядят утончённо, — не могла не согласиться девушка, привычным жестом скрестив руки на груди, обороняясь. — И форма красивая.       Мужчина криво улыбнулся, но в его глазах промелькнула теплота.       — На вас она будет выглядеть ни хуже, мисс Харланд.       — Льстите мне?       — Ничуть. Просто констатирую факт, чтобы вы не считали себя недостойной этого места.       Элис впервые за несколько часов искренне улыбнулась, с благодарностью смотря на водителя, который смотрел на неё по-доброму отчего её сердце растаяло вмиг.       В голове промелькнуло у девушки, что ей так мало необходимо для счастья.       — Паул Чендлер, — представился хрипло мужчина, преступая с ноги на ногу, без слов ведя девушку за собой.       Она хотела было открыть рот, чтобы представиться в ответ, но понимала, что это прозвучало бы глупо, ведь её имя давно было известно всем работникам академии. Поэтому Элис лишь кивнула, протягивая руку мистеру Чендлеру.       Увидев жест, мужчина притормозил, замедляя шаг, но не останавливаясь. Он смотрел на хрупкую руку чересчур пристально. Несмотря на то, что его лицо было безэмоциональным, в его глазах читалось недоумение. Но всё-таки Паул пожал руку, аккуратно, помня о том, что перед ним была женщина.       Странное взаимодействие прервали тяжёлые шаги позади, которые вынудили Элис обернуться.       К ним стремительно приближался один из студентов. Он был высоким, даже слишком для дорогого костюма. Ткань слегка натягивалась на его широких плечах и груди, проигрывая битву крепким накаченным мышцам. Чёрный пиджак с золотыми пуговицами облегал его фигуру ровно настолько, чтобы подчеркнуть каждую брутальную черту: накаченную спину, мощные руки, крепкую шею, натянутую даже в состоянии покоя. Рубашка была сделана из белоснежного шёлка, идеально отглаженного, а на её фоне выделялся тёмный однотонный галстук, который свисал чуть свободнее. Одна из рук с выступающими под кожей венами постоянно тянула его вниз, пытаясь ослабить ещё сильнее.       Чёрные волосы были коротко подстрижены, а холодные зелёные глаза пронзали каждого, кто осмеливался смотреть в них слишком долго. Бледная кожа обтягивала острые скулы, а линия подбородка была такой твёрдой, что о неё можно было бы разбить стекло.       Маленькие серебренные серьги блестели на его ушах, цепи были спрятаны под пиджаком, но звенели при каждом его шаге.       Элис не заметила, как пристально уставилась на этого парня, замечая даже очертания его татуировок, выглядывающие из-под воротника его рубашки: «Разорение», выведенное жирными буквами у горла, словно проклятие, которое он с гордостью носил даже здесь.       Начищенные до блеска кожаные ботинки скрипели при каждом его шаге. Это была неудобная на вид обувь, созданная для ходьбы по мраморным коридорам, а не по залитым кровью переулкам.       Парень не ёрзал и не разглядывал себя в отражении витражных окон, как другие. Он смотрел только перед собой. Незнакомец выглядел не как какой-то привилегированный мальчик, родившийся в богатстве или с наследством, не как изысканный принц, играющий в дипломатические игры за книгами, улыбками и тихими разговорами о будущем, написанных на бумаге. Это привлекло внимание.       Элис столкнулась с ним взглядом, чувствуя, как табун мурашек пробежал по её загорелой коже от столь пристального внимания.       Не дожидаясь Паула, Харланд шагнула вперёд, зашагав как можно медленнее по мраморной лестнице, оставляя за собой следы грязи от потрёпанных кроссовок.       — Всё же здесь есть чудаки, — пробормотала девушка под нос, услышав за своей спиной тихий смешок.       Кончики пальцев задрожали, когда взялись за холодную ручку двери.       Территория кампуса изнутри выглядела безупречно – стерильно-белые коридоры, залитые светом из витражных окон в пол. Лучи отражались от мраморных полов настолько отполированных, что они были похожи на замёрзшее озеро с карпами ярких расцветок под прозрачной гладью.       Элис шла за Паулом, то бросая взгляд под ноги, то позади себя, чтобы убедиться, что она не оставляет за собой грязевой след.       «Иронично», — подумала девушка, поджимая стыдливо губы.       Она остановилась и, наклонившись, скинула со своих ног обувь, оставаясь в бежевых носках с красочным принтом рыжих корги.       У Паула её поведение буквально выбило воздух из груди, отчего он задышал часто, задыхаясь от всего того множества слов, которое не мог произнести за раз.       — Мисс Харланд, что вы делаете? — единственное что смог произнести мужчина, ошарашенно оглядываясь по сторонам.       — Обувь сняла, — как ни в чём не бывало ответила Элис, оглядываясь по сторонам вместе с мужчиной.       Не то чтобы ей было интересно, что на неё кто-то смотрит, но было довольно уморительно наблюдать за реакцией мужчины, поэтому она решила подыграть.       В конце концов с сегодняшнего дня Элис была не просто девчонкой из заброшенного городка, а леди.       — Зачем, мисс? Наденьте обувь обратно, — шипел на неё змеёй Паул, потянувшись свободной рукой к грязным кроссовкам девушки.       Однако она резко прижала к себе обувь, покачав энергично головой. Нечего было у неё забирать нажитое тяжёлыми трудовыми буднями имущество.       Возможно, девушка и совершила глупость, скинув с себя кроссовки подобно дикарке, но это была лишь одна сторона одной медали. Другая сторона, а именно испачкать эту архитектурную красоту грязью, привезённой из Уст Хэвэна, её привлекала меньше.       — Шутите? Я здесь как свинья в сиднейской опере.       — Но это же не повод вести себя так, мисс Харланд.       — Как так? — хмыкнула Элис, подняв упрямо подбородок и абсолютно не стыдясь своего поведения. — Я ценю чужой труд, мистер Чендлер. Моя мама несколько лет надрывала спину, убираясь в чужих домах и натирая их полы до блеска. Так чем хуже эта уборщица, что к ней относится надо иначе?       Девушка выпалила всю эту триаду на одном дыхании, ни разу не засомневавшись в своих словах.       С ткани её носок с игривой улыбкой смотрели на мужчину мультяшные корги, которые также не видели ничего зазорного в поведении хозяйки судя по их хитрому взгляду и улыбкам.       Паулу пришлось сдаться, но после объяснения Элис он заметно успокоился, принимая её поведение к данное.       — И вы ещё говорите о чудаках, мисс Харланд? — пробурчал мужчина, разворачиваясь к ней спиной и бредя дальше. — Наденьте хотя бы обувь, когда зайдёте в кабинет миссис Блэквуд.       Казалось, словно Паул пытался отгородиться от странной девушки, но она заметила, как его уголки сухих губ подёргивались в сдерживаемой улыбке.       Элис довольно хмыкнула, оставив комментарий при себе.       — Кто это?       — Ваш декан, Элара Блэквуд, — спокойным вкрадчивым голосом объяснял Паул, глядя перед собой. — Она заболела, так что сейчас её заменяет прошлый декан, профессор Агата Вейл. Советую вам, мисс Харланд, не переходить дорогу этой женщине.       Изнутри несколько башен возвышались к небесам, отчего Чёрный Шпиль заставлял девушку чувствовать себя крохотной. К самой вершине вела широкая винтовая лестница с лакированными поручнями из тёмного дерева.       Бредя по лестнице вверх, Элис чувствовала себя как на экскурсии, оглядываясь по сторонам так резво, что шейные позвонки предупреждающе трещали.       Стены были украшены многочисленными картинами: портреты, пейзажи, анималистка, религиозные мотивы и даже абстракционизм. Чем выше она поднималась, тем больше было картин, пока они словно тропинка не свернули на право, продолжая свой путь.       — Они ведут в четвёртую башню, — раздался голос Паула, прежде чем он махнул головой в сторону. — Глядя на вас, мисс Харланд, я думал, что вас приняли за достижения в сфере искусства.       — Потому что все гении – безумцы? — хмыкнула девушка, чуть приподняв ногу и пошевелив вытянутым носком, отчего мультяшная задница корги в форме сердечка зашевелилась.       Мужчина не сдержал смешка, прикрываясь ладонью. Он ничего не ответил, но закивал головой, продолжая путь.       Паул провел её по коридору мимо настенных шкафов с наградами и кубками, а также портретами нескольких учеников.       «За выдающийся вклад в академию Чёрный Шпиль. Гордость в стекле, крови и тишине», — прочитала Элис, поёжившись от суровых взглядов студентов, одетые чёрные траурные одеяния на вид.       — Я подожду вас снаружи, а после провожу вас в общежитие, мисс, — вырвал из мыслей девушку Паул, встав по левую сторону от двери с её сумкой, подобно лейб-гвардейцу.       Элис кивнула, поспешив отчитаться директору о своём появлении в академии, а после провести остаток этого дня за экскурсией по кампусам.       Девушка надавила на ручку, потянув дверь на себя и словно сквозняк прошмыгнула в кабинет.       «Надо было сначала постучаться», — она поджала губы, стыдливо укорив саму себя.       Перед ней предстало огромное круглое помещение без окон с высоким потолком, который растворялся в тени, подобно дыму. Пол из отполированного чёрного обсидиана настолько зеркален, что кажется водой, в котором не было видно лица смотрящего, а только его очертания, просто движение.       Подобных стилизованных архитектурных решений было так много, что Элис начало казаться, будто это место должно сводить с ума, а не вдохновлять студентов на учебные достижения.       В самом сердце комнаты находился стол, вырезанный из цельного камня или просто стилизованный под него. Хотя девушка уже не сомневалась, что эти богачи определённо потратили бы лишнюю сотню долларов на это. Он не был загромождён бумагами, а только стационарным компьютером и органайзером для канцтоваров.       «Руководители только ставят подписи, документы и прочие прелести бюрократии – удел нижестоящих», — хмыкнула Элис как можно тише, но было видно, что ко всей этой роскоши вокруг она привыкала с трудом.       За столом сидел директор. Он не был слишком старым, но и не молодым. На вид это был мужчина лет сорока с короткой стрижкой седых волос и выбритыми висками, больше походивший причёской не на главу престижной академии, куда брали только избранных, а на солдата.       Солдата, отправленного на гражданку не потому, что он был сломлен, а потому что слишком функционален.       Даже его чёрный пиджак казалось был сделан из ткани, который был прочнее любого кевлара.       — Добрый день, мисс Харланд, — его яркие голубые глаза смотрели на девушку пристально, словно видели её душу и мысли насквозь.       Его голос был тихим. Не добрым, не жестоким, а просто уверенным как погода, заявляющая пасмурным небом, что с минуты на минуту пойдёт дождь.       Элис не нужно было вести продолжительную беседу, чтобы понять, что этот мужчина пугал её до чёртиков.       — Добрый день, мистер, — девушка быстро осмотрела кабинет, натыкаясь на именную позолоченную табличку, отодвинутую в сторону. — Миллер.       На лице Алана Миллера возникла тень улыбки, после чего он молчаливо указал ладонью на стул перед собой.       Девушка юркнула на стул совершенно не как леди, вытаращив свои зелёные глаза на директора и вытянув спину по струнке.       — Не нужно так нервничать, — несмотря на то, что это должны быть успокаивающие слова, они прозвучали холодно из его уст. — Я рад, что вы всё-таки добрались до нас, мисс Харланд, несмотря на печальные обстоятельства.       — Смерть всего лишь очередной жизненный этап. Я предпочитаю думать о том, что он не последний.       Она попыталась произнести это как можно безразличнее, но в груди всё равно всё сжалось в предательский комок даже из-за небольшого упоминания о кончине её матери.       Мистер Миллер заметил это, но его выражение лица не изменилось, а во взгляде не промелькнуло ни капли тепла. Элис не злилась на мужчину из-за этого, принимая во внимание его честность, а не напускные соболезнования, которыми за эти месяцы была сыта по горло.       — Тонко и мудро, мисс. Хочу отметить, что у вас подвешен язык. Мне даже жаль, что вас определили во вторую башню. Из вас получился бы замечательный политик или юрист.       Упоминание о распределении заставило на мгновение глаза Элис загореться интересом. Она невольно зашевелилась на стуле, внимательно наблюдая за тем, как директор достаёт из полки своего стола кучу документов в прозрачной папке. В левом углу первого листа она заметила свою фотографию в профиль.       — А меня определили в исторический факультет, верно?       — Если его можно назвать таковым, — неопределённо ответил мужчина, передавая документы Элис. — Я закурю?       Девушка не стала возражать, покачав головой. Она наблюдала как мистер Миллер достал из лацкан своего пиджака серебряный портсигар и вытащил оттуда толстую сигару.       Вскоре воздух наполнил сладковато-древесный аромат, отчего Элис едва по привычке не потянулась рукой к своей помятой пачке сигарет в заднем кармане джинс.       — Вы давно числитесь в списке наших студентов. Руководство Чёрного Шпиля и преподавательский состав пошли на уступки в виду вашей тяжёлой жизненной ситуации, но так как занятия давно начались вам придётся самостоятельно нагонять программу, — мужчина смахнул пепел в стеклянную пепельницу перед собой движением длинного пальца, отчего золотое массивное кольцо на нём поблёскивало на свету. — Конкуренция высокая особенно среди студентов первого года обучения.       — Я много занималась, чтобы поступить сюда, мистер Миллер. Я не собираюсь сдаваться.       — Мне нравится ваш оптимизм, мисс Харланд.       Когда обмен любезностями подошёл к концу наступило время формальностей. Мужчина спокойным тоном стал рассказывать про пять башен, которые являлись именитыми факультетами академии Чёрного Шпиля. Он говорил это так нудно, монотонно и незаинтересованно, словно мужчине приходилось из раза в раз заниматься объяснениями для каждого студента.       Но несмотря на усталость Элис запомнила, как ей казалось, самое главное.       Её башня, как упоминал ранее мистер Миллер, была второй, но мужчина также называл её «Сердце Гарольда Рихтера».       Каждая из башен носила, так называемое, второе наименование, отражающее историю создания каждого факультета: «Разум Альберта Фрайслера», «Сила Йозефа Айзенберга» и «Красота Белинды Рифеншталь».       Отдельного внимания мужчина удостоил библиотеку, которая находилась в соборе, погребённого под четвёртой башней, а также общежитие, которое мистер Миллер вскользь назвал «Улей».       Это был построенный под западным крылом кампуса туннельный комплекс. Каждый корпус общежития был обозначен буквами А–Г, соответствующими назначению башни.       Свет по всей академии выключался ровно в полночь, и мужчина сделал на этом пункте особый акцент.       — Основатели академии посвятили всю свою жизнь Чёрному Шпилю. Именно на этой земле были рождены их потомки, после дети их детей, пока не сформировалась династия. Каждый, кто работает здесь, связан с отцами основателями, — говорил уже более эмоционально и даже возбуждённо директор.       — Ваши предки были из числа этих людей, — догадалась Элис, буквально физически ощущая гордость, исходящую от этого человека.       Нет, это было нечто большим, чем обычная гордость. Мужчина жил академией, дышал ей.       — Я потомок Альберта Фрайслера и когда-то сам учился в первой башне, — подтвердил мистер Миллер, затягиваясь сигарой.       — Должно быть, к вам было особое отношение, — не удержалась от комментария девушка, получив в ответ кривую улыбку.       — Может быть. Но не стоит надеяться на то, что раз ты вырос под светом софитов, то этот свет навсегда будет таким же ярким. Человек сам пишет свою судьбу, и многие доводят свою жизнь до того, что оставшуюся жизнь им будет светить только тусклая лампочка.       Намёк был предельно понятным.       Они попрощались друг с другом после вводной лекции, и Элис, прижимая к груди свою папку с документами и картой академии, побрела на выход из кабинета.       Девушка почти вышла из кабинета, как внезапно услышала позади себя тихий смешок:       — Забыл упомянуть, мисс Харланд, что в правилах академии, конечно, не написано про запрет на ходьбу босиком по территории кампуса, но постарайтесь от этого воздержаться. Или хотя бы смените свои носки на однотонные.       — Конечно, мистер Миллер. Я прошу прощения, — на одном дыхании выпалила девушка, пулей вылетев за дверь.       Заметив, как Элис вышла в коридор, Паул без слов повёл её в сторону кабинета декана Второй башни, заметно притихнув.       Девушка не настаивала на разговоре, брела следом без попыток завести беседу, погружённая в собственные мысли.       Всё казалось ей логичным и понятным за исключением одного: Алан Миллер даже вскользь не упомянул Пятую башню.              

***

             Тяжёлая дубовая дверь кабинета заскрипела, когда Элис, предварительно постучавшись, толкнула её, открывая пространство, больше напоминавшее кабинет учёного. В воздухе витал аромат старой кожи и трубчатого табака, смешиваясь с лёгким горьковатым привкусом засохших чернил.       Вдоль стен возвышались книжные шкафы из тёмного ореха. Его полки прогибались по многочисленными томами в кожаных переплётах, чьи корешки были украшены тиснённым золотом.       Предвечерний свет слабо пробивался сквозь задёрнутые бордовые шторы, отбрасывая отблески на массивный дубовый стол, заваленный пожелтевшими рукописями и документами. Рядом с ними восседало чучело ворона на латунной астролябии, чьи стеклянные глаза отражали свет настольной лампы с зелёным абажуром.       Кресло декана пустует, но вмятина на коже говорила о том, что человек отошёл недавно. Конденсат с недопитого стакана виски стекал на подставку с резным гербом академии – чёрный шпиль, пронзающий полумесяц, обвитый шипастыми лозами.       «Символ знаний, пронзающий завесу невежества или что-то в этом духе. Оригинально», — хмыкнула девушка, переводя взгляд обратно на книги.       Внезапно дверь в кабинет распахнулась. Вместо ожидаемой ей седоволосой старушки, внутрь зашла молодая женщина в строгом тёмно-синем костюме.       Не здороваясь, она обогнула Элис и прислонилась к столу так вальяжно, словно мебель была её собственностью.        Лицо казалось сошедшим с рекламы сигарет: острые скулы и ухмылка, намекающая на то, что женщина уже выиграла спор, о котором никто не подозревал. Тёмные волосы были собраны в тугой пучок и ни одна прядь не выбивалась из этой причёски, несмотря на середину дня. Но больше всего Харланд засмотрелась на бордовую помаду на губах незнакомки.       «Тон под названием «Ты меня уже разочаровываешь» из коллекции «Ты должен быть благодарен Богу за то, что имеешь честь дышать со мной одним воздухом», — уголки тонких губ чуть дрогнули.       — Мисс Харланд, — женщина протянула обманчиво-сладко голосом, свойственной малышам с ножницами в руках. — Как мило, что вы решили почтить нас своим присутствием. Вы опоздали всего на… пятнадцать минут.       — Пробки.       — Пробки, — повторила она с невозмутимым видом. — В городе всего один светофор. Сядьте.       Девушка этого не сделала. Возможно, это было из принципа или остатков юношеского максимализма, но меньшее, что ей хотелось сейчас, так это идти на поводу у этой ведьмы с обворожительной улыбкой.       «Агата Вейл. У неё даже имя походило на дьявольское».       Профессор выдохнула шумно через нос и с грохотом раскрыла журнал. Это были несколько минут тишины, пока женщина записывала что-то, изредка поглядывая на свои наручные часы.       Для Элис это стало прекрасной возможностью, покопаться в собственных мозгах, выискивая самые остроумные, но не скатывающиеся в грубость ответы.       — Давайте перейдём сразу к главному, раз уж вы пропустили общий инструктаж в начале семестра, — произнесла профессор Вейл, отодвигая журнал в сторону и вновь поднимая глаза на студентку. — Комендантский час в 22:00. Не в 22:01, не в «когда захочу», а ровно в указанное время.       Харланд невольно бросила взгляд на старинные часы на стене, стараясь выглядеть заинтересованной в разговоре.       — Что произойдёт за нарушение? Самовозгорание?       — Нет, мисс. Дисциплинарное взыскание, — она улыбнулась, обнажив зубы. — Учитывая репутацию, опережающую вас, полагаю, это станет непосильной задачей.       Элис наклонила голову, хлопая пушистыми ресницами.       — Не припомню, чтобы я видела вас на каком-либо дисциплинарном слушании в моей школе, миссис Вейл.       — Мисс Вейл, — поморщилась женщина. — У меня были дела поважнее, чем возиться с малолетними правонарушителями.       Профессор направила кончик своей ручки в сторону девушки.       — Это, — она обвела пространство над собой. — Престижное учреждение, а не приют для философствующих дегенератов.       — Видимо, для дегенератов с полной стипендией…       — Правило второе, — перебила студентку мисс Вейл. — Курить на территории академии запрещено.       — Я не курю.       Агата наклонилась вперёд и, Элис могла поклясться, что от неё исходил запах бергамота и яда.       — Правило третье. Соблюдайте субординацию.       Девушка повторила её позу, чувствуя бешенный пульс в собственном горле.       Тишина затянулась, становясь настолько плотной, что хотелось ослабить ворот верхней одежды.       Пальцы Харланд непроизвольно дрогнули, желание закурить терзали нервы. Духи женщины, что-то дорогое и удушающее, витали угрозой в воздухе. Девушка чувствовала тяжесть её взгляда, то, как карие глаза обрабатывали каждую растрёпанную нитку на манжете куртки, потёртость на кроссовках.       — Знаешь, — задумчиво произнесла Агата, нарочито медленно переворачивая страницу в деле студентки. — Большинство студентов были бы благодарны за возможность остаться здесь после месяца отсутствия на занятиях.       Элис размеренно выдохнула, считая про себя до десяти, прежде чем пожала плечами. Желание ляпнуть сарказм о реверансе и поклоне становилось невыносимым.       — Премного благодарна, — выдавила из себя девушка.       — Хм, — она постучала наращённым ногтём по бумаге. — Забавно, что ваши записи засекречены.       — Имею право на конфиденциальность, миссис Вейл.       Улыбка Агаты не коснулась её глаз.       — Думаю, мисс Харланд, вы будете крайне удивлены, когда обнаружите, что право на что-то – роскошь, которую вы не можете позволить себе.       Слова вонзились между рёбер подобно скальпелю. Элис замерла, стиснув челюсти. Она ощутила привкус желчи во рту, привычный и знакомый вкус.       Женщина, наслаждаясь полученной реакцией, продолжила.       — Чёрный Шпиль – это не какой-то там захолустный колледж. У нас есть стандарты.       — И всё же, вы здесь, — голос девушки понизился, став хриплым.       Наступила тишина.       Она не сдержалась, поняла это сразу. Элис не была из разряда конфликтных людей, ценила в себе качество вовремя закрыть рот, но сейчас не смогла этого сделать, как бы не старалась.       Харланд была готова к последующим проблемам за свой длинный язык, будто то выговор или дисциплинарное наказание. Но, прокручивая в голове сказанные ранее слова, сделала бы она это снова? Даже не раздумывая.       Ухмылка женщины на секунду померкла, прежде чем она пришла в себя и с грохотом захлопнула личное дело девушки.       — Правило четвёртое и индивидуальное для вас, мисс, — произнесла Агата сладким как мышьяк голосом. — Знайте своё место.       — После того, как вы подадите мне пример, профессор, — Элис не моргнула и глазом.       Воздух вокруг них ощутимо потрескивал от напряжения, густел от невысказанного «пошла к чёрту», повисшего между их натянутыми улыбками.       Где-то снаружи приглушённо пробили башенные часы.       Но затем напряжение в комнате не столько рассеялось, сколько улеглось до терпимого минимума.       Агата резко вздохнула, а её пальцы замерли в воздухе, прежде чем потянуться к ящику стола декана. Резкий щелчок защёлки эхом разнёсся в гробовом молчании.       Женщина, не глядя на студентку, пододвинула к ней по деревянной поверхности листы бумаги – заявки на учебники и расписание занятий.       — Твои обязательные книги, — произнесла она внезапно спокойным голосом. — Постарайся их не потерять. Они дорогие.       — Жаль. Я надеялась пририсовать парочке политикам и историческим фигурам усы, — хмыкнула девушка, аккуратно складывая бумаги несколько раз, убрав их во внутренний карман куртки.       Губы Агаты дрогнули. Это не была улыбка, даже близко нет, но что-то в её позе изменилось. Напряжённые плечи расслабились, а линии челюсти стали мягче ровно настолько, чтобы это можно было заметить.       — Ты самая невыносимая студентка, — пробурчала женщина под нос, обращаясь скорее к самой себе, нежели к девушке.       Внезапно она подняла глаза, и впервые в её взгляде не было злобы, а лишь расчётливый интерес.       — Зря вы тратите время на историю, мисс Харланд.       Лицо девушки исказилось в недоумении. Это смена настроения была для неё слишком внезапной, резкой, чему Элис не была морально готова. Она молчала, давая понять женщине продолжить.       — Юриспруденция. У вас для этого хватает ума, упрямства, — пауза. — И отсутствие инстинкта самосохранения.       — Я польщена.       — Не стоит, — Агата присела на кожаное кресло, вальяжно откинувшись назад, и скрестила руки. — Это наблюдение, а не комплимент.       — Надеюсь, что мои преподаватели имеют тот же стальной стержень, что у вас, мисс Вейл.       На лице женщины мелькнуло что-то похожее на настоящую улыбку, пусть и кривую.       — Из вас получился бы отличный следователь, — признание прозвучало так, словно эти слова причиняли ей физическую боль. Но Элис видела, как в карих блеснул огонёк. — Подумайте о об этом на досуге, мисс Харланд. Если вы решите перейти после окончания учебного года в Первую башню, я одобрю вашу кандидатуру.       Это было последнее, что услышала девушка, прежде чем она вышла из кабинета, не попрощавшись. Тяжёлая дубовая дверь с тихим щелчком захлопнулась за ней.       Элис на мгновение замерла в тускло освещённом коридоре, всё ещё ощущая на одежде аромат духов женщины.       Встреча придала странный заряд энергии, словно она только что провела не несколько минут, а часы раунда с исключительно эрудированным соперником и вышла победительницей.       Девушка побрела вслед за Паулом, глядя себе под ноги и пребывая в собственных мыслях, что не услышала бы ни слова, даже если мужчина начнёт кричать ей в ухо. Она не могла заметить иронии. Женщина, которая только что двадцать минут вела со своей студенткой словесную перепалку, оказалась в числе благоприятно настроенных к ней людей.       За окном осенний солнечный свет лился сквозь витражи, отбрасывая разноцветные узоры на отполированный до блеска пол.       «Чёртовы академики».