Просто скажи мне да

      Ван Ибо пулей вылетел из гостиной, сияющей лаком дорогого дерева и хрусталём изысканных люстр.       - Я сказал – значит так и будет! – прогромыхал вслед холодный, отливающий сталью голос.       - Я тоже сказал. Значит – нет.       - Ибо, вернись! – мать выскочила следом. Каблуки её дорогущих, сделанных на заказ итальянских туфель, от которых она не отказывалась даже дома, барабанной дробью застучали по вручную набранному паркету. Ван Ибо успел уловить в этом стуке определенный ритм, который потом можно будет ввернуть в новый бит: па-пам, па-пам, па-па-па-пам, па-пам. Неудивительно, мама была обязана жить в ритме, иначе она бы не успела за своим преуспевающим супругом. Ван Ибо подозревал, что она бы с удовольствием встретила сына в чем-то менее официальном, но этого требовал отец, а ослушаться…? Ослушаться она не могла никогда, да скорее всего, и не хотела.       – Сынок, не перечь отцу, - догнав Ван Ибо и встав перед входной дверью, она сложила руки в умоляющем жесте. В глазах сияли близкие, быстрые слезы – её любимый и безотказный омежий приём воздействия на отца. Что же, пожалуйста. Только вот с Ван Ибо он не работал. – Ты же знаешь, с ним так нельзя!       - По-другому не умею, - буркнул Ван Ибо, нарочито грубо отворачиваясь от матери и засовывая ноги в лимитированные Balenciaga, почти вырывая из громоздкого, как катафалк, гардероба свою куртку с Губкой Бобом, криво усмехающимся в складках матовой черной кожи.       - Жена! Не смей его останавливать, - основательной, чёткой, словно молот правосудия, походкой абсолютно уверенного в себе человека, привыкшего повелевать, в огромную прихожую, больше напоминающую холл дорогого, но устаревшего отеля, вошёл отец.       Ван Ибо схлестнулся с ним взглядом – жёстко, почти со звоном, как будто два лезвия ударились друг о друга. И тут же резко отвернулся, дыхание сбилось, а в нос ударил знакомый, терпкий запах отца – холодный, металлический, резкий. Будто сталь нагрели и окунули в ледяную воду. Запах доминирующей ярости, который заставлял всех окружающих инстинктивно замирать.       Но не его.       Внутри Ван Ибо что-то так же резко и яростно взвилось – горячее, громкое, как раскаленный мотор. И тут же его собственный запах стал глубже, смолистей, плотнее – словно организм готовился к драке, хотя Ван Ибо стоял совершенно неподвижно.       В очередной раз он поразился: как два настолько похожих человека, два одинаково сильных альфы, с колючей, рвущейся наружу природой, могут так люто ненавидеть друг друга? Хотя какое тут удивление – двое хищников, которых с детства растили как победителей, скорее сожрут друг друга, чем уступят и проявят слабину.       – Пусть катится на все четыре стороны! – рявкнул отец, и воздух в прихожей завибрировал гневом. – Но учти…        Ван Ибо почувствовал, как что-то сухое и жесткое уткнулось ему в спину. Если бы это был кто-то другой, он бы с размаху ударил, оттолкнув, продавил. Но сейчас Ван Ибо даже не вздрогнул. Только чуть сильнее вдохнул, подавляя поднимающееся внутри рычание. Он продолжал возиться с молнией куртки, металл дрожал между пальцами, из-за чего казалось, будто дрожит он сам.       - Если ты завтра не явишься к ужину, не будешь вести себя, как полагается и благосклонно не примешь предложение госпожи Ся, - голос отца стал низким, тягучим, обманчиво бархатистым, а запах стал гуще, победнее, - … я обещаю - я сотру в порошок и твою студию, и твою группу. Тебя больше не пустят ни на одну сцену. Ты не выступишь даже в переходе, не запишешь ни одной твоей дебильной песни!       Ван Ибо резко развернулся и с вызовом посмотрел на отца.       - Ты обещал, что когда я получу диплом, ты оставишь меня в покое хотя бы на год, - отчеканил он, окатывая отца холодным, презрительным взглядом. – Я сто раз говорил тебе, что не хочу этим заниматься. Меня задолбала и твоя корпорация, и это бесконечное сватовство!       - Ты единственный наследник! – громом взорвался отец и резко обернулся к матери, семенившей у него за спиной и утирающей шелковым платочком бежавшие по щекам, искусственные слезы. – Как ты могла родить мне такого неблагодарного урода, который не ценит ни статуса нашей семьи, ни всех тех усилий, что я прикладываю для его будущего.       Ван Ибо зло усмехнулся, сузил глаза.       - При чем тут мама? Я же плоть от плоти – ты. Но если я так плох, то просто отпусти меня и дай жить так, как нравится мне.       - Хватит! Мне надоел этот бесполезный спор, - отец подошел совсем близко. Так близко, что Ван Ибо увидел красные прожилки у него на носу, и белый комочек какой-то гадости, скопившейся во внутреннем уголке глаза. Тот резко поднял руку. Инстинкт хлестнул по нервам. Ван Ибо внутренне сгруппировался, готовый отразить возможный удар, но отец шумно выдохнул – его кулак гулко ударил по антикварному шкафу-катафалку.       - Меня он тоже достал, - Ван Ибо резко развернулся, подхватил свой рюкзак, схватился за латунную ручку и, рывком распахнув дверь, скатился с мраморной лестницы, достойной небольшого дворца какого-нибудь захудалого европейского монарха. И своим статусом и состоянием отец мог гордиться по праву.       - Только попробуй завтра не дать согласие на брак! – вдогонку прогромыхал отец так, что вибрация исказила воздух.       Ван Ибо даже не обернулся. Он уже был у машины, которую, по счастью, поленился поставить в гараж. Плюхнувшись на сиденье, он нажал на газ и уверенно вывернул руль – изумрудная Audi беззвучно сорвалась с места, будто тоже мечтала сбежать…       Ван Ибо с детства знал, что он альфа и воспринимал мир, как свою законную собственность. Его не баловали – оно предполагает возможность отказа. Ему предоставляли. Немедленно и безусловно. Дед и отец, ликующие при виде наследника-альфы, достойного продолжить их род, осыпали его дарами, один роскошнее другого. Стоило маленькому Ван Ибо на секунду задержать взгляд на какой-то игрушке, увиденной в рекламном блоке, как в его просторной детской тут же оказывалась огромная коробка, перевязанная шелковым бантом. Стоило увлечься компьютерными играми – в его распоряжении оказывался самый мощный компьютер, способный потянуть любую графику. Он мимоходом восхитился грацией скаковых лошадей на одной из скачек, куда водил его дед – и вот он уже владелец породистого пони, а совсем скоро и молодого арабского жеребца.       В двенадцать лет, с ВИП – трибуны в Монце, он вместе с отцом и дедом наблюдал за ревом моторов «Формулы 1». Через месяц Ван Ибо стал счастливым обладателем мини-версии гоночного болида, разработанного специально для таких вот «золотых» детей, чья жизнь с пеленок была обставлена роскошными декорациями. В детстве он искренне ликовал, всей душой веря, что слово «нет» к нему быть обращено не может.       Но в подростковом бунтарском возрасте, сквозь хаос гормонов и первого настоящего гнева, к нему стало постепенно приходить осознание. Все эти подарки были лишь кирпичами, которыми его семья выстраивала высокую, крепкую, непробиваемую стену, уже давно ставшую для него золотой клеткой, жить в которой он был обязан по праву рождения. Каждая игрушка, каждая дорогущая шмотка, стоимостью с машину среднего класса, каждая пара кроссовок ограниченной серии, несли одно и то же послание, уже выжженое на подкорке: «Ты-наш. Ты - будущее семьи Ван. Ты должен быть лучшим».       И он был лучшим.       Словно сама природа, создавая альфу такого калибра, вложила в него неистовую жажду победы. Он с легкостью учился, с холодным азартом брал штурмом и научные олимпиады, и спортивные соревнования. Он обожал восхищенные взгляды, но ещё больше пьянящий вкус триумфа. За что бы он ни брался – всё схватывалось на лету. Он был породистым молодым хищником, одинаково сильным и в точных науках, и в гуманитарных дисциплинах. Отец, наблюдая за его успехами, торжествующе потирал руки: «В нём моя кровь. Продолжатель дела. Настоящий лидер!»       Но чем старше становился Ван Ибо, тем отчетливее понимал: быть «лучшим» в семье Ван означало навсегда задушить свое «Я». Его личное «хочу» должно было идеально совпадать с отцовским «должен». Любой шаг в сторону, любая попытка отклониться от «правильного» курса воспринималась, как государственная измена, которую следовало подавить мгновенно и беспощадно.       Ему должен был нравиться футбол, а не уличные танцы.       Ему должен был нравиться классический костюм, а не худи с черепами.       Ему должен был нравиться изысканный вкус элитного чая, а не босяцкой, мерзкой газировки.       И, самое главное, его вторая половина должна была быть из «правильной» семьи, с безупречной репутацией и выгодными связями. Чувства? Любовь? Химия? Это были понятия для слабых. Для омег. Для тех, кто не способен на настоящую победу – победу не только над соперниками, а и над собственным сердцем.       Ван Ибо смотрел на родителей и видел идеальную, выхолощенную картину: могущественный альфа-самец и его прекрасная, утончённая омега-жена. Он рожден завоевывать, брать, она отдавать и безропотно подчиняться. Всё правильно, всё безупречно. Но Ван Ибо смотрел на них и видел не живых людей, а два мраморных изваяния, застывших в своем идеальном мире, больше похожем на витрину дорогого бутика, чем на нормальный человеческий дом. Они не смеялись до слёз, не спорили о пустяках, не кидали друг на друга случайные ласковые взгляды. Они исполняли роль, и были счастливы в этой роли.       А он всё чаще ловил себя на мысли, что предпочёл бы быть самым заурядным бетой, или даже омегой, рожденным в самой обычной семье – лишь бы его жизнь принадлежала ему.       Бороться с отцом и дедом было не просто сложно. Это было всё равно, что голыми руками пытаться сдвинуть гору, поэтому Ван Ибо ничего не оставалось, как подчиняться, скрипя зубами от бессильной ярости.       Он был вынужден пойти учиться в нужный им ВУЗ, получить «правильное» образование – то, которое было престижно и полезное для их бизнеса.       Ван Ибо учился. И здесь, как и в школе, ему было пусть и не интересно, но до неприличия легко. Всё давалось без усилий – семинары, экзамены, проекты. Он был звездой кампуса, на него смотрели как на небожителя – и преподаватели, и студенты знали вес семьи Ван.       Его окружал рой поклонников – навязчивый, приторный, пахнущий духами, возбуждением, надеждой. Омеги и беты, девчонки и парни, одинаково заискивающе заглядывали ему в глаза, ловили тень внимания, трепетали полувзгляда. И сами, с радостной поспешностью, прыгали к нему в постель – Ван Ибо стоило лишь снисходительно поманить пальцем.       И он брал. Брал ровно так, как и положено истинному альфе. Он пользовался их телами, чтобы дать выход скопившемуся в крови огненному давлению, чтобы на минуту заглушить ту самую тягучую скуку, которая, как ржавчина, разъедала его изнутри.       Но ни к одному из своих временных партнеров он не испытывал ничего.       Ни привязанности, ни нежности, ни даже мимолетного уважения.       Они были способом. Временным лекарством. Шумом, который можно было выключить одним жестом.       Вполне возможно, что отец и тут держал руку на пульсе, тщательно следя, чтобы к сыну в кровать не залез «кто-то не тот». Эти мимолетные связи были приятны и не обременительны. Они были «правильной» частью той золотой клетки, в которой уже переставший быть ребенком, повзрослевший Ван Ибо обязан был существовать.       Но сколь бы отцу не хотелось контролировать каждый шаг сына, студенческие годы неизбежно вносят свои коррективы. И свой глоток свободы Ван Ибо всё-таки получил, основав собственную группу.       Они играли агрессивный электроник-рок, тяжелый и удушающе плотный. Гитары ревели, как звери в клетке, а биты пульсировали молодой, горячей кровью. В его текстах никогда не было любовной лирики, в них был бесконечный вызов, бунт, и отчаянный поиск выхода.       Вот таким альфой он быть хотел!       Не холодным и рафинированным наследником в костюме от Brioni, оправдывающим ожидания семьи, а сгустком энергии, мечущимся по сцене в рваных джинсах и потной майке, сжимающим микрофон в сильных, цепких пальцах.       И для него эти выступления в душных, полуподпольных клубах, в дыму сигарет и стойком амбре дешевого пива, перед горсткой таких же потерянных и злых сверстников были в тысячу раз ценнее, чем любая многомиллионная сделка отца.       Музыка была для него единственной возможностью кричать. И конечно, этот крик не мог не достигнуть ушей господина Ван.       Странно, но Ван Ибо удалось отстоять свою группу с неожиданной легкостью. Вместо привычного ультиматума отец не только разрешил ему заниматься «этим», но и арендовал для них студию с профессиональным оборудованием и купил лучшие инструменты, которые были на рынке. Естественно, вслед за этим изменились и площадки, на которых они выступали. Их стали приглашать в модные ночные клубы, где собиралась «золотая» молодежь, а за выступления полагались весьма солидные гонорары. Отец даже пообещал, что после окончания ВУЗа у Ван Ибо будет год, чтобы с концертами проехаться по стране, чувствуя полную свободу.       Именно тогда, стоя на освещенной огнями прожекторов сцене, глядя на публику в дорогих, дизайнерских шмотках, Ван Ибо с ледяной горечью осознал всю глубину отцовского гения. Он не запретил бунт. Он его купил. Легким щелчком пальцев и эту часть жизни Ван Ибо он подчинил себе, превратив его дело, его святыню, его мнимую свободу в ещё один гламурный аттракцион, в хобби для мажора. Его крик, его боль, его ярость были упакованы в красивую, «правильную» обертку, поставлены на поток и выставлены на продажу. А клетка? Клетка осталась, а в чуть раздвинувшиеся прутья только чётче, только притягательнее стал виден настоящий, недоступный Ван Ибо мир.       Но образование было получено, прошла пора и булавки в ухе, и взъерошенных синих волос, а Ван Ибо, по версии отца, достиг возраста, пригодного для нужного, «правильного» брака. Невеста была незамедлительно найдена – породниться с семьей Ся отец Ван Ибо считал делом выгодным и многообещающим. Оно открывало новые перспективы для бизнеса и возносило статус семьи Ван на ещё большую высоту, спрыгнуть из который можно было только вдребезги разбившись…       Дворники лениво размазывали по стеклу мелкие, возникающие словно ниоткуда капли. После разговора с отцом хотелось только одного – исчезнуть. Оказаться где-нибудь на необитаемом острове, за тридевять земель, за горизонтом, там, куда не смогут дотянуться стальные щупальцы отцовского влияния. Но единственным возможным сейчас местом была его студия, где на полученные от концертов гонорары Ван Ибо уже давно оборудовал небольшую спальню, где он в последнее время частенько ночевал, задыхаясь в семейном особняке. И в последнее время только там у Ван Ибо возникало ощущение дома, пусть пыльного и нищего, но свободного от неусыпного контроля отца.       Концертов давно уже не было, к чему отец, несомненно, приложил свою руку, ребята работали и смысла собираться на репетиции не было тоже. Ван Ибо надеялся, что в одиночестве, вместе со своей старой акустической гитарой, сможет хоть как-то собраться и написать пару новых песен. Но ещё лучше было бы придумать, как ему жить дальше. Хотя он понимал, что эти надежды тщетны – всю его жизнь под себя уже давным-давно расписал великий и могучий клан семьи Ван. Поэтому на далекое будущее планы строить было бесперспективно, сейчас самым главным было не допустить помолвку с дочерью госпожи Ся.       Тут, хвала Небу, ему повезло. Ван Ибо давно уже знал, что Ся Хуфэй тайно встречалась с девчонкой-альфой и даже имела метку. Свою альфу Ся Хуфэй искренне любила и ни о каком вступлении в брак с Ван Ибо, в угоду материнским интересам, слышать не хотела. Ван Ибо не хотел тоже. Он не любил никого, искренне не понимая, зачем ему брать на себя ответственность за абсолютно постороннего человека, терпеть чужие капризы, снимать чужие гормональные всплески? Для секса ему были доступны любые свободные омеги, стоило лишь пальцем поманить, а лишать себя свободы…? Зачем? Он искренне не понимал.       О нежелании брака с ним, Хуфэй заявила прямо, на одной из закрытых вечеринок, где все они так или иначе пересекались. Несмотря на то, что девчонка была омегой, но характер имела, и идти на поводу у матери не собиралась. Ван Ибо ее нежелание полностью поддержал. Пусть старики решают свои дела, как им вздумается, тратят время на бессмысленные встречи, составляют брачные контракты, делают ещё какую-то подобную дичь, а они на эти встречи просто не будут являться. Это казалось единственным правильным решением, несмотря на его кажущуюся детскость.       Когда светофор переключился на зеленый, Ван Ибо вжал педаль газа в пол, и послушный автомобиль рванул вперед, разрезая серую туманную мглу опускающихся на город сумерек, жёлтых от света включившихся уличных фонарей, стоящих вдоль дороги. Вечерние пробки ещё не начались и дороги были непривычно пустые.       Затормозив на очередном светофоре, Ван Ибо зацепился взглядом за одинокую фигуру. Высокий, худой парень медленно брел по тротуару, пытаясь справиться с двумя внушительными чемоданами, которые он катил за собой. Узкие плечи, затянутые в темную ветровку, оттягивал туго набитый рюкзак.       Дождь внезапно усилился, превратившись из легкой мороси в ливень, а этот неуклюжий идиот, барахтаясь со своим скарбом, даже не мог натянуть на голову капюшон, чтобы хоть сколько-то укрыться. Чемоданы, явно неподъемные, норовили заехать колесиком во всякую трещину неровной плитки, заставляя парня спотыкаться на каждом шагу. Ван Ибо сжал зубы.       Глупость. Одна сплошная, раздражающая глупость.       Дождавшись зелёного, даже не понимая, что им движет – скука, раздражение или внезапная вспышка альтруизма, - он резко вывернул руль, подрезая какую-то дешевую малолитражку, и резко остановился у самого тротуара. Audi послушно замерла в нескольких сантиметрах от парня, скрипнув шинами по мокрому асфальту. Тот глупо отпрыгнул в сторону, чуть не опрокинув свой багаж.       - Садись! Подвезу! – выкрикнул Ван Ибо не терпящим возражений тоном, стараясь прорваться сквозь шум дождя и дороги, когда стекло опустилось.       Парень обернулся. И Ван Ибо… замер. Из-под мокрой, тёмной челки на него смотрели глаза. Удивительные глаза. Огромные, испуганно удивленные, и в то же время такие тёплые, такие живые. Самые нелепые и самые красивые глаза, которые он когда-либо видел. Это было так странно, что Ван Ибо на мгновение забыл, как дышать. Парень смущенно улыбнулся – и эти глаза тут же преобразились, превратившись в два узких, сияющих полумесяца, которые озаряли все лицо нелепого парня, в котором, казалось, прятался мягкий лунный свет. А ещё, в нем читалась растерянность и какая-то трогательная надежда. Он неуверенно кивнул на свои потрёпанные мокрые чемоданы, а потом с недоумением перевел взгляд на сияющий изумрудным лаком автомобиль, явно не в силах связать два этих мира воедино.       - Ты… мне? – переспросил он, смешно встряхнув головой и добавляя в тугие струи дождя, обрушившиеся на город, брызги с насквозь промокшей челки. Его голос был неуверенно тихим, но он почему-то отозвался внутри Ван Ибо громче, чем любой крик.       - Тут есть кто-то ещё? – грубо буркнул Ван Ибо, мгновенно ощутив какую-то странную досаду - даже стыд за свою раздражительность и недовольство. Ведь парень не просил помощи, ведь он сам остановил перед ним машину… а, значит, должен помочь. Отвезти его куда-то, туда, куда он тащит свои чемоданы. Помочь засунуть их в багажник, хотя они такие огромные, что в него уместится только один, а второй? Второй придётся класть на заднее сидение, пачкая дорогую кожу салона мокрым, видавшим виды пластиком и грязью с маленьких колесиков, на которых наверняка налипла мокрая пожухлая листва, застрявшая в неровностях плитки.       Мокрый парень с фантастическими полумесяцами-глазами так и стоял на тротуаре чуть пригнувшись, и непонимающе заглядывая в опущенное стекло машины, куда весело падали струи дождя, оставляя мокрые дорожки на дорогой обивке салона.       Ван Ибо вдруг ощутил, что единственным, чего бы сейчас хотелось - хотелось больше всего на свете, до покалываний в кончиках пальцев, до слабости в коленях, до неприятной сухости во рту, было то, чтобы парень перестал стоять так нелепо, чтобы он, наконец, перестал мокнуть, вцепившись в свои чемоданы, чтобы он протянул руку, открыл дверцу и сел рядом с Ван Ибо. И они бы уехали куда-нибудь далеко-далеко. На необитаемый остров, за тридевять земель, туда, куда не дотянутся стальные пальцы семейства Ван.       - Блядь, - сморщился он, ткнул указательным пальцем в кнопку аварийки и, резко дернув ручку двери, вышел из машины.       Первым, что он почувствовал, приблизившись к мокрому парню, был его запах, отчетливо проступающий и через пелену дождя, и через сырость и бензиновый смог городских улиц. Парень был омегой и пах так соблазнительно-нежно, что Ван Ибо, потянувшись за его чемоданом, чтобы наконец убрать его в багажник, вдруг замер. Его горячая сухая рука непроизвольно накрыла холодные мокрые пальцы, судорожно вцепившиеся в ручку чемодана, словно в спасательный круг.       Парень вздрогнул и попытался отпрянуть, его аромат заиграл сильнее. Этого мгновения хватило – Ван Ибо понял, чем пахнет этот омега. Сквозь запах прибитой дождем уличной пыли и опавших листьев, сквозь городской бензиновый смог он ощутил чистую, сладкую ноту. Словно кто-то разломил пополам спелый апельсин, брызнув свежим соком, но это впечатление было секундным. Вдруг, вместо простоты спелого фрукта, в воздухе повисла манящая, пьянящая сладость цветущего цитрусового сада, от которой внезапно закружилась голова и сбилось дыхание. Это был не плод – это были цветы. Цветы апельсина. Пряные, медовые, с той самой едва уловимой горчинкой. Этот запах хотелось слизывать с кожи, пить его, вонзившись зубами в шею, найти ту волшебную точку, самую главную точку в теле омеги, которая его источает.       Никогда, ни один омега не пах для Ван Ибо так притягательно, так ярко. Так просто и так сложно одновременно. Это был запах надежды, запах свободы. И это было хуже всего.       - Ну, отпусти, - мотнув головой, хрипло выдохнул он, ощущая как внизу живота скапливается горячая тяжесть, а спину, между лопатками, сковывает странное онемение. Дело было не в одном только запахе – парень был просто оглушающе, невероятно красив. Даже странно было видеть такое лицо на обычной улице – оно достойно было украшать обложку гламурного журнала, какого-нибудь дебильного Vogue, который так любила со скучающим видом перелистывать мама.       Красавчик на несколько секунд будто о чем-то задумался, вновь несколько раз перевёл потерянный взгляд с машины на свои чемоданы – Ван Ибо даже обидно стало, что на него тот не смотрит совсем, - а тот вдруг судорожно вдохнул и вдруг поднял на Ван Ибо свои фантастические глаза, словно пытаясь заглянуть в душу… И спустя мгновение его пальцы разжались, чемоданы свои он, наконец, отпустил, сделав неловкий шаг в сторону. Ван Ибо подхватил сразу два, мгновенно ощутив их тяжесть. Он рывком поднял руку, намереваясь опустить один в раскрывшийся багажник. Второй можно было только запихнуть на заднее сидение, забыв о его чистоте.       - Осторожнее, пожалуйста, - выдохнул красавчик.       - Что там у тебя? Фарфоровая ваза эпохи Мин? – вопросом огрызнулся Ван Ибо, но чемодан уложил в багажник с осторожностью.       Красавчик ничего не ответил, но за складированием своих вещей проследил очень внимательно.       - Ну… что стоишь? Садись в машину! – не понимая своего раздражения обернулся к нему Ван Ибо.       Тот, опять застыв на пару секунд, всё же потянул на себя изумрудную дверцу и юркнул внутрь, чуть не ударившись головой о низкий потолок спортивного кара. Ван Ибо покачал головой и раздраженно фыркнул, затем обошёл машину слева, взъерошил прилизанные дождем волосы, ловко перетёк на сидение и задумчиво посмотрел на руль, на лобовое стекло, в котором расплывались жёлтые пятна фонарей, расчерченные неровными дождевыми дорожками.       Вместо того, чтобы нажать на газ и, наконец, двинуться с места, Ван Ибо глубоко вдохнул. Запах цветков апельсина был слишком ярким, слишком манящим, слишком сладким, слишком… голодным.       Ван Ибо обернулся к парню, который нелепо устроился рядом. Его длинные, слишком длинные ноги неудобно упирались в торпеду. Ах да, последний раз, вроде позавчера, Ван Ибо уехал из ночного клуба с какой-то вешающейся ему на шею бетой. Она была миниатюрной, и осталась в воспоминания лишь капризным тонким голоском, неудобным, до зубовного скрежета скучным сексом на заднем сидении машины (отсюда и придвинутое кресло) и не выветриваемым искусственным запахом дорогого парфюма.       Красавчик тоже смотрел на дождевые дорожки, скатывающиеся по лобовому стеклу, видимо опасаясь встречаться с Ван Ибо взглядом. Его профиль был идеальным, тень от опущенных ресниц укрывала нежные щеки, а под пухлой, четко-очерченной губой застыла маленькая яркая родинка. С волос парня капало, все его лицо было в мелких сияющих дождевых брызгах.       - Снизу кнопка, отодвинься, - Ван Ибо неосознанно потянулся помочь, чтобы парень мог устроиться нормально и…       Его буквально накрыло.       И он всё понял – не мог не понять.       Омега, которого он только что чуть не силой запихнул в свою машину находился на пороге течки.       Отсюда и этот оглушающий аромат - бьющий прямо в пах запах, который не мог перекрыть ни бензиновый смог, ни влажный флёр дождя. Отсюда и неуверенность, и надежда прочитать по лицу человека, хоть и грубо, но предложившего помощь, не воспользуется ли тот его уязвимостью. Что делает омега в таком состоянии один на дороге? Зачем тащит куда-то свои тяжеленные чемоданы? Все это ещё предстояло выяснить. Внутри Ван Ибо взрывались сотни чувств, миллионы вопросов, но он лишь шумно выдохнул и надавил на газ, с силой выкрутив руль.       - Куда тебя отвезти? – наконец спросил он, прерывая отчего-то невыносимо-плотное молчание, когда Audi резко затормозила на очередном светофоре. Но красавчик только всхлипнул, а его бёдра заметно затрясло. Он сложил руки крестом и с силой обхватил ими ноги, пытаясь унять эту дрожь. Его запах в тесноте салона разлился с новой силой.       - Блядь… - шумно выдохнул Ван Ибо и надавил на рычажок стеклоподъемника - стекло немедленно опустилось, а в плечо, затянутое кожей ударили хлёсткие струи дождя. – Какого же хера?       Его пальцы скользнули в боковой карман куртки, где всегда лежали сильнейшие подавители. Засунув в рот кругляшок таблетки он громко сглотнул. – Ты бы хоть блокаторы пил, что ли!       - Я пил, - съежился парень, - два часа назад. Но отчего-то сейчас не помогает.       - Еще выпей!       - Кончились… - почти выстонал тот.       А у Ван Ибо под пальцами проскользнула оплетка руля – так повлажнели ладони. Он сильнее вцепился в прохладную кожу, поток машин становился всё плотнее и за дорогой, хочешь не хочешь, надо было следить. Он и следил, совершенно отрешенным взглядом. Все мысли занимал красавчик, сидящий в нескольких десятках сантиметров от него. Его хотелось прижать к себе и не отпускать, по голове гладить, что ли. Чтобы только из его прекрасных, загадочных глаз исчез этот влажный блеск и испуг. Или наоборот – отыметь его так, чтобы этого влажного блеска и испуга стало в разы больше. И если со вторым было всё достаточно ясно, то первое вызывало определенные вопросы. Ведь до этого ни один (сиречь – ни одна) омега подобных чувств у него не вызывал. Оно было странное, какое-то пугающе-уязвимое.       Ван Ибо такого не любил!       Просто бежал от такого, как угорелый.       - Чёрт! – стукнул он по рулю. А красавчик вздрогнул. Ван Ибо мгновенно стало стыдно – в принципе, тот был ни в чем не виноват. Он не стоял и не голосовал на дороге. Ван Ибо остановился перед ним сам.       – Ладно, не переживай. Я подавитель выпил. Не накинусь.       - Хорошо, - сказал красавчик, с тонким вздохом откинулся на сидении и закрыл глаза.       Ван Ибо судорожно сглотнул, не понимая, тот издевается над ним, проверяя его выдержку или просто не по-детски тупит, не осознавая, что вытворяет, и к кому в машину он так доверчиво сел.       Светофор переключился и Ван Ибо резко рванул вперед, надеясь, что дорога и скорость помогут отвлечься, а таблетки подействуют быстрее. Дождевые капли ударяли в лицо, оставляя влажные дорожки и на коже куртки, и на обивке салона. В нос ударяли стойкие бензиновые пары, но зато манящий аромат притупился – дышать стало намного легче.       - Как тебя звать-то, создание неземной красоты? И куда отвезти? – почувствовав, что немного отпустило, он повернулся к парню. Тот тоже боролся с собой, плотно сжимал ноги, глубоко и медленно дышал.       - Сяо Чжань, - кивнул он на выдохе. – Отвезти…? Наверное, на вокзал.       - Ты уезжаешь? – чему-то расстроился Ван Ибо.       - Нет, только приехал.       - И где логика ехать на вокзал? – Ван Ибо почти пришёл в себя и даже усмехнулся.       - Мне… вроде как… жить негде, - тихо ответил красавчик Сяо Чжань и логику в его ответах Ван Ибо потерял совсем.       - В смысле? Отелей полно, если ты турист. Хотя с такими неподъемными чемоданами туристы не ездят. Учиться приехал?       - Не турист и не учиться, - Сяо Чжань вдруг закашлялся, а на его лбу выступили бисеринки пота. Видимо, нужно было заезжать в аптеку за таблетками. В таком режиме Ван Ибо долго не выдержит. Хоть запаха, идущего от Сяо Чжаня, он сейчас почти не ощущал – его подавитель был самым лучшим и действовал быстро, но даже просто смотреть, не желая его, было невозможно - тем более, Ван Ибо знал, что с ним творится… каким теплым и податливым становится вход… как пульсирует нежная кожа…       - А что тогда? – прохрипел Ван Ибо, резко вернув взгляд на дорогу: не надо смотреть, надо просто вести машину – этим навыком он владеет с детства.       Просто вести машину, а на этого волшебного омегу вообще не смотреть.       Вести машину и отвлекаться на разговоры, чтобы без всяких там пульсирующий входов, из который течет нежная, сладкая смазка.       Блядь!       - Я… в конкурсе выиграл, первое место по провинции. Пригласили на следующий тур.       Ван Ибо фыркнул, хотелось съязвить что-нибудь про конкурс, на котором выбирают самого эротичного омегу, или что-то более грубое, или вообще… но вместо этого с губ сорвалось совсем другое:       - А в чемоданах?       - Макет. Я… художник-декоратор. В чемоданах моя конкурсная работа, в разобранном виде, конечно.       Ван Ибо закатил глаза.       - Окей. Ты приехал на конкурс и привез в чемоданах тяжелющий чего-то макет. С этим более-менее понятно. Непонятно, почему тебе негде жить, и почему ты ходишь по городу с приближающейся течкой без всякой защиты?       Поток немного рассеялся и Ван Ибо мог вести машину комфортно-ровно.       А Сяо Чжань, видя что тот не собирается на него набрасываться, немного расслабился и тыльной стороной ладони стёр эти манящие бисеринки пота, от желания попробовать которые на вкус саднило на языке.       - Я… арендовал небольшую студию на время конкурса. Это дорого, я отдал почти все деньги. Приехал… А там... – Сяо Чжань вдруг судорожно всхлипнул и вцепился побелевшими пальцами себе в бёдра – ноги опять затряслись.       - А там? – вопросом подтолкнул его Ван Ибо.       А на самом деле останавливая себя. Эту дикую тряску до безумия хотелось остановить. Самому. Всего-то и нужно было…       – Там… Живут люди. И никто никакую студию не сдаёт.       Сяо Чжань смог справится с дрожью, зажмурился и опять откинулся на сидение. Ван Ибо краем глаза заметил, что тот был напряжен и натянут, как струна. Было видно, что он, как может, борется с начинающейся течкой и даётся ему это ой как нелегко. Хотя вообще-то это было странно – ведь он сказал, что принял таблетку. Обычно одной дозы блокатора омегам в таком состоянии хватает на целые сутки, а тут…? Хотя Ван Ибо разбирается в дорогих, качественных препаратах. Что может принимать парень, истративший последние деньги на студию, которую никто не сдаёт – одному небу известно? Вполне возможно, под видом препарата тот принимает крахмал… или мел.       - Ладно, - выдохнул Ван Ибо. – Кратко резюмирую, для простоты восприятия. Если где-то ошибусь - не стесняйся, поправляй. Ок? – Сяо Чжань кивнул , а Ван Ибо продолжил. - Ты приехал на конкурс, притащил свой макет. Раз ты попёрся сюда ради этого сомнительного предприятия, для тебя это важно. Хоть я и не очень понимаю – зачем? Но это вопрос риторический – можешь не отвечать. Ты хочешь вернуться домой, потому что тебя обманули и ни денег, ни жилья у тебя нет. А конкурс есть, и с ним, я так понимаю, всё нормально. И ты потратил много усилий, чтобы на него попасть, да ещё и выиграть – это мне тоже ясно. Не очень понятно, почему ты ходишь по городу в начале течки без таблеток и пахнешь так, что тебя учует любой альфа на расстоянии одного ли? На идиота ты не похож, быть изнасилованным в тёмной подворотне, надеюсь, желания не имеешь? Если ты говоришь, что уже отучился, лет тебе явно не семнадцать, хотя я сначала дал именно столько. А раз не семнадцать – то это не первая для тебя течка и ты должен знать, как себя вести!       Замечая, что даже немного запыхался, Ван Ибо перестроился в левую полосу – до поворота на студию оставалось не больше километра. Так много слов он говорил только на сцене, когда читал реп. В обычной же жизни на слова он был достаточно скуп. А сейчас, чёрт знает что, как прорвало…       - Знаю… Вернее… Не знаю, - стал заикаться Сяо Чжань. – Течка должна была начаться только через два дня. Я бы как раз успел собрать и представить свой макет. Так, предвестники были, конечно, но слабые. Одной таблетки мне, в таких случаях, хватало с лихвой. А тут… Мне двадцать три, если что. Уже далеко не семнадцать.       - Хорошо, - чему-то обрадовался Ван Ибо. Наверное тому, что красавчик Сяо Чжань перестал трястись, как осиновый лист. – Поживи у меня. Условия так себе, и места немного, но… как-нибудь уместимся.       - А можно? Это бы меня спасло! Вот только… - он кивнул куда-то в ту самую область, где Ван Ибо так хотел оказаться.       - Ну… мы, как бы, взрослые люди. И созданы природой для того, чтобы, в том числе, заниматься и этим. Насиловать я тебя не буду, не бойся. Скажешь уйти – уйду. Захочешь, чтобы остался – останусь.       Audi почти ткнулась хромированным носом радиатора в палку шлагбаума, преграждающего въезд в офисный комплекс, студию в котором снимал Ван Ибо. Да, жилая зона была в ней маловата, но все необходимое для жизни имелось.       - Скажи хоть, как тебя звать. – пробормотал Сяо Чжань, наблюдая как неоновая стрела шлагбаума взлетает вверх.       - Ван Ибо…