Midnight light

      Влажный воздух отдавал медью.       Элис прерывисто дышала, глотая кислород чаще с каждым шагом.       Они спустились по лестнице вниз, достаточно широкой, чтобы могли пройти два человека.       Коридор общежития был полной противоположностью располагавшимся в кампусе. Если наверху всё выглядело изящно и даже волшебно, то здесь Элис находиться абсолютно не хотелось.       Мрачные каменные стены давили, тусклый свет вынуждал девушку буквально не отрывать глаз от собственных ног, чтобы не спотыкнуться и не проехаться носом по полу. Благо её комната под номером «148» находилась неподалёку от лестницы, поэтому блуждание в полутьме продолжалось относительно недолго.       «Забыли добавить ноль?» — хмыкнула себе под нос девушка, вспомнив историю о писателе Майке Энслине, который жил в номере отеля с подобным номером.       Этот факт не добавлял ей уверенности.       — Мы пришли, мисс Харланд, — раздался голос Паула, прежде чем он поставил её сумку с вещами перед дверью.       Мужчина достал из лацкан своего пиджака ключ с потрёпанным деревянным номером комнаты на тонкой посеребренной цепочке, вложив его в ладонь Элис.       Ключ был наощупь холодным, отчего кожу на женских ладонях закололо. Это казалось странным. Девушка обратила внимание также на то, что руки Паула были ледяными.       «Как лёд», — промелькнуло в её голове, но Элис предпочла оставить свой комментарий при себе.       — Благодарю, мистер Чендлер. Без вас я бы не справилась.       Девушка улыбнулась пусть и натянуто, но вежливость никто не отменял. Она говорила это искренне, но весь восторг испарился из неё, пропорционально глубине, в которой находился так называемый «Улей».       Паул ничего не ответил, чуть кивая головой, подтверждая, что принимает её благодарность.       Не прощаясь, мужчина развернулся и пошёл обратно в сторону лестницы, но спустя пару шагов он обронил:       — Не верьте своим глазам, мисс Харланд.       — О чём вы?       Паул чуть обернулся, смотря на девушку через плечо. Несколько мгновений он просто внимательно рассматривал её, прежде чем неопределённо пожать плечами.       — Они могут обманывать, мисс. Считайте это за странный совет, но мне будет достаточно, если вы будете помнить о моих словах.       Разговор об этом был окончен. Мужчина скрылся во тьме, и только звук его шагов, взбирающихся по лестнице вверх, доносился до Элис.       Почему-то от этих слов стало тревожно. Первая мысль, которая возникла у девушки была о том, что Паул заметил её отношение к общежитию, поэтому он обронил такой странный комментарий.       Она не хотела показаться грубой и намеревалась извиниться перед ним за свою реакцию, потому что Элис показалось, что та могла обидеть его.       Но что-то внутри подсказывало ей, что всё было куда серьёзнее, чем обычное недовольство новенькой студентки на антураж «Улея».       «Не верьте своим глазам, мисс Харланд».       Это место становилось всё страннее с каждой секундой её пребывания, хотя занятия ещё даже не начались.       Элис открыла дверь ключом, входя внутрь осторожно, медленно. Это была комната с бежевыми стенами площадью ровно сто семьдесят два квадратных футов и рассчитанная на двух студентов, судя по нескольким кроватям, расположенных параллельно друг другу.       Количество мебели было ограничено: письменный стол под подоконником, деревянный стул, две тумбочки у подножья постелей и широкий шкаф с зеркалами на дверцах, стоящий параллельно у двери.       Девушке стало сразу некомфортно от тесного помещения, поэтому в голову полезли сомнения о том, стоило ли это всех тех усилий, что она приложила для поступления сюда. Она думала, что столь финансируемая академия явно даст своим студентам условия проживания лучше, чем комнатки с давящими стенами и походившие больше на военные казармы, чем на спальные места «золотой молодёжи» и старательных везунчиков.       Её внимание также привлекла кровать справа, которая была аккуратно застелена, а поверх постельного белья был небрежно брошен серый махровый плед мягкий и уютный на вид.       Элис закрыла за собой дверь и прошла со своими вещами к другому спальному месту, кинув сумку под письменный стол.       В тишине, которая напоминала ей кладбищенскую, девушка стала приводить свою часть комнаты в порядок: вытирать скопившуюся на столе и подоконнике пыль, заправлять постель, разбирать дорожную сумку и укладывать одежду и личные вещи в небольшой шкаф у двери и по полкам прикроватной тумбочки.       Чем больше становилось ясным присутствие Элис в комнате, тем казалось меньше становилась сама комната.       Девушка судорожно вздохнула воздух и повернулась резко к окну, намереваясь его открыть, но первое, что бросилось ей на глаза – металлические решётки и отсутствие ручки. Сразу вспомнилось объяснение мистера Миллера: «Дополнительная защита от слишком эмоциональных студентов в период экзаменов».       Нервный смешок сорвался с женских губ, прежде чем она вцепилась пальцами в волосы на затылке, оттягивая их.       Телефон в заднем кармане её джинс несколько раз завибрировал, оповещая девушку о приёме таблеток.       Вытащив сразу несколько, Элис без воды проглотила горькие пилюли, поморщившись. Алюминиевый блистер пустел прямо на глазах.       Элис закрыла глаза. Четыре секунды – вдох, две – пауза, шесть – выдох, ещё раз по новой. На третьем круге второй секунды тело окончательно расслабилось, приходя в норму, а когда девушка распахнула веки, то комнаты перед ней на пару мгновений поплыла, словно пустынный мираж.       Она глубоко задышала, медленно успокаиваясь и беря эмоции под должный контроль. Истерика была абсолютно ни к чему. Элис никогда не считала себя избалованной девчонкой, которая будет ныть из-за того, что что-то не оправдало её ожиданий.       У неё было тяжёлое время и «Улей» просто стал последней каплей, как ложка, упавшая со стола на пол в самый неподходящий момент.       За своими размышлениями Элис не заметила, как дверь со скрипом открылась и на пороге возникла высокая незнакомка с длинными чёрными как смоль волосами, с которых капала вода. Она была одета в твидовую юбку светло-коричневого цвета, жилетки и белой рубашки.       На сгибе правой руки она несла пиджак, выполненного из того же материала, что и остальной комплект одежды, но ткань была изгваздана чем-то, отдалённо напоминающим грязь, но запах у этой субстанции был точно не петрикора и даже далёким от него.       Элис поморщилась, сдерживая рвотные позывы и желание закрыть нос пальцами. Это было бы неприлично.       Подтянув к себе рукой дорожную сумку за лямку, девушка достала во внутреннем кармане пачку влажных салфеток, а после вытащила парочку из них, протянув их незнакомке, которая неуверенно подошла ближе.       — Дам только несколько, держи, — произнесла хриплым из-за продолжительного молчания голосом Элис, рассматривая внимательно лицо девушки и подмечая на её коже следы от этой дурно пахнущей дряни и следы от ногтей.       Она указала пальцем на своё лицо, не прерывая зрительного контакта с девушкой, демонстрируя с какой стороны у неё субстанция.       Незнакомка не была нервной или дёрганной, а молча вытерла щёку с нужной стороны, кидая взгляд на салфетку, словно убеждаясь, что девушка её не обманула.       — Спасибо, — произнесла она, продолжая умываться. — Новенькая?       — Ага. А ты, я как вижу, старенькая, раз ты кому-то уже успела надоесть.       Губы незнакомки растянулись в кривой улыбке, прежде чем она уверенно кивнула головой.       — Местной элите я сразу не понравилась.       — Издеваешься? — выгнула бровь Элис, не сдержав ответной улыбки. — Дрянные девчонки в реальной жизни? А котёнок с маникюрными ногтями случайно не блондинка по имени Джессика?       Девушка несколько мгновений не комментировала её слова вслух, пытаясь оставшейся влажной салфеткой оттереть въевшееся пятно. Дорогая ткань под её напором скрипела, как только что вымытая посуда.       Элис подняла за руку незнакомку с пола, сажая ту вместе с пиджаком на кровать. Достав ещё несколько салфеток из пачки вопреки своим словам, она стала помогать оттирать эту дрянь с твидового материала.       — Главная стерва – двухметровая груда мышц, которая оттаскала меня по земле и облила чем-то, — пробормотала спустя непродолжительное молчание девушка.       — Значит он действительно киска, раз позволил себе поднять руку на девушку.       Элис произнесла это спокойно без единой дрогнувшей мышцы на лице, но её движения стали более дёрганными и напористыми.       Это не осталось без внимания незнакомки, которая не удостоила девушку ни улыбкой, ни благодарностью, а просто едва слышимо произнесла:       — Розалинда. Розалинда Ландри. Я первогодка из четвёртой башни.       — Своеобразное у нас знакомство, — хмыкнула Элис, прежде чем представиться в ответ мягче. — Элис Харланд. Я тоже первогодка, вторая башня.       Дождь стучит по крыше клуба, словно пальцы, барабанящие от беспокойного гнева – сначала сильно, затем равномерно, заглушая мысли.       Мир снаружи размыт под серыми тенями. Уличные фонари мерцают в лужах, подобно угасающим звёздам, а в воздухе воняет мокрым асфальтом и ржавым железом от Розалинды, сидящей вплотную к Элис.       В комнате единственным источника света была тусклая лампочка, висящая ровно по середине комнаты. Она отбрасывает длинные тени на белые однотонные стены, увешанные эскизами выполненные карандашом над кроватью Розалинды. Закрытое окно дребезжало от каждого порыва ветра.       Укрытые от непогоды девушки сидели в тишине, которая не была пустой, а наполненной чем-то более глубоким, чем слова: пониманием, поддержкой.       Коричневый твидовый пиджак, лежал между ними словно улика преступления, за которое ещё не отомстили. Он пахнет кисло и резко – какая-то отвратительная жидкость, состоящая из смеси машинного масла, отбеливателя и мочи.       Элис тёрла ткань руками, покрытые шрамами и сухостью на сгибах суставов, действуя так нежно, словно очищает кожу новорождённого. Пальцы надавливали кругами там, где пятна упрямо держались в районе ключицы. Спиртоводный лосьон на глазах въелся в одежду, чуть пеня пятна и постепенно убирая мерзкий запах.       — Богатый мудак. Молись, чтобы эта дрянь не содержала его слюни, потому что иначе твой пиджак разъест как от кислоты, — презрительно произнесла Элис, шмыгнув носом, вызывая у соседки по комнате тихий смешок, прикрытый элегантно ладошкой.       Розалинда не плакала, что впечатлило девушку. Глядя исподлобья с небесно-голубые глаза, потухшие от усталости, она была уверена, что её соседка просто стиснула зубы и сразу же ушла прочь, не дав этим шакалам увидеть её эмоции.       Потому что плакать означает терять контроль, а потеря контроля означала, что они победили.       Но сейчас под пение дождя по стеклу, низкие раскаты грома, похожими на боевые барабаны, её дыхание становится менее сдержанным.       Элис слышит это, проводя большим пальцем по ткани прямо там, где грязь впиталась глубже всего, прежде чем останавливается, пока её конечности всё ещё погружены в шерсть.       — Больно? Этот урод ударил тебя? — голос тихий, грубее обычного. Она подняла взгляд на Розалинду медленно, боясь спугнуть девушку резким движением.       Она качает головой, мол, нет, но голубые глаза в противовес заблестели.       — Я в порядке, — шепчет Розалинда. — Просто ненавижу грязь.       Не говоря больше ни слова, Элис расстилает пиджак на своём письменном столе и, достав свою зубную щётку и стеклянную баночку с солью, рассыпала её по пятну. Она наклоняется вперед, пока плечи полностью не загораживают свет, и начинает осторожно вычищать эту мерзость с ткани мягкой щетиной.       Очищение, рожденное не яростью, смягченной заботой к незнакомке.       Когда наконец большая часть пятна исчезает, девушки молча понесли пиджак в сторону женской душевой, вымывая соль и грязь с пиджака. Они вместе сушат его, разложив на полотенце, растянутом на их коленях, и нежно надавливая ладонями вдоль швов, словно штопает что-то большее, чем просто ткань.       — На занятия возьми мой пиджак. Всё равно я не привыкла к подобной одежде. — затем она добавила тише. — Да и запачкать будет не так страшно.       — Благодарю, но не думаю, что твой пиджак подойдёт.       — Думаешь на груди не застегнётся? — Элис бросила красноречивый взгляд на пухлые формы соседки, выпирающие из-под блузки, и откинулась спиной на стену позади себя, скрестив руки на груди.       Она невольно улыбнулась шире, увидев, как Розалинды застенчиво отвела взгляд в сторону, покраснев.       — Немного.       Зеленые глаза Элис сверкают, не гневом на неё, а мягкостью, видя, что беспокойство из-за испорченного пиджака наконец-то отошло на второй план.       — Всё равно возьми, накинь его на плечи. На улице холодно, так что я не думаю, что твой пиджак успеет высохнуть до завтра.       — А тебе не будет холодно?       — Я толстокожая.       Их взгляды пересеклись. Пухлая нижняя губа Розалинды чуть выпятилась вперёд, чуть задрожав, словно девушка вот-вот расплачется. Хотя Элис не могла знать наверняка из-за специфичного макияжа, состоящего из розовато-персиковых оттенков на глазах и мелких блёсток, делающих эффект влажных глаз после слёз, а также румян на бледном лице.       — Почему ты мне помогаешь?       — Мне нужно было оставить тебя одну разбираться с этим дерьмом? — хмыкнула Элис, наклонив голову вбок. — Ты, если увидишь, что человеку стало плохо на улице, то пройдёшь мимо?       — Нет, я бы помогла. Но эта ситуация не подходит под разряд «экстренных». Из-за испорченной одежды не вызывают скорую.       — Не вызывают, ты права. Но раз уж мы теперь соседки, то мне кажется, что нужно помогать друг другу. Не думаешь, что будет правильнее жить рука об руку эти четыре года, мисс Ландри?       Розалинда не долго обдумывала слова девушки, прежде чем с довольной улыбкой сесть к ней поближе, отжимая влагу с пиджака уголком полотенца.       — Я согласна, мисс Харланд.       — Вот и славно.       Снаружи дождь продолжает идти, тьма от туч стремительно надвигалась на академию, но в этой крохотной комнатке под мерцающей лампочкой на вытертом твиде, слегка окрашенном по краям в золотисто-коричневый цвет, появилась остатками соли противоречивая истина – некоторые люди не спасают речами, а делают это молча в согнутом положении, оттирая грязь с ткани, словно смывали саму ненависть.       

***

      

      Первая неделя была наполнена напряжением настолько сильным, что становилось дурно.       Элис не замечала присутствия Розалинды, за исключением редких взглядов, когда девушка замирала, стоило Харланд сделать резкое движение, или как тонкие пальцы сжимали крепче корешок книги.       Они не говорили друг с другом без необходимости, и даже в таком случае слова Элис были кроткими и сухими. Девушки бормотали короткое «двигайся», когда тянулись к одному и тому же ящику, и сдержано кивали, когда передавали соль во время еды.       В среду Элис заметила пиджак соседки в углу между прикроватной тумбочкой и постелью девушки. Ткань была скомкана и пропахшая тухлым, гнилостным ароматом, как и в тот день, когда они впервые встретились с Розалиндой.       Подняв одежду соседки без слов, Харланд оттирала пятна в раковине женской душевой, пока ткань не стала грубой, но чистой. Элис оставила её висеть на спинке стула и также молча ушла в библиотеку, готовиться к предстоящему семинару.       Ландри не поблагодарила соседку вслух, но утром девушка увидела на своей прикроватной тумбочке стаканчик с крепким кофе и аккуратной подписью на нём: «Сахар не добавляла».       Последующие дни инцидент никто из них не упоминал, но Розалинда перестала вздрагивать, когда девушка заходила в комнату, а Элис приоткрывала окно во время курения.       Через пару дней Харланд, вернувшись в «Улей» после окончания занятий пятничным вечером, услышала медленный гитарный риф, едва ступила на порог комнаты. Девушка замерла, услышав знакомую мелодию, бросив взгляд на соседку, которая сгорбилась над тетрадью за письменным столом.       Динамики ноутбука тихонько потрескивали под песню «Знаменитый синий плащ», а хриплый голос Леонарда Коэна разносились по затхлому воздуху общежития.       — Ты слушаешь Коэна?       Розалинда вздрогнула, едва не опрокинув свой кофе на конспекты. Несколько секунд она смотрела на девушку, приоткрыв рот, не понимая, стоит ли ей заранее извиниться или сбежать.       — Да, — произнесла Ландри нерешительно, прежде чем добавила тише, неуверенно. — А ты…?       — «Песни любви и ненависти», — перебила Элис хриплым голосом, садясь на кровать напротив девушки. — Это лучший альбом.       Песня продолжила звучать между ними, наполняя пространство словами о письмах и сожалениях.       Между ними воцарилось молчание, которое через несколько мгновений прервал звонкое фырканье Розалинды. Это был не совсем смех, но близко к нему.       Девушка выгнула правую бровь, глядя, как обычно неловкое выражение лица соседки рассеивается, превращаясь в практически беззаботное из-за энергично дёргающихся уголков пухлых губ.       — А твоя любимая композиция «Лавина»? Как очевидно, — пробормотала под нос Розалинда. Напряжение в её плечах заметно спало.       — Говорит человек, кто знает творчество Коэна по фильму Зака Снайдера, — Элис ухмыльнулась, кивая подбородком в сторону кружки соседки, на котором красовался кадр из фильма «Хранители».       — Песня «Аллилуйя» – бессмертная классика, — закатив глаза, Розалинда протянула руку и увеличила громкость.       Прислонившись к подоконнику спиной, Харланд закурила, просунув руку сквозь прутья решётки, чтобы приоткрыть окно.       Девушки не произнесли больше ни слова. Дым клубился к потолку, смешиваясь с горячим паром от кружки с кофе, сплетаясь воедино и танцуя в воздухе, под медленный аккомпанемент и мужской голос, поющий о любви.       Следующим вечером история повторилась. Розалинда сидела на краю кровати, отбивая пальцами по коленям неопределённый ритм. Из ноутбука доносились знакомые ноты саундтрека к фильму «Хранители» громче, чем до этого, звуча практически дерзко с такой громкостью.       Она покосилась на вошедшую Элис, и девичий подбородок дёрнулся с вызовом, вызывая у Харланд улыбку.       Девушка покачала головой на ребячество соседки, но промолчала, опускаясь вновь на изножье своей кровати, потянувшись пальцами к пачке сигарет в кармане брюк. Тот же жест, привычный им двоим ритуал. Но помимо «Камела», грубые мозолистые пальцы достали потрёпанную кассету, которую Элис положила поверх конспектов Розалинды.       — Третий студийный альбом. Первоначальный тираж, — сдержанно произнесла Харланд, проводя вспотевшей ладонью по дёрнувшемуся колену. — Можем послушать на кафедре музыкально-инструментального искусства, если хочешь. Я видела там магнитофон.       Ладнри медленно моргнула, ошарашенно переводя взгляд с кассеты на девушку и обратно, осторожно ощупывая подарок.       — Это...       — Тысяча девятьсот семьдесят первый год. Ага, — огонёк зажигалки осветил резкие черты лица, также быстро погаснув. Элис сделала долгую затяжку, прежде чем продолжила, глядя на соседку сквозь дым. — Пришлось звонить тёте, чтобы та передала её через курьера.       Пальцы зависли над потёртым, но невероятно ценным куском пластика, прежде чем аккуратно сунуть его в сумку.       — Как насчёт обеденного перерыва?       Харланд кивнула, завалившись на постель, не раздеваясь.       

***

             В тесном и тёмном вагоне стоял жуткий холод, который пронизывал костлявое тело, едва прикрытое тканью, насквозь.       Ветер был настолько северным, что казалось будто тысячи льдинок-иголок впиваются в тонкую кожу заледенелых конечностей. Дуновение пробиралось из щелей деревянного сооружения и завывало свою монотонную песню – это нагоняло необъяснимую тоску.       Ехали люди в тесноте, заваливаясь на друг друга и рядом лежачие трупы. Неудивительно, что совсем скоро количество тел конвоиры просто перестали считать, а чуть погодя и вовсе начали сбрасывать на ходу из вагонетки некоторые из них. Это происходило в том случае, когда отвратительный запах становился совсем невыносимым, а человеческих останков становилось всё больше и больше.       В этой «коробочке» стоял невообразимо тяжёлый спёртый запах гнили. Дышать было почти невозможно. Некоторые люди, дабы хоть немного спастись от этого амбре, утыкались носами в собственные грязные ладони и подмышки.       Были и те, кто по всей видимости перешёл грань реальности и адекватности в своём сознании. Они находили этот запах привлекательным и даже аппетитным, поэтому люди могли наблюдать за тем, как «звери» с особой осторожностью и жадностью припрятывали в укромном углу куски полуразложившегося сырого мяса.       По всему вагону разносились звуки громкого чавканья, которые заставляли желудок девушки предательски покалывать от чувства голода. Довольное мычание из грязного рта слегка приглушалось благодаря длинным женским пальцам с голубыми жилками, что пачкали подбородок и шею.       Когда по ключицам безумца стала стекать кровь вперемешку со слюнями, к горлу девушки подошёл ком и остатки крайне скудной пищи вперемешку с желчью вырвались наружу. Она поморщилась и зарылась носом в сгиб своего локтя.       Внезапно до неё донёсся протяжный и жалостливый плачь, что отдавал тянущей болью в сердце. Плачь, который перерастал в не то безмолвный крик, издаваемый нутром и широко открытым ртом, не то в причитания и молитвы на незнакомом языке.       Потом была колыбель. Такая тихая-тихая, кою поначалу было даже не расслышать. Слабая мелодия раздавалась рядом с широкой дверью повозки, что с каждым движением опасно ходила ходуном.       Рядом с этой дверью сидела худощавая женщина. Крупный нос, выпуклые глаза и длинные лоскуты свисающей кожи выдавали в ней когда-то тучную, крепкую женщину. Перед девушкой сидел не живой человек, а скелет.       Её потрескавшиеся губы без устали нашёптывали песнь. Голос иногда вздрагивал от порыва ветра, проникающего сквозь прогнившее дерево, и повышался на октаву. Окостенелые ледяные руки не переставали качать малыша на вид лет трёх-четырёх. Она с отчаянием сжимала его крохотные плечики своими чумазыми пальцами.       Самым пугающим были её болезненно-белые уста, вытянутые в улыбке. Эта улыбка не была похожа на материнскую, которая имелась у любящей матери или на чью-либо ещё, что она когда-то могла лицезреть раньше. Было в этой улыбке что-то обречённое и умиротворённое одновременно, что заставляло девушку обхватить себя в некой защите руками, но не отвести взгляда от данного обряда.       Светловолосый и немного неопрятно выглядящий конвоир, что находился поблизости к бедной незнакомке, не посмел прервать этот процесс. Видно даже в нём проснулось нечто отдалённо напоминавшее человечность.       Малыш был без движения. Это было совершенно не то, когда маленькие детки спят сладко на нежных материнских руках, скрывая лицо в женских ладонях, или на боку в теплой постели, прячась от лучей надоедливого солнца.       Его руки, нет, детские косточки, обтянутые тонкой кожицей и отдалённо чем-то напоминавшие спички, свисали вниз, дёргаясь лишь от такта движения этой вонючей «скотовозки».       Маленький ротик был приоткрыт и, если присмотреться, то даже при столь отвратительном освещении можно было увидеть на уголках его губ тёмно-красные корочки, смешанные с чем-то светлым иным и неприятным.       Из одежды не нём была лишь какая-то измызганная ткань. Она так настойчиво покрывала его макушку, что задралась в районе животика, где всю брюшную полость покрывала грязно-зелёная краска, покоящаяся под кожей.       В нос стало отдавать кисло-сладким запахом, от которого желудок выворачивало наизнанку, а во рту обильно начинал скапливаться склизкий солоноватый сок. Так пах сад в конце августа и сентябре. Запах гнилых яблок, что отживали последние дни под широким и ветвистым деревом, сковал девичье горло в отвратительном удушье.       Слишком жестоко. Бесчеловечно. А убитая горем мать всё пела и пела тихую колыбель, кою поначалу было даже не расслышать.       Девушка не знала точного времени, пока несколько мужчин не открыли прямо на ходу тяжёлую дверь, и её не ослепил нежно-розовый рассвет солнца. Насладиться лучами и свежим воздухом не удалось, ведь её внимание отвлёк отчаянный хрип матери, когда на её глазах солдаты выкинули по дороге маленькое тельце, облачённое в изодранную простынку с жирными пятнами на ней.       Конвоир, который до этого хранил молчание и не смел вмешиваться в процесс, склонил светлую голову в скорби и заметно напрягся всем телом.       Не только девушке теперь будут во снах наведываться детские ручки, отдалённо напоминавшие спички.       Шорох простыней разбудил Элис. Звук был достаточно шумным, чтобы вырвать девушку из сна моментально.       Когда Харланд распахнула веки, её взору предстало, как лунный свет очерчивал впадины под глазами соседки, делая девушку более изнеможённой, чем она была.       Розалинда не кричала, это было первое, что она заметила. Ландри сидела на кровати, сгорбившись и цепляясь в простыни до побеления костяшек. Капелька пота скатывалась по лбу вниз к левой щеке с отчётливым отпечатком подушки. Дыхание вырывалось из неё резкими, прерывистыми хрипами.       Тишина – именно это удивило девушку в первую очередь. Она не издала ни звука, испуская лишь сдавленные вздохи и шелест одеяла от дёрганных неконтролируемых движений конечностями, которые запутались в простынях.       Элис наблюдала за ней секунду, две, прежде чем спустила ноги с края кровати.       Розалинда не отреагировала на приближение соседки, слишком поглощённая собственными мыслями, кошмаром, который явно всё ещё терзал её. Вблизи Харланд увидела, как зрачки девушки расширились от ужаса, а побледневшие губы дрожали, пытаясь произнести хоть слово.       Она помедлила, а затем осторожно протянула руку к Ландри. Ладонь Элис легла на женский затылок, пальцами зарываясь в чёрные влажные пряди на затылке. Этот жест был непривычным для холодной и отстранённой Харланд, которая не могла похвастаться эмпатичностью, но эта неуклюжесть и ощутимая неловкость в движениях буквально кричало, что это было самым нежным, что она могла сделать.       Розалинда вздрогнула, а взгляд стал более осознанным. Её плечи вздрогнули с прерывистым шумным вздохом, когда девушка поддалась вперёд, прижавшись лбом к груди соседки.       Она не плакала, но дрожала, словно в лихорадке. Мурашки раз за разом атаковали бледную кожу, которую растирала Элис свободной ладонью, крепче прижимая соседку в объятиях. Харланд чувствовала, как сердцебиение Розалинды ощутимо отдавалось в рёбра.       — Каждую чёртову ночь, — её дыхание согревало кожу сквозь тонкую ткань растянутой футболки.       Элис не спрашивала подробностей, не допытывала соседку, а просто была рядом.       Хватка слегка усилилась, прежде чем девушка спохватилась и, извиняясь без слов, погладила соседку по сжатым плечам, но Розалинда, казалось, не замечала этого. Ландри лишь прижалась ближе, уткнувшись носом в женскую ключицу, ища убежище в ложбинке её шеи.       Девушка позволила ей это, откидываясь на деревянную спинку.       В лунном свете, с прилипшими к вискам волосами и поджатыми, как у ребёнка, коленями, Розалинда не походила на ту спокойную и уравновешенную девушку, с которой она неделями делила комнату. Соседка казалась маленькой, совсем крошечной.       На мгновение Харланд увидела в ней свою мать, то же тихое достоинство, то же нежелание плакать там, где её мог услышать кто-то, ту же хрупкую силу, которая доказывалась не кулаками и насилием. Элис вспомнила материнские руки, шершавые от мытья полов и съеденные химией, но невероятно нежные, особенно когда она гладила волосы девушки перед сном.       Она не сдвинулась с места, пока не почувствовала, как хватка Розалинды ослабла на ней, а следом послышалось тихое сопение прямо в ухо. Элис осторожно уложила соседку в постель, укутывая её в одеяло. Пока снаружи ветер дребезжал оконные стёкла, она долго не могла встать с чужой постели, охраняя ровное дыхание девушки, при взгляде на которую в душе разливалось приятное тепло.       

***

      Тусклый свет сквозь тяжёлые бархатные шторы, которые выглядели старше, чем картины в коридорах кампуса.       В комнате было тихо. Едва слышимо гудел радиатор и капал дождь по оконному стеклу.       Пасмурная погода заставляли хотеть остаться в постели подольше, укрыться плотнее одеялом, поджимая ноги к груди. Но не сегодня, не в первый учебный день после долгого отсутствия.       Элис проснулась раньше будильника, но не потому, что была дисциплинированной. Она в последнее время не доверяла снам, побаивалась их.       Девушка медленно села на кровати, пока босые ноги не упёрлись в холодную древесину, покрываясь мурашками. Её сторона комнаты опрятна, а униформа уже разложена на стуле: чёрный пиджак с золотыми пуговицами, твидовая юбка, а галстук заранее был завязан в петлю, как показано на рисунке этикетки, выброшенной в мусорное ведро у письменного стола.       «Профессионализм начинается с твоего внешнего вида», — сказал как-то её отец, и эти слова отпечатались на подкорке мозга настолько крепко, что забыть о них и не вспоминать каждый раз при взгляде на одежду в гардеробе.       Напротив Элис спала Розалинда под сложенным по полам одеялом. Часть комнаты соседки была похожа на маленькую катастрофу, отдающей атмосферой бунтарства и подросткового максимализма. Футболки с логотипами различных рок-групп были свалены в один комок на стуле у подножья постели, а учебники были сложены огромной стопкой на краю письменного стола рядом с кофейными кольцами от кофе.       На прикроватной тумбочке под телефоном лежали альбомные листы с наброском женщин и их фигур, а также недописанный стих с кричащим названием и выделенным ручкой особенно жирно: «Мне приснилось, что я умерла достойно».       На стене висели плакаты с золотым составом Битлз и Роллинг Стоунз, которые чуть закрывали расписание занятий, держащимся на тонкой полоске прозрачного скотча.       Элис смотрела на неё ровно три секунды – достаточно, чтобы убедится, что она дышала. Девушка не могла объяснить, зачем ей это было необходимо, но почему-то от этого небольшого ритуала стало немного спокойнее.       Она тихо встала с кровати и побрела в сторону женских душевых.       Зайдя в комнату и морщась от запаха затхлости в воздухе, девушка обратила внимание на одно из зеркал, которое треснуло вертикально по центру, а на раковине возле крана были видны мелкие осколки стекла.       Элис открыла свой пластиковый футляр, который она как можно тише вытащила из дорожной сумки. Помимо зубной щётки там лежало два блистера, из которых она вытащила по две таблетки. Элис проглотила успокоительное, отпивая немного воды из-под крана, морщась от сочетания бактерий и привкуса хлорки.       Дни начинались и заканчивались одинаково, и Элис уже свыклась с этой рутиной, повторяя те же самые действия, пока небольшое отклонение от привычных действий не доведёт её до очередного приступа.       Сначала шла гигиена полости рта. Особенное внимание уделялось очистке задних зубов в глубинах щёк, потому что мать всегда настаивала на этом при жизни. Но когда она случайно задела щетинками свой язык, то психанула, бросая зубную щётку в раковину.       Девушка вцепилась в белоснежную керамику пальцами и закрыла глаза ожидая, когда седативные подействуют.       Заново. Резцы, клыки, премоляры, моляры, пока Элис не останется довольной, успокаиваясь лишь на зубах мудрости.       После она умоется дважды, не потому что опухшие глаза вызвали бы вопросы, жалость, пока стены, возведённые днями в одиночестве, и без того трескаются, а потому что мама учила умываться правильно: глаза, крылья носа, высморкаться, а затем собрать влагу с подбородка пальцами, чтобы ничего не потекло по ключицам в пижаму.       Волосы были собраны в высокий хвост – самое сложное, потому что зачастую пряди были непослушными, словно так и требовали, чтобы их просто отрезали. Но сегодня им повезло.       Затем Элис бегло осмотрела своё отражение для оценки. Зрачки обычные? Да. Руки дрожат? Потому что холодно в конце октября.       Мягкие уголки губ приподнялись вверх, создавая минимальное напряжение в щеках. Улыбка приемлемая, приближенная к норме. Она планировала носить её ежедневно в аудиториях и коридорах кампуса.       Вернувшись в комнату, девушка замерла у окна, прежде чем шире раздвинуть шторы. Из небольшой прорези между тканями открывался вид на территорию академии, покрытую туманом. Деревья были изогнуты под неестественными углами, а дорожки закручивались спиралью внутрь двора.       Рука потянулась к сенсорному телефону, брошенному на постель. Взглянув на экран, Элис уставилась непонимающе на время, которое остановилось на 3:17.       Не став разбираться с причиной сбоя, девушка зашла в настройки, переведя время на точное, ориентируясь на время, указанное на механических часах, висевших над дверью.       — Сорок три минуты восьмого, — прошептали сухие губы.       Розалинда пошевелилась, словно реагируя на голос соседки по комнате, а затем пробормотала в подушку:       — Он упал. Держи его, держи.       От испуга Элис передёрнуло, а дыхание перехватило, хоть она и притворилась, что это просто влияние сквозняка.       — Кто упал?       Девушка тихо всхлипнула, потирая ладонями лицо, а затем перевернулась на другой бок. С её стороны практически сразу послышалось сопение чуть заложенным носом, которым она уткнулась в сгиб своего локтя.       «Я живу с чёртовым лунатиком», — Элис протёрла лицо ладонями и подошла к своему стулу, одеваясь.       Прежде чем выйти, она развернула свой листок с расписанием, вложенный в кожаный блокнот.       Скоро начнутся занятия в корпусе А по истории древности и средних веков в восточном крыле Первой башни, следом шла лекция в зале 2В с примечанием, написанное от руки:       «Обязательное посещение вне зависимости от веры исповедания».       В правом нижнем углу ещё одна пометка, но написанная уже поверх поставленной печати мистера Миллера:       «Присвоение студенту Харланд Э. уровень 3. Документация прилагается, страница вторая, пункт «Семейное положение», подпункт 6. Адаптационный период: с 20.10.2024 по 27.11.2024».       Элис открывает нужную страницу, находя её взглядом:       «Уровень доступа: стандартный (предварительно пройдена психологическая экспертиза)».       Прочитанное вызывает у неё смешанные чувства, отчего она поджимает губы, нервно запихивая папку с документами в сумку.       Униформа была застёгнута на все пуговицы, а небольшая чёрная сумочка болталась на сгибе женской руки. В ней была записная книжка, несколько ручек, расписание и бутылка с водой, оставшаяся со вчерашнего дня.       Начищенные до блеска лакированные туфли были убраны пылиться под кровать. Они были слишком неудобными, некомфортными. Поэтому Элис надела свои старые потёртые бежевые кроссовки, предварительно помытые накануне вечера. Она завязала шнурки по-военному аккуратно, надеясь, что никто не попросит сменить обувь.       Сбоку на кроссовке справа всё ещё остались потёртости и царапины, оставшиеся после пешей прогулки с матерью по берегу вдоль озера Сент-Клер.       Девушка, как и обещала, повесила свой пиджак на ручке дверцы шкафа, оставляя его своей соседке.       Ключ от комнаты спрятан в заднем кармане брюк, ближе к телу, чтобы убедиться, что она его не потеряет. Возможно, это была уже паранойя, но Элис оправдывала её, называя здоровой предосторожностью. Остатки здравомыслия были для неё тонкими нитями, удерживающие девушку на краю пропасти.       На улице небо было серым, но спокойным. Студенты бродили по дорожкам кампуса, раскрывая зонтики.       Первая башня возвышалась слева – Закон и Правосудие. Это было строение с острыми и стремящимися в небеса шпилями. Бронзовые полосы, туго обвитые вокруг каменных колонн, напоминали лозу или бобовый стебель из сказки про непоседу Джека.       Четвертая башня возвышалась справа. Факультет искусства и культуры был покрыт плющом, который колебался от порывов холодного ветра.       Из строения издавалась фортепианная мелодия с повторением семи нот, но седьмая обрывалась несколько раз резко, каждый раз, заставляя Элис вздрогнуть.       Она подошла ко Второй башне. Факультет истории вблизи выглядел иначе, более просто и обычно, в отличии от остальных башен. Но что-то в этой простоте цепляло. Девушке казалось, будто она находилась на не территории элитной академии, а напротив обычного университетского строения.       Утреннее солнце пробивалось сквозь туман, клубившийся над территорией академии Чëрный Шпиль.       Элис стояла на краю двора, поправляя свой пиджак и в третий раз за две минуты сверяясь со временем и отсчитывая минуты до начала первой лекции.       Дыхание заклубилось, но не от холода, а от волнения.       Прошло немало времени с тех пор, как гроб матери исчез в земле, как отец начал пить и до такой степени, что перестал помнить имя единственной дочери, как тетя Энн выкрикивала проклятия, что Элис – проклятая кровь, что ничто не спасет её от того, чтобы стать такой же никчемной, как глава семейства Харланд.       А теперь? Теперь она была здесь вопреки словам женщины, в чьих жилах текла часть любимой и обожаемой Элис крови.       Девушка не искала здесь друзей, ей не нужны были связи, ведь они подразумевали привязанность, которая несла за собой груз предстоящей потери.       Потеря уже отняла все, что стоило сохранить. Теперь осталась лишь она и одиночество.       — Эй, новенькая! Подожди!       Сквозь туман прорезался низкий голос с отчётливой хрипотцой. Каждый слог выдавливался им с отчётливым южным акцентом – тягучее произношение гласных звуков, которое делал его речь расслабленной и медленной.       Когда Элис резко обернулась, незнакомец остановился на полушаге, подняв обе ладони вверх.       Перед ней стоял парень с взъерошенными и жёсткими от химической завивки чёрными волосами, коротко подстриженными по бокам и мелированными в пепельный цвет прядями. Карие глаза были широко раскрыты и блестели подобно битому на мелкие осколки стеклу.       — Хей, ты не должна смотреть на меня так, будто я сейчас на тебя нападу, ты в курсе? — сказал он с широкой улыбкой, которая делала из него не взрослого парня, а мальчишку. Его жизнерадостность не сочеталась с его острыми чертами лица и мешками под глазами.       — Отвали, — бросила Элис, отворачиваясь от него.       Но незнакомец даже не думал отступать, подходя ближе осторожными шагами.       Он держал свою папку так, словно забыл, что вообще держал её. Тонкие длинные пальцы слегка постукивали по корешку, отбивая какой-то личный ритм, известный только его голове.       — Ты ведь Элис Харланд? — парень протянул правую руку прежде, чем она смогла ещё раз его послать или нагрубить. — Доминик Вейл, третий в списке стипендиатов Чёрный Шпиль. Я изучал твоё эссе об Арабском халифате три вечера подряд, но так и не смог превзойти твой результат на вступительных испытаниях, так что, если честно, я могу тебя немного возненавидеть.       Она моргнула один раз, прежде чем почти улыбнулась. Почти.       Месяцы молчания научили девушку, что улыбки могли быть ловушками, приманкой, а нежные слова, зачастую могли быть приправлены ядом. Поэтому Элис бросила на него лишь сухой взгляд, слегка наклонив голову, с осторожным любопытством.       Воцарилась тяжёлая тишина, длившаяся на три секунды дольше, чем следовало.       — Ты запомнил мой рейтинг?       — Я запомнил рейтинг каждого, — Доминик оскалил зубы, и редкий солнечный свет упал прямо на него. — Стипендиаты должны следить друг за другом.       Затем он подмигнул, как будто шутка не имела в виду ничего серьезного.       — Ты сумасшедший, — наконец пробормотала Элис, заходя в башню. — Найди себе кого-нибудь другого, кого можно раздражать.       — И упустить такую блестящую возможность? — Доминик пошёл рядом с ней, несмотря на отсутствие приглашения. — Ты выглядишь так, будто можешь отбросить меня на пятьдесят футов, если я тебя разозлю. Отец военный?       — В молодости, но сейчас строитель. Поэтому я знаю, как проломить тебе череп электролобзиком, даже не подключив его к розетке. Попробуй ещё раз.       Элис выдохнула через нос, пытаясь справится с растущим раздражением.       — Окей, — протянул он, убрав руки за спину. — Ставлю десять долларов, что ты отсутствовала в академии так долго из-за дерьма в жизни. Кто-то умер?       Его голос слегка понизился, что-то промелькнуло в глубине глаз – узнавание, понимание глубины, невидимой поверхности, возможно, боль, замаскированная шутками. Юмор потускнел на мгновение.       Дыхание девушки сбилось совсем немного, но достаточно, чтобы Доминик явно сумел уловить это.       — Ты что, гребаный извращенец, который дрочит на страдания других? — прорычала Элис, проталкиваясь мимо него к тяжёлым дверям, украшенным резьбой с изображением воронов и выгравированным под ним словами: «Сквозь тьму к истине».       Камень был тёплым под тонкими пальцами, когда девушка случайно коснулась арки входа. Материал казался живым, словно вот-вот задышит – тихо и почти незаметно.       В воздухе витал лёгкий запах пыли и чего-то землистого: влажного мха и старой бумаги, слишком долго хранившейся в старых шкафах.       Парень последовал за ней не так быстро, но достаточно уверено, чтобы она знала, что Доминик не исчезнет.       — Перед тем как приехать сюда, папаша пытался продать прах моей матери, — отстранённо произнёс студент позади неё. — Оказалось, что какой-то культ считал, что остатки невиноубиенных светится в лунном свете от душевной силы. Не думаю, что моя мать обрадовалась бы участи быть что-то вроде хилки в игре, которая вылечит рак. А это оказалось широко распространенно среди психов, покупающих измельчённые кости онлайн.       Сказанное заставило Элис замереть на месте.       Девушка медленно повернулась полузатенённым тусклым светом помещения лицом, смотря на Доминика по-другому, не с точки зрения угрозы, а чего-то редкого для неё любопытства.       — Врёшь.       — Неа, — он пожал плечами, зажав папку в подмышке и став потирать шрам на костяшках пальцев. — Папаша продал её, потом вернулся домой через три дня, взял семейный фотоальбом и облил его жидкостью для зажигалки. Не знаю, возможно его замучила совесть в виде моей покойной матери, преследующей его по ночам, но отец сам сдался полиции. Иронично, что он сотрудничал со следствием при условии, чтобы они его спрятали от призрака покойной жены в камере.       Слабый смех вырвался у Элис, прежде чем она успела его остановить. Это был сухой звук, почти чуждый после многих безрадостных недель.       — Чёрт возьми, ты сумасшедший, — произнесла она, но на этот раз без злобы.       — Да, но ты улыбаешься, — Доминик вновь улыбнулся.       Что-то в её груди треснуло. Девушка ощущала это так отчётливо, как и то, что тяжесть, давившая на её лёгкие, на мгновения стала легче.       Они стояли в тусклом свете ламп, смотря друг на друга несколько мгновений пристально, оценивающе, прежде чем Элис вновь отвернулась.       — Тебе не нужно следовать за мной, — пробормотала девушка, направляясь к лестнице, ведущей на верхние этажи.       — Слишком поздно, — ответил он, поравнявшись с Харланд. — Я уже решил, что мы друзья.       — Мы не друзья.       — Хорошо, тогда союзники, — поправил Доминик с напускной серьёзностью, когда они поднимались по истертым каменным ступеням.       — Временные.       — Только если это заставит тебя и дальше говорить со мной, — парень ухмыльнулся. — Кроме того, мы с тобой всего лишь крысы, живущие на объедки, предоставляемые академией. Ни семейного капитала, ни имени, ни страховки. Если мы провалимся на одном из экзаменов, то нас выгонят без промедления, не думаешь? Так что нам лучше держаться вместе и прикрывать задницы друг друга.       Они достигли второго этажа, когда по коридору разнеслись голоса, пропитанные непринуждённым превосходством. Три фигуры гордо шествовали к ним с таким видом, будто владели этой территорией.       Доминик застыл рядом с девушкой, и его лёгкая ухмылка рассеялась подобно дыму.       — Смотрите, кто вылез из канавы, — протянул самый высокий и долговязый из них. Это был блондин с острым носом, походившим на орлиный клюв. — Доминик Вейл. Я чувствую за несколько футов, как от тебя воняет дерьмом.       Парень не ответил. Он просто шумно выдохнул и пошёл дальше.       Элис замедлилась, краем глаза наблюдая за ним. Она ощущала буквально кожей отвращение, исходящее от Доминика, словно жар от раскалённого метала.       Из этой троицы выделялся один студент, которого Элис уже видела раньше, когда они пересеклись в день её приезда в Чёрный Шпиль.       Он стоял чуть поодаль от своих друзей, сложив руки на широкой крепкой груди. Его выражение лица было скучающим и явно незаинтересованным в насмешках, но при этом становилось очевидно, что парень не собирался вмешиваться и останавливать своего товарища.       Безучастие всегда раздражало девушку сильнее, чем издёвки.       Элис присвистнула, саркастически оценивая оскорбления, останавливаясь на месте.       — Кто-то сегодня утром помочился на твои ботинки? — прямо спросила она у так называемого лидера, который был самым крикливым и мерзким. — Или ты наконец понял, что изображение на семейном гербе – это всего лишь результат нагадившей на дорогой фрак твоего предка птицы?       — Милый ротик, хоть и дерзкий, — он мельком взглянул на женские потёртые кроссовки и растрёпанные волосы. — Мистер Никсон сделал огромную ошибку, когда дал указ поощрять нищих за их ущербность.       — Ага. Думаю, твоя мамаша сочла ошибкой, что он не сделал это своевременно, ведь она не успела получить пособия и купить презервативы твоему отцу.       Студент сделал резкий выпад к Элис, склонившись над ней.       — Одна девчонка также решила вчера поиграть в героя. Красотке Ландри пришлось заплатить за то, что она пожалела такую грязь как твой дружок.       Знакомая фамилия привлекла внимание девушки, отчего она вскинула голову.       — О? — парень выгнул бровь, замечая интерес новенькой. В его голосе послышалась притворная жалость. — Он тебе не рассказал тебе, как идиотка из четвёртой башни пыталась помешать нам преподать ему урок?       — Красотка Ландри встала у нас на пути, — добавил другой, ухмыляясь. — Она умоляла нас не сбрасывать его с лестницы, потому что «это неправильно!». Жалко.       Говорившим был высокий парень, который прислонился к стене с ленивой грацией, присущей только хищникам. Он выглядел расслабленно, но при этом властно: одно плечо прижато к камню, чёрный начищенный до блеска ботинок закинут на другой.       Пиджака на нём не было, а рубашка расстёгнута в районе воротника, открывая чернила татуировки, идущие к ключицам от груди.       Он был таким же наблюдателем, как и другой парень с бандитским лицом.       Карие глаза выглядывали из-под длинных выбившихся прядок светло-русых волос средней длины, завязанных в низкий хвост, и блестели от веселья и удовлетворения.       Его уголки губ дёрнулись вверх, когда он достал телефон, демонстрируя Элис экран, на котором была открыта фотография.       Девушка сразу распознала знакомые черты в смазанном кадре, ведь именно в таком внешнем виде Розалинда вошла в комнату вчера.       Длинные чёрные волосы были спутаны, а голова позорно наклонена вниз.       Она была вымокшей в помоях, а безупречная униформа покрылась мокрыми коричневыми пятнами.       Розалинда стояла на фото в окружении смеющихся студентов, а Доминик застыл на краю кадра, сжав кулаки так сильно, что пальцы побелели. И всё же он не сдвинулся с места, Элис знала это.       Доминик молчал, пока её соседка принимала удар на себя, хотя не обязана была вмешиваться. Розалинду облили каким-то дерьмом за то, что девушка защищала кого-то, кто был слишком слаб не только, чтобы дать отпор, но и помочь тому, кто единственный не остался в стороне.       После того, как Элис показали эту фотографию, она несколько мгновений молчала.       Затем девушка медленно шагнула вперёд, пока не оказалась лицом к лицу к тому парню, кто был среди этой троицы самым говорливым.       — Ты снял это, — её голос теперь звучал тихо, подобно тишине перед раскатом грома. — То, как мою соседку унижают.       — Да, — с гордостью ответил он. — Уже половина кампуса судачит об этом. Её прозвали «Роза-мусорка». Звучит довольно...       Женский кулак взлетел вверх без всякого предупреждения, без крика, прежде чем в коридоре послышался треск. Костяшки столкнулись с хрящом с таким отчётливым звуком, что на него обернулись студенты, проходящие мимо.       Нос главаря съёжился, голова откинулась назад, руки взлетели вверх, а кровь мгновенно хлынула. Он издал крик, больше похожий на влажный булькающий звук, издаваемым животным, а не человеком.       Прежде чем кто-либо из его друзей успел отреагировать, она развернулась корпусом, левым локтём врезав по челюсти того парня, которого ранее видела у входа в академию. Студент отшатнулся назад, давясь слюной и кровью.       Третий бросился на Элис, но она пригнулась влево, нанесла низкий удар ногой под колено, с силой повалив его на каменный пол. Бедро с грохотом ударилось о край перил лестницы, отчего парень взвыл, вытаскивая нож из кармана – дешёвый выкидной, больше предназначавшийся для показухи, чем для настоящей драки.       — Стой, чокнутая! — закричал Доминик, протягивая руку как раз в том момент, когда девушка схватила запястье владельца холодного оружия, дёргая его в сторону, а затем резко повернуло, пока не раздался хруст. Он закричал, выронив нож.       У неё в глазах не было никакого страха, а только сила и разрушение, рождённые месяцами кипения под кожей в ожидании, прежде чем вырваться на свободу.       Элис стояла над ними, возвышаясь, потирая костяшки пальцев, которые были разбиты и кровоточили. Её грудь тяжело вздымалась, дыхание было прерывистым сквозь стиснутые зубы.       Наступила тишина полная шока не только от побитых студентов, сжимавших сломанные носы и вывихнутые суставы, но и от Доминика.       Он не остановил девушку, не смог бы этого сделать, даже если бы захотел, потому что это был не просто гнев, а что-то более глубокое, неконтролируемое, словно буря, разразившаяся после долгих месяцев удушающего затишья.       — Чёртова сука, — прохрипел тот самый парень, начавший перепалку. Кровь стекала по его подбородку, капала на одежду, как бы он не пытался удержать её ладонями.       Элис зашагала к нему, по пути её ботинок с треском раздавил экран телефона рядом с упавшим ножом.       — Я не просто сука, мудак, — прошептала она, голос дрожал от чего-то среднего между яростью и брезгливостью. Девушка медленно наклонилась, пока её лицо не оказалось в нескольких дюймах от его. — Я бешенная. И тебе повезло, что я тебя не укусила.       Впервые с начала драки Элис взглянула на Доминика. Её челюсть была крепко сжата.       — Ты просто стоял, — произнесла она, повышая тон. — Наблюдал, пока эти гиены над ней издевались за то, что она тебе помогла.       — Если бы я сопротивлялся, меня бы исключили, — студент опустил глаза. — Я бы потерял жильё, место в академии. Всё исчезло бы в считанные секунды.       — То есть, вместо этого ты позволил невинной девчонке подвергнуться унижению?       — Она этого не заслужила, — яростно заявил он, сжав кулаки у боков. — Но и я не заслужил гнить на улице ни с чем после стольких усилий!       Девушка схватила резко Доминика за воротник несмотря на то, что была ниже его ростом, и толкнула парня так сильно, что он ударился затылком о стену.       — Тебе нужен союзник? — зелёные глаза прожигали его насквозь. — Тогда начни вести себя как соответствующе. Не прячься за правилами, когда кто-то защищает твою задницу. Будь достоин защиты или уходи прочь и никогда не произноси моё имя вслух.       Доминик выдержал этот взгляд, выглядя потрясённым.       Снаружи туман всё плотнее клубился вокруг башен академии. Где-то глубоко в каменных залах часы пробили восемь утра.       — Я буду, — пообещал он так тихо, словно просто шевелил губами, не произнеся ни звука. Он шумно сглотнул слюну. — Достойным твоей защиты. Клянусь.       Иногда достаточно всего одного человека, который отказывается отвести взгляд, чтобы заставить монстров вспомнить – они не всегда самое страшное, что есть в темноте.