Просто скажи мне да

      Студия была для Ван Ибо его пещерой, его святилищем. Она располагалась на первом этаже одного из зданий офисного комплекса, благо не принадлежащих корпорации Ван. Тот имел пропускную систему и находился далеко от центра, поэтому Ван Ибо чувствовал здесь себя абсолютно свободно. Уже три года он не только репетировал, но и частенько ночевал тут - размеры позволяли устроиться с относительным комфортом.       За тяжелой звуконепроницаемой дверью было его личное пространство, куда имели доступ только члены группы – никого другого Ван Ибо сюда не приводил. Для быстрых встреч хватало заднего сидения в машине, для свиданий на одну ночь в городе было полно прекрасных отелей, если с каким-то омегой хотелось провести времени чуть больше, Ван Ибо просто брал два билета и летел с ним или с ней на Хайнань или во Вьетнам: двух-трех дней под пальмами хватало, чтобы насытиться чужим телом. Это же место было логовом, его защитной крепостью, и никого постороннего, за три года, он сюда ни разу не приводил.       Ван Ибо сделал тут всё по-своему, так, как хотелось именно ему. Все, кроме инструментов, было слегка затасканным, потрепанным, жилым. Даже воздух был плотным, пропахшим кофе, пылью с диванных подушек и сладковатым дымом от ароматических палочек, которое Жуйцзюнь - барабанщик группы, приносил, чтобы «очистить ауру».       На потертом диване, оставшимся от прежних хозяев, лежало одеяло в стиле пэчворк, принесенное сюда тем же Жуйцзюнем «для уюта». На стене, заляпанной краской и наклейками с логотипами групп, висели постеры с легендарными рок-музыкантами и самая первая, самая любимая акустическая гитара. Низкий журнальный столик был завален пустыми банками из-под энергетиков, какими-то обертками и потрепанными блокнотами с текстами песен, которые Ван Ибо, по какой-то неведомой причине, записывал не в ноутбук, не в телефон, а доверял их только бумаге.       Была здесь и небольшая, совершенно нефункциональная кухня с шумным холодильником и плитой. Холодильник заполнялся банками с энергетиками, пивом и колой и, наполненный, успокаивался и не дребезжал так громко, а о том, работает ли плита Ван Ибо не догадывался совсем. Готовить он не умел и сомневался, умеет ли мама, - пищу в особняке семьи Ван всегда готовил повар, а порядок в выхолощенном, неживом мире хрусталя и антикварного сандала поддерживали несколько горничных.       В маленькую комнатушку, которую Ван Ибо выделил под спальню, не уместилось ничего, кроме высокого и достаточно широкого матраса, уложенного прямо на пол. Но тут было окно. Окно во всю стену, которое выходило не на серый двор, где толпились сотрудники здания, торопливо затягиваясь сигаретами, а на крошечную бамбуковую рощицу, чудом уцелевшую во дворе офисного комплекса, закатанного в асфальт. Шторы на окно не требовались: днем молодой, гибкий бамбук защищал спальню от случайных любопытных взглядов, а ночью его покачивающиеся, вечно перешептывающиеся между собой серые стволы навевали мистические мысли. Это было и жутко, и красиво одновременно и Ван Ибо, частенько отбрасывал телефон, на котором читал очередную фантастическую жвачку и рассматривал стукающиеся друг о друга стволы, завороженный их медленным, мерным качанием.       Эта студия была единственным местом, где он мог быть самим собой – не наследником, не великолепным молодым альфой, которому подвластно владеть всем, кроме собственной жизни. Здесь он был просто Ван Ибо. Тем, кто часами мог слушать один и тот же бит, засыпать в обнимку с гитарой и просыпаться с отпечатком струн на щеке. Мог ложиться когда солнце уже давно поднималось над городом, мог есть купленную по дороге еду, которую в изобилии, прямо с лотков потрепанных мопедов и готовили, и продавали многочисленные торговцы, ежедневно оккупирующие дорожку к комплексу. Он покупал. И ел. И эта нехитрая еда, приготовленная прямо на дороге, казалась в тысячу раз вкуснее изысканных, подаваемых на лучшем фарфоре блюд, приготовленных поваром в стерильных условиях сияющей хромом кухни.       Прислонив к двери магнитный ключ он вдруг понял, что никогда, ни один омега не переступал этого порога. Ван Ибо запретил это ребятам из группы, запретил и себе самому. И вот сейчас… впервые за эти годы он это правило нарушал. Нарушал для мокрого, несчастного парня с тяжеленными, потрепанными чемоданами.       Что такое? Зачем он делал это?       Он мог бы… в конце концов, он мог бы оплатить ему отель, да небо! он мог снять бы ему целую квартиру, на то время, пока этот парень будет ему интересен. Но он… зачем -то привез его сюда, даже не пытаясь, как обычно, просчитать последствия.       Дверь он толкнул локтем, всем весом припав к косяку. Химический барьер таблеток трещал по швам, каждый нервный узел в его теле уже голодно пульсировал и выл, требуя смести эту жалкую дистанцию между альфой и течным омегой. Ван Ибо сжал зубы понимая, что его выдержки хватит ненадолго. Природе было плевать на договоренности, она была сильнее подавителей с их четко-просчитанным эффектом. Плевать! Хочет Ван Ибо этого, или не хочет…       А Ван Ибо… Ван Ибо хотел, хотел так, как, наверное, не хотел ещё никого в своей жизни. Это было какое-то новое, глубинное, животное требование не только его отяжелевшего, налившегося горячей кровью члена, не только нервных окончаний, от которых дрожали пальцы – это было животное требование всего его существа, с которым он никогда не сталкивался раньше.       Он перешагнул порог, поставил чемоданы и замер в полной темноте, пугающей и глухой, как могила. Единственной реальностью был запах за спиной – пьянящий, манящий, сладкий. И тёплое, прерывистое дыхание, которое Ван Ибо чувствовал поднявшимися на теле волосками даже сквозь толстую кожу куртки. И вот этот момент, эта тишина, это мгновение перед тем, как Сяо Чжань увидит его логово, вдруг стала важнее всего. Важнее вечного противостояния с отцом и дедом, важнее свободы, важнее несвободы… Реакция этого нелепого, фантастического омеги на его студию – его последний оплот – была теперь лакмусом чего-то, чего он не мог назвать. От важности этого в горле встал ком, и захотелось зажмуриться, как в детстве, когда боишься, что монстр из-за угла окажется настоящим.       Он качнулся, плечом навалился на стену, ища опоры и привычным движением кисти дернул по выключателю. В лофте вспыхнул мягкий, желтовато-тёплый свет, выгоняющий из углов тени.       - Вау… - это был не возглас. Это был горячий, влажный выдох, который опалил кожу на его шее и укутал тем самым ароматом, источник которого Ван Ибо готов уже был искать зубами. Ван Ибо резко, почти судорожно отпрыгнул в сторону, за огромный серебристый чемодан, создавая иллюзию баррикады. Терпеть эту пытку и не вцепиться в Сяо Чжаня, не прижать к себе, не нагнуть, срывая мешающие тряпки, становилось уже невыносимо.       А тот, казалось, парил в иной реальности. Возможно, он и замечал муки Ван Ибо, но не видел их. Стряхнув с ног дешевые кроссовки он, как сомнамбула, шагнул вперед и, словно слепой, протянул руку. Его пальцы, трепетные, тонкие, и удивительно изящные, сами собой потянулись к стене, скользнули по шероховатой, плохо обработанной поверхности серого бетона, словно он читал по ней тайные письмена, пытаясь наощупь понять душу того, кто здесь жил.       Ван Ибо не сводил с него глаз. Казалось, он даже дышать перестал, хотя сердце прыгало снизу вверх, билось о клетку рёбер, словно в груди ему вдруг стало тесно. А Сяо Чжань, медленно, шаг за шагом обходил небольшую гостиную, не отрывая ладони от стены. Вот он провел пальцами по лицу когда-то секс-иконы Курта Кобейна, истершийся, выцветший плакат, который висел тут, наверное, с незапамятных времен - и Ван Ибо, наверное, мог бы с легкостью отдать день своей жизни, чтобы на секунду стать этим лицом. Но пальцы остановились на чужих губах лишь на мгновение, и продолжили изучать стену, натыкаясь на приклеенные к ней магниты и потертые наклейки, содержание которых было не так, чтобы приличным (спасибо тебе, Чэнь Юнь – любитель везде видеть порно).       Сяо Чжань, видимо, любителем не был, глаза за картинки не зацепились, а вот пальцы, его пальцы, так и продолжали исследовать стену. Очевидно, тактильные ощущения для Сяо Чжаня были важнее, чем зрительное восприятие. Он вёл и вёл ими по стене, а Ван Ибо смотрел на них и почти физически ощущал, как неровная поверхность царапает нежную кожу, смотрел на прямую спину, на фантастически узкую талию, на неожиданно округлые ягодицы и чувствовал, что его собственный запах становился всё интенсивнее, прянее. Он разливался по комнате с быстротой шквального ветра, и уже аромат Сяо Чжаня, горьковато-нежный цветок апельсина, звучал не так ярко. Он сливался, прятался, подавлялся запахом альфы – честным и чистым, как свежий срез дерева, отдающий сухим духом сандала. Спина Сяо Чжаня, затянутая мокрой ветровкой напряглась, а он всё вёл и вёл своими пальцами по стене, словно пытаясь найти в ней потайную дверцу… И вдруг у него в руках оказалась гитара. Секунда, и с её струн сорвались аккорды «Rape Me»… ( автор имеет ввиду песню группы Nirvana – «Изнасилуй меня») Сухие, рваные, честные, прямые…       Ван Ибо застыл.       Его словно оглушило громом.       Ударило молнией.       Захлебнуло водопадом.       Сбросило в пучину.       Накрыло волной, из которой было не выбраться. Он слышал эту песню тысячи раз. Играл её до кровавых мозолей на пальцах. Срывал голос, силясь передать этот крик. Но в этот момент в его голове, в его студии, в его сердце она прозвучала громче и ярче, честнее, чем даже окажись Ван Ибо на концерте живого Курта Кобейна.       Честнее и… чище.       Потому что её играл он.       Тот, чьи пальцы только что дрожали от холода и страха, теперь извлекали из старого инструмента Ван Ибо очевидные, знакомые звуки.       Этот тихий, неидеальный перебор обрушился на Ван Ибо с сокрушительной силой. Это была не музыка, это было послание.       Которое без слов говорило «да».       Сяо Чжань медленно развернулся и облизнул пересохшие губы. Его глаза в уголках покраснели, в них застыли озера слёз, готовых сорваться в любую секунду, на висках выступили бисеринки пота, затянутая в неприметную черную футболку, облепленная абсолютно мокрой ветровкой худенькая грудь судорожно вздымалась.       И всё. Контроль испарился.       Хрипло, утробно рыкнув Ван Ибо бросился к нему, словно его несло сильнейшим потоком. Сяо Чжань только и успел, что опустить и прислонить к стене гитару, как Ван Ибо сгрёб его в удушающие, жадные объятия. Гитара не удержала, упала на пол с сухим фанерным звуком. Струны мгновенно вздрогнули в ответ, наполняя пространство то ли выдохом, то ли всхлипом. А губы Ван Ибо уже накрыли сухие, горячие губы. Мял и терзал их с какой-то первобытной, голодной жаждой. Это был не поцелуй, а поглощение. Ван Ибо знал, что остановиться уже не сможет и чувствовал, что Сяо Чжань знает это тоже. Он не сопротивлялся. Его тело, напряженное до дрожи, внезапно обмякло в этом напоре. Тихий, сдавленный стон вырвался из груди и… он стал отвечать. Робко, но в то же время жадно. Как будто пробовал на вкус, и едва его уловив, уже не мог оторваться. Да и если бы вдруг решил: испугался, передумал – Ван Ибо бы его не отпустил.       Потому что выпустить из рук это чудо было невозможно. Прикосновения к нему выбивали все мысли, даже поцелуй – лишь поцелуй уносил туда, где Ван Ибо и не надеялся побывать, потому что просто не знал о реальном существовании фантастики. Он чувствовал под руками не мокрую химозную ткань куртки, а тихую дрожь, он упивался вкусом губ, жаром рта, гладкостью языка… Он чувствовал, как запах Сяо Чжаня, цветущий и пьянящий, становится только гуще, насыщеннее, плотнее, превращаясь в яд, против которого у Ван Ибо не было иммунитета.       Наконец, он смог выпустить горячие, припухшие губы и стал осыпать поцелуями лицо, слизывая капельки пота, смешанные с дождевыми каплями, до сих пор собирающимся на кисточках мокрой челки, скользил языком по нежной коже, прикусывал зубами, вцеплялся губами в мягкую мочку. Сяо Чжань стонал и откидывал голову, подставляясь этим жадным поцелуям укусам, цеплялся пальцами в грубую кожу куртки, притирался ближе, пытаясь раствориться в возбуждении Ван Ибо, слиться с ним, укутаться в него.       Он пах так маняще, так оглушающе, что Ван Ибо не мог оторваться, он скользил и скользил губами по коже, тёрся об нее носом, разыскивая источник… но он прятался где-то в другом месте, которое только предстояло отыскать.       - Пахнешь… - хрипло выдохнул он в горячую шею, прямо туда, где пульсировала тонкая синеватая жилка принадлежности. Его голос был чужим, низким, прорывающимся сквозь плотно сжатые зубы, которые просились туда… сорвать эту заглушку, сжать на ней зубы, чтобы… - Пахнешь так, будто я… сойду с ума.       Его пальцы, грубые и нетерпеливые, вцепились в ворот мокрой ветровки. Она прилипла к футболке, но Ван Ибо стаскивал и срывал мешающие тряпки, которые зачем-то спеленали его чудо мокрым коконом. Получалось плохо, своя куртка, тяжелая и грубая мешала тоже, сковывала движения. Ван Ибо резко отпрянул и, мгновенным движением скинул и её, и надетую под толстовку. Куча тряпок тяжело упала на пол, застыла на нем несуразной кучей.       Сяо Чжань тоже пытался высвободиться. Но мокрая ткань прилипала к телу и дрожащие пальцы никак не могли её подцепить. Ван Ибо резко притянул его к себе, так, что тонко ахнув, тот впечатался прямо в его голую грудь, пышущую таким жаром, что на ней бы куртка высохла за мгновение, схватил её сзади и резко потянул вниз. Мокрая ткань наконец плюхнулась на пол, вслед за ней туда же полетела и футболка. Смотреть Ван Ибо не решался – один взгляд на грудь, на живот, и он бы не сдержался, тут же прижался к соску губами и это нелепое раздевание затянулось бы еще на неопределенное время. А Сяо Чжань дрожал. Мелкой, частой дрожью, в которой сплетались и желание, и боль начавшейся течки, и холод мокрой одежды, и предвкушение, и страх. И это дрожь прошла через Ван Ибо насквозь, вдруг пронзив новым, непознанным ощущением. Жесткий альфийский инстинкт, требовавший брать и подчинять, инстинкт, подкрепленный воспитанием отца и деда, вдруг дал трещину, и из нее появилось что-то новое, жгучее и беззащитное.       Он должен был согреть его. Немедленно.       Согреть, спрятать в своей бамбуковой спальне, накрыть своим телом.       - Замёрз… - это прозвучало не как констатация, а как обвинение, направленное… на самого себя. Его голос потерял хриплость рыка, в нём появилась какая-то сбитая, неумелая мягкость.       Поэтому он не смотрел. Боялся смотреть, потому что не смог бы оторваться. Его пальцы, горячие и влажные, орудовали почти со спартанской скоростью, расстегивая сразу две молнии джинсов одновременно. Ван Ибо чувствовал себя сумасшедшим, нищим бродягой, впервые почувствовавшим в руках сокровище, которому не было цены. «Скорей, скорей, скорей…» - мысль, как молот, била в мозгу, странным образом внося хоть какой-то порядок в хаос его действий.       Наконец, тяжелые от воды джинсы Сяо Чжаня гофрированными трубами сползли на пол, открывая тонкие, длинные ноги, стройные бедра, на которых блестела, переливалась в золотистом свете ламп, густая, тягучая смазка. Сложно было представить, как Сяо Чжань всё это терпел? Запах здесь был таким концентрированным, таким взрывоопасным, что следовало не дышать, чтобы не сорваться в окончательное безумие.       Хрипло рыкнув, Ван Ибо не сорвал, а мягко и аккуратно потянул резинку промокших боксеров. Сяо Чжань громко всхлипнул, зажмурился и сжался. Его руки метнулись вниз - то ли для того, чтобы прикрыться, или поторопить, или остановить.       Первый раз Ван Ибо видел течного омегу, которому нужно было, в принципе, только одно, таким растерянным и уязвленным. Это было так странно, так пугающе и так прекрасно, что Ван Ибо вдруг забормотал, хрипло и неумело-нежно:       - Тихо, малыш… Тихо. Тихо. Я не сделаю тебе ничего плохого. Доверься мне.       Он аккуратно высвободил из липкой ткани небольшой покрасневший член с сияющей, как свежая рана, оголенной головкой, и двумя руками мягко скатил по бедрам трусы, пытаясь собрать ими холодящую ноги смазку. «Его сейчас бы в горячую ванну, с какими-нибудь успокаивающими травами… Согрелся бы. А я бы… и в воде его не отпустил».       Но ванны не было, да и душ был таким… прямо скажем, сомнительным. Для моржей. Ван Ибо конечно мылся в нём со скоростью космонавта, отплевываясь и чертыхаясь, когда просиживал в студии больше суток, но о том, чтобы тащить туда омегу в течке, которого колотит от жара и лихорадки, не было и речи.       Сяо Чжаню было плохо. По-настоящему. Он уже не стонал, а лишь сбито и жарко дышал, привалившись к холодной стене, словно ища в её шершавой твердости последнюю опору. Его фантастические глаза были закрыты, руки бессильно обнимали себя в тщетной попытке спрятаться, исчезнуть, сжаться в точку.       Видя эту немую, беззвучную агонию, Ван Ибо вдруг почувствовал леденящий ужас. Не просто неудобную тревогу, а чистый, первобытный страх, сковывающий диафрагму.       Что, если бы он проскочил тот светофор на желтый? Что, если бы по привычке скосил глаза в телефон? Пропустил, промчался мимо, не заметил?..       Картина вспыхнула в мозгу с фотографической ясностью: тот же перекресток, тот же дождь, тот же Сяо Чжань, растерянно застывший на дороге… Только нет его, нет Ван Ибо. И останавливается кто-то другой… потому что не остановиться невозможно. Где бы он был? Что бы с ним сейчас происходило – одиноким, больным, абсолютно беззащитным в каком-нибудь загаженном подъезде чужого дома?       Ван Ибо рывком сорвал с себя джинсы. Его по-альфийски огромный, налитый кровью член, тяжело вывалился наружу. Он пульсировал и изнывал от желания, требуя своего. Но тут Сяо Чжань пошатнулся и стал заваливаться на бок, явно теряя ориентацию. Ван Ибо мгновенно качнулся вперед и подхватил его под мягкие, влажные ягодицы, не позволяя упасть. Весь жар нетерпеливого желания вытеснило чем-то другим. Чем-то таким, чему у Ван Ибо не было объяснения. Подхватил и понес его в спальню, всем своим существом ощущал озноб, сотрясающий Сяо Чжаня.       Мысленно поблагодарив Жуйцзюня за чистое постельное белье, Ван Ибо бережно уложил Сяо Чжаня на кровать. Он был изящно худой, узкий в плечах, с хрупкими стрелками ключиц, под которыми просвечивала синева тонких вен. Он был так фантастически красив, что Ван Ибо на миг застыл, не в состоянии отвести взгляда, и почувствовал, как у него колет кончики пальцев, в желании прикоснуться. В желании… но каком-то ином. И эти тревожные токи бегут по венам, заряжая их совершенно другим зарядом. От этого становилось тревожно, и почему-то страшно.       В висках стучало: «Опасно. Опасно. Опасно». Хотя причину этого страха Ван Ибо не понимал.       «Все как всегда, - пытался он сам себя успокоить, аккуратно убирая с лица Сяо Чжаня влажные пряди растрепанной челки. – Просто еще одно омежье тело. Природа. Инстинкты. Всё просто. Всё, как всегда».       Но нифига было не просто. Было неспокойно, головокружительно и непонятно. И это ввергало в странное и необъяснимое состояние, которое было настолько чуждо, что отчего-то сейчас хотелось не брать, а бежать. Спасаться. А Сяо Чжань вдруг вздрогнул и застонал.       Ван Ибо встряхнулся - копаться в себе было не время, да и член настойчиво ныл, требуя узкого жара, и явно не понимая, что происходит и почему он до сих пор не внутри… Что делать Ван Ибо знал прекрасно – в своей жизни течку с омегой он провел не одну, не две, и наверное, даже не десять. Ван Ибо никогда не считал. Опыт был - он знал. Но сюда это знание отчего-то не подходило. С другими всегда было всё по-другому. Обычно, если омега принимал перед течкой правильные для себя препараты, свое желание он вполне мог контролировать и сам. Мог даже легко отказаться от секса… Другое дело, отказывался мало кто, но в принципе, это было делом именно осознанного выбора и желания – и если вдруг секса не будет - ничего фатального не произойдет. А о таком, чтобы омега терял сознание Ван Ибо читал только в романтических книжках в далеком детстве, а ещё… в школьном учебнике анатомии.       И вот теперь этот фантастический, «вымерший» вид омеги лежал у него на кровати. Почему вдруг Сяо Чжаня так накрыло, ведь он говорил, что принял таблетку? Что такого случилось, что течка началась раньше, а эффект от таблетки был нулевым? По сути… омеге в таком состоянии нужна была экстренная помощь. Заполнение. И всё! – он должен был прийти в себя.       Мысль о помощи была понятной и чёткой, не позволяющей мозгу теряться в пугающей рефлексии. Устроившись между раскинутыми ногами, Ван Ибо подхватил их под коленки и раздвинул в стороны чужие бедра. От увиденного хотелось одновременно и зажмуриться, и никогда не отводить глаз. Припухший, покрасневший вход дрожал и пульсировал, безостановочно выпуская из себя всё новые и новые порции прозрачной смазки. К нему хотелось прикоснуться языком, забраться внутрь, и вылизывать, вылизывать, собирая эти драгоценные капли, уткнуться носом в расслабленные маленькие шарики мошонки – Ван Ибо был уверен, что именно они были источником того самого запаха, что сводил с ума.       Но он решил, что сделает это позже. Сделает, когда его омега придет в себя, когда его глаза будут полные страсти, когда он будет стонать от желания. Сейчас же… сейчас же нужно было этот момент поторопить, потому что сил терпеть уже не было. Ещё не коснувшись, не проникнув внутрь Ван Ибо чувствовал, что на член будто надели тугое резиновое кольцо – под кожей, у самого основания уже начал формироваться узел. Уложив ягодицы Сяо Чжаня в свои ладони и чуть раздвинул их в стороны он коснулся горячей тугой головкой пульсирующего входа, зачарованно наблюдая за моментом соединения. И.… медленно вошел, чувствуя, что его практически сносит, накрывает волной наслаждения.       Узость и жаркая гладкость стенок вбирали его в себя, словно притягивая, заставляя погружаться всё глубже и глубже. Всё в нем требовало насадиться сильнее, пронзить до самого основания, но Ван Ибо не спешил. Плавно покачивая бедрами от входил в него с трепетной осторожностью, с какой-то странной смесью благоговения и нежности, которых раньше в нем не было никогда. Он, несомненно, брал, но вместе с этим и отдавался, накрывал собой, пытаясь согреть, и сам же кутался в чужое тепло.       И когда он дошел до упора, полностью заполнив Сяо Чжаня собой, тот, наконец, начал приходить в себя. Он коротко дёрнулся и тихо застонал, а потом вдруг опалил плечо Ван Ибо горячим, глубоким выдохом облегчения. Его тело, до этого податливое, но почти безжизненное, отозвалось. Ван Ибо почувствовал, что по нему прокатилась волна внутренней дрожи, словно каждая клеточка узнавала спасителя и тянулась к нему.       Ван Ибо толкнулся глубже, нежно провел пальцем по лбу Сяо Чжаня, убирая непослушную прядку, упавшую на уголок глаза. А потом склонился, и губами накрыл горячие, сухие губы, пряча в чужом стоне свой хриплый стон. Веки Сяо Чжаня дрогнули. Долгая-долгая секунда, и из-под влажных ресниц показалась узкая полоска радужной оболочки. Тёмная, блестящая, как мокрая галька в чистейшем горном ручье. Взгляд был мутным, пойманным где-то на границе сна и яви, но он был живым. Не стеклянным, не пустым. В нем уже загорелась искра возвращающегося сознания.       И этот взгляд был направлен прямо на него. Ван Ибо, не отрывая губ, завороженно наблюдал за этим возвращением, одновременно торопя и страшась его.       - И-бо…?- прошептал Сяо Чжань в поцелуй. После того восхищенного «вау», когда они переступили порог студии и Ван Ибо включил в ней свет, тот не произнес больше ни слова. И сейчас этот вопросительный шёпот сказал Ван Ибо больше, чем он мог бы желать.       - Да, да… Это я… - выдохнул он в ответ, и собственный голос вдруг показался чужим – срывающимся, полным непонятной нежности.       Он стал осыпать лицо Сяо Чжаня короткими, торопливыми поцелуями, словно боялся, что тот исчезнет, растворится, пропадет в шелестящем бамбуке за тёмным проемом окна. Его бедра продолжали мягко, ритмично покачиваться, и это движение стало не просто утолением желания, а языком, на котором он отвечал: «Я здесь. Я с тобой».       Сяо Чжань оплёл руками его широкую спину, пальцы нервно побежали по коже, его ноги сплелись на пояснице, настойчиво притягивая к себе. Повинуясь древнему инстинкту он, поддаваясь и все больше раскрываясь, стал сам насаживаться на Ван Ибо, отдавая ему мягкую, горячую узость своего тела. Они двигались с необъяснимой слаженностью. Член Ван Ибо, тугой и упрямо-сильный, не раз заставляющий неподготовленных омег сжиматься от боли, внутри Сяо Чжаня скользил с такой легкостью, словно возвращался домой. Будто какое-то умелое, насмешливое божество сначала создало их друг для друга, а потом разлучило, позволяя сейчас, в этой маленькой, тёмной и пыльной комнате, где по стене прыгали узкие бамбуковые тени, снова узнать геометрию друг друга. Весь Сяо Чжань: податливый и отзывчивый на каждый толчок, на каждое прикосновение, такой красивый и соблазнительно-нежный; его аромат, от которого альфа в Ван Ибо сходил с ума, температура его разгоряченного тела, что сжимало его член с той поразительной силой, которая и была желанна; структура и густота его смазки – все это становилось каким-то колдовством, магическим заклинанием, откровением, от которого у него не было защиты.       И сколько бы губы ни пытались утешить, собирая слезы с кончиков ресниц, сколько бы руки нежно ни скользили по телу, пытаясь успокоить, насытить, согреть - вся его сущность кричала об ином. Да Ван Ибо и не умел быть таким. В какой-то момент эта нежность начала казаться ненужной и нелепой. Кровь в венах бурлила, узел уже болезненно набух и ныл, - мягкий покачиваний ему, разумеется, было мало. И Ван Ибо увеличил амплитуду, стал вбиваться сильнее.       - И-бо… - выстонал Сяо Чжань, его тело то ли выгнулось навстречу, то ли попыталось отпрянуть.       - Да, это я, - рыкнул Ван Ибо, и его нежность испарилась, сожженная внезапным, всепоглощающим огнем. Все эти мысли о хрупкости, о странной слаженности, об утешении, о заботе были сметены одной простой, древней правдой: он должен его взять, грубо и сильно. Так, как и полагается альфе. Завладеть, захватить, забрать.       Его поцелуи из нежных стали жадными, болезненно ненасытными, а Сяо Чжань, подставляясь, отвечал на эти поцелуи припухшими, искусанными губами. Оторвавшись, Ван Ибо спустился ниже, скользнул по скуле, впился зубами в нежную шею, не кусая, а помечая её жаром, бессознательно обещая то, что просто обязано произойти. Его бедра, ещё недавно мягко покачивающиеся, резко дернулись вперед. Формирующийся узел зацепился за нежную, истончено-растянутую, припухшую кожу входа, а член пробил до упора, вбиваясь до самого основания.       Сяо Чжань вскрикнул – коротко и резко, и его тело не оттолкнуло Ван Ибо, а, наоборот, сомкнулось на нем ещё туже. Он подался вперед, насаживаясь и извиваясь, оставляя на спине Ван Ибо следы от впившихся в кожу ногтей.       - Сильнее… - умоляюще простонал он, упираясь острым подбородком в плечо и оставляя на щеках Ван Ибо влажные следы слез и пота, обволакивая его запахом ненасытного желания, от которого отказывал разум, темнело в глазах и пульсировало в висках. – Сильнее... Да… Да! Да-а-а! Пожалуйста, Бо-гэ…       Этого было достаточно. Ван Ибо надавил ладонью на худую плоскую грудь, отталкивая его, отстраняя. А сам резко выпрямился, и не выходя из его тела, схватил за бедра и резко перевернул, прокручивая на члене. Сяо Чжань содрогнулся и тонко захныкал, сжимая в пальцах сбитый хлопок белья. Ван Ибо лишь зарычал, голодно и нетерпеливо и, положив ладонь на узкую, покрытую испариной спину, грубо прижал его грудью к матрасу, заставляя встать на колени. Новая поза была грубее, безжалостнее, больнее - она открывала его ещё больше. Грубо вцепившись сильными пальцами в нежные покрасневшие ягодицы он раздвинул их, открывая взору припухшую податливую дырку, сомкнутую на его члене, обнимающую его, дышащую им. Он сместил ладони так, чтобы нежные полукружья были под ними, а указательными пальцами скользнул по влажной коже и надавливая, стал тереть растянутые, трепещущие под покрасневшей кожей мышцы входа. Выскользнул до головки и вошел в него снова, одним мощным, разрывающим толчком.       Сяо Чжань задрожал и забился под его руками, грудь от напора скользнула по белью, взлохмаченная голова уткнулась в сбитую комом подушку. Ван Ибо подтащил его к себе, заставляя опереться на локти. Сяо Чжань дугой прогнулся в пояснице, открывая удивительно тонкую талию, две трепетных ямки под ней и узкую спину с прямой ложбинкой позвоночника. Ван Ибо хрипло зарычал. Его руки скользнули вверх, талия почти полностью уместилась в пальцах. Сильными, размашистыми движениями бедер, держа в руках это хрупкое сокровище, он натягивал и натягивал его на себя, заставляя Сяо Чжаня вздрагивать и пылать, каждым резким толчком, достающим до самого нутра, вышибая из него тонкие, сдавленные стоны. В какой-то момент они слились в один высокий звук, который всё не кончался, пока не кончалось дыхание. Воздух наполнился хлесткими шлепками тела о тело, и влажными звуками их соединения; сухим прерывистым вздохом, высоким стоном, похожим на песню, и низким альфийским рычанием.       Сяо Чжань обхватывал его собой так узко, так горячо, так туго, что от невероятных ощущений кружилась голова. В крошечной комнатушке стало тепло и влажно, как в густом тропическом лесу. Ван Ибо чувствовал, как у него по вискам стекают крупные капли пота, как они попадают в глаза, щиплют их солью, заставляя жмуриться и судорожно моргать. Аромат цветков апельсина слился с теплым сандалом и стал плотным, удушающе густым. Смешиваясь с запахами пота и секса он стал почти осязаемым, казалось они пьют его, ещё больше наполняя себя этим колдовским ядом, который полностью убивал разум, оставляя только животную, первобытную страсть.       Узел уже набух до почти запирающих размеров, но Ван Ибо, ещё не насытившись и не насытив, не желая останавливаться, сдерживал его, как мог, пальцами больно надавливая на основание, чтобы скопившаяся кровь уходила в тяжёлую, напряженную мошонку.       По спине Сяо Чжаня струйками тёк пот, его тонкие руки хватались за подушки, он вздрагивал и тоненько хныкал. Он больше не мог ни петь, не просить словами. Он плакал, его слезы текли по щекам, смешиваясь с потом, а стоны срывались в одно надрывное, сплошное:       - А-альфа… м-мой… альфа… - он повторял это как мантру, как молитву, закинув голову назад и подставляя шею в немом, отчаянном, требовательном призыве.       Глаза Ван Ибо сузились до щёлок.       Он не увидел, он почувствовал это. Это идеальное, пульсирующее место у него на шее, там, где сходились мышцы и тонкая кожа обнажала тонкую синеватую вилкообразную жилку. Она пульсировала и звала. Ван Ибо сквозь закрытые веки, сквозь тонкую кожу Сяо Чжаня, которая глупо, неуместно, нелепо прикрывала её от него, видел эту пульсацию, слышал этот манящий, древний зов. Его разум окончательно отключился. Набухший до предела узел не давал двигаться и вдавливался в тело его омеги тяжелым, обжигающим камнем. В сознании не осталось ничего – только рёв крови в ушах, запах, сводящий с ума, и тело под ним, молящее о завершении.       Он рухнул вниз. И впился в эту кожу. Сначала губами, чувствуя её соленый вкус и бешеный пульс. Потом языком, проводя по ней, изучая…       Двигаться с полной амплитудой он уже не мог, член лишь мелко подрагивал внутри. Покорный судорожному движению бедер, он благодарно тыкался в горячие узкие стенки, счастливый от того, что ещё совсем немного, ещё пара секунд, пара мгновений – и он изольется именно туда, куда нужно. В него. В своего…       - Пометь… пометь меня… - в сознании вдруг что-то щёлкнуло и взорвалось, вместе с тугой, всепоглощающей судорогой накрывающего оргазма. И Ван Ибо отчетливо услышал ясный, исступлённый крик. – Да! Я говорю тебе – да! Пометь меня…       Перед глазами поплыли цветные пятна, и комната закружилась, как будто Ван Ибо крутило в центрифуге, и капелька, стекающая по ложбинке позвоночника вдруг засияла, словно бриллиант.       И… Ван Ибо вонзился. Не укусил - вгрызся. Слил воедино боль и наслаждение, ярость и одержимость, инь и ян, темное и светлое, холод и жар, жизнь и смерть. Он чувствовал, как его зубы прокалывают кожу, как на языке разливается металлический вкус крови, как его собственная плоть выпускает тайную жидкость, проникающую в чужое тело, навсегда соединяя его со своим. Как это тело бьётся под ним в окончательном, потрясающем оргазме, и как его собственное семя вырывается на волю, запечатывая их связь кровью, болью, мучительным сладким экстазом – навсегда.       Наступила тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием, да пустым, гулким стуком в висках…       Ван Ибо не двигался, все ещё вгрызаясь в его шею, всё ещё чувствуя на зубах и языке горячую кровь, всё ещё находясь внутри него, сцепившись и узлом и собственной сутью, боясь, что стоит пошевелиться и заклинание спадет, рассеется, разорвется. Сяо Чжань не двигался. Он замер, застыл. Ван Ибо только и чувствовал, как под правой ладонью бешеным кроликом скачет испуганное сердце. И только сейчас, в гробовой тишине, нарушаемой лишь этим бешеным стуком, да неслышным, но осязаемым шелестом сухих бамбуковых палок за тёмным проемом окна, до него начали доходить обрывки мысли, медленно складывающиеся в слова. Тупые и тяжелые, как удары молота по наковальне.       «Что я наделал?!»       Это была даже не мысль. Это было физическое ощущение, смывающее оглушительную ярость самого лучшего на свете оргазма – пустота в желудке, онемение позвоночника и… сжимающий сердце ледяной ужас. Он не просто подобрал на дороге одинокого, несчастного парня. Он не просто воспользовался ситуацией и взял его. Он не просто пометил омегу. Не имея никакого права он наложил печать.       Он привязал к себе живое, хрупкое существо, которое его отец, его мир, его реальность уничтожат без колебаний.       Медленно, с трудом он разжал челюсти. На бледной коже Сяо Чжаня цвёл свежий, кровавый след. Его след. Символ вечной связи, которая с этого момента предрешена быть уязвимой.       И пока Сяо Чжань, обессиленный, насытившийся, опьяненный, плавал в остатках экстаза и гормональном угаре, Ван Ибо уже видел будущее. Он видел проницательные, колючие глаза отца. Видел его саркастическую усмешку. Видел невозможность. Видел угрозы. Видел, как это след на нежной шее навсегда становится мишенью. Роковой платой за то почти детское доверие, которое Сяо Чжань ему оказал.