Вердикт

*** Германия не может уснуть. Германия плохо спит в последнее время. Он не знает, почему Россия наблюдает за ним. Но знает, что у него проблемы. Россия не из тех, кто говорит всë напрямую. Германия тоже, потому что он вежливый. Россия просто скрытный. Всë началось в феврале. Россия начал писать ему. Спрашивать, как дела, что он делает и прочее. Ничем более такие переписки не оканчивались. Крауц насторожился уже тогда. Брагинский никогда не делает что-либо просто так. Брагинский может быть дружелюбным и привлекательным. По крайней мере, привлекательным для Крауца уж точно. Но никто не знает, что он на самом деле думает. По крайней мере, Крауц не знает. Людвиг за времена нацисткой власти разучился общаться с людьми. Тем более с Иваном. Он и раньше не особо умел. Ни с людьми, ни с Иваном. И даже сейчас, спустя шестьдесят лет после войны и почти пятнадцать лет после воссоединения с Гилбертом у него проблемы с этим. Даже с Венециано иногда бывает неловко, государственность Италии он тоже пытался уничтожить, об Иване даже вспоминать и стыдно, и страшно. В целом, трудно найти нацию, которую он не пытался убить. Ещë труднее найти ту, которую он не хотел убить. Кику. Казалось бы, он проходит по обоим критериям. Но разговаривать с ним до сих пор тяжело. Германия нашëл его только для того, чтобы воевать. Вся их дружба была построена на том, что они вместе воевали. Они не говорили ни о чëм другом в годы войны. А в мирное время они перестали общаться. Неудивительно, после Хиросимы и Нагасаки. Но даже обсуждать военное дело с ним не хотелось, даже тогда. Япония закрывал глаза на всë, что творили его солдаты. Даже Германия порой был в шоке, находясь на оккупированной им территории. Кику никогда не любил кровь и грязь, он был помешан на чистоте. Но после общения с ним хотелось помыться. Однажды он сказал ему, что даже его солдаты боятся японцев. А он ответил какой-то пословицей на его языке. Он спросил, что она значит. Близкие духом тянутся друг к другу. Людвиг ударил Кику, когда услышал это. Кику Хонда был ему отвратителен. Отвращение вызывал даже не сам человек, начальник или нация. Нет. Отвращение вызывал тот факт, что он имел с ним хоть какие-то дела. Отвращение вызывал тот факт, что он был прав, и они были действительно подобны друг другу. Отвращение вызывал тот факт, что он сам был хуже. Хонда пропускал сквозь пальцы все инциденты насилия своих солдат. Крауц пропускал свозь пальцы часть прецедентов, когда его солдаты не выполняли план по насилию. Солдаты. Он до сих пор помнит, как его армия капитулировала. Вермахт расформировали, но оставить страну без военных ни Москва, ни Вашингтон не планировали. Приняли решение сформировать новую армию. Людвиг не забудет никогда, как к нему пришёл Америка и стал расспрашивать, чем ему не понравились его кандидатуры. "Слушай, что не так? Они все опытные, ветераны, лучше, чем всех новобранцев набирать. Кто их учить будет?" — Джонс никогда не видел слона в комнате. Крауц не винил его, после Перл-Харбор у Джонса испортилось зрение. Но тогда он сказал лишь одно: "А тебя не смущает, что я всех их знаю?". "Вот и хорошо, знакомый коллектив, все знаете, кто, что и как. Не возникнет недопониманий..." — он о чëм-то задумался, — "а-а, так вот, что ты имел ввиду... Неудобно." В итоге они взяли их всех. *** Возвращаясь к Ивану, Людвиг боялся его. Он не хотел взаимодействовать с ним. Но Иван каждый раз невероятно чудным образом оказывался рядом. Почти всегда за спиной. Как бы он не игнорировал его, у него не получалось избежать его. Гилберт говорил, что Иван на самом деле не так страшен и обиды не таит. Гилберт не говорил, почему его старые раны не заживали, а появлялись новые, когда он жил с ним. Людвиг не спрашивал про то, какой на самом деле Иван. Людвиг не спрашивал про тело Гилберта. Венециано считал, что они должны поладить, потому что они оба "два сапога пара. Большие, страшные снаружи, тëплые внутри". Венециано никогда не славился своей математикой. Людвиг считал в разы лучше. Он считал, что он может не собрать костей если не от Ивана, то от недосыпа. Иван опять ему пишет. Спрашивает, кого он отправит на Евровидение. Рассказывает про свою подготовку к конкурсу. Всë это ни о чëм. Он будто специально избегает Ирака и Чечни, хотя эти конфликты произошли совсем недавно, и у него точно есть вопросы ко мне, не говоря уже о Второй Мировой. А если он чего-то избегает, значит об этом он и думает. *** Десятое(одиннадцатое в Москве) мая. Восьмое(девятое в России) уже прошло. Германия сделал всë, как нужно. Он даже приехал в Москву на парад. Посетил Люблинское кладбище. Италия тоже был, он недавно улетел, Германия проводил его. У него самого ещë остались незаконченные дела, и скоро он улетит обратно, как покончит с ними(и с Россией, кхм, вернее с его странным поведением). Ночью он сидел в своëм номере и делал то, что он делал всегда, когда стрессовал. Работал. Пока не услышал, как у входной двери кто-то суетится. Он подошëл к ней и через глазок увидел того, кого не хотел бы видеть там, где он спит. Его тоже заметили. Брагинский какое-то время помялся, но постучался к нему. "Он знает, что я знаю, что он знает, что я внутри за дверью," — осознал своë безвыходное положение он и открыл. — Я не разбудил тебя? — Нет, нет, что вы, я всë равно... Не сплю уже пару месяцев нормально. — Что? — Ничего. В-вы чего-то хотели, Рус-, Российская Федерация? — может из-за переутомления, а может, из-за страха, у него заплетался язык. Русский разглядывал временное жилище немца, не решаясь сделать шаг вперëд. — Российская Федерация? Значит, я должен звать тебя Федеративной Республикой Германией? Мы уже давно знакомы. Я думал, мы друзья... "Чëрт, чëрт, чëрт, он расстроился. Ещë и показал это, значит у меня точно проблемы." — несмотря на сонный вид, у него была паническая атака. — Нет, вовсе нет, проходи, проходи, я просто привык к тому, что нужно общаться со всеми по протоколу, немецкая вежливость, ну, знаешь, как в том анекдоте про русского, немца и француза, ты же любишь анекдоты? — он отчаянно пытался занять чем-то свой рот, ставя чайник и доставая пластиковые стаканы, чтобы инстинктивно не просить пощады. Иван снял обувь и стал осматривать помещение, как и Людвига. — Работаешь в такое время? — спросил он, указывая на документы на кровати. — Ну, да. В последнее время у меня проблемы с головой, а труд освобождает, как говорил... КХМ, Ты чай чëрный любишь или зелëный? — Чëрный. И, у тебя случайно нет ничего к чаю? — Есть сахар. — Спасибо, но я имел ввиду конфеты, печенья, прочее. Нет? — К сожалению, нет. *** Иван допил чай, но продолжал смотреть на него странно. Больше не вытерпев три месяца догонялок, жутких взглядов и брождения вокруг да около, Людвиг взорвался. — Что тебе нужно от меня? — пока не громко начал он стоя с чашкой гостя в руках. — Ничего. — Иван! — он сорвался — Меня уже достало, что ты приезжаешь на каждый саммит, на каждое необязательное заседание международного союза шиномонтажников, лишь бы там был я, и ловишь меня даже на парковке, где я прячусь от тебя, чтобы попытаться сделать невинное лицо, как у Италии, которое меня тоже в своë время достало, и уйти! — ... — Иван молчал и выглядел расстроеным. Но его уже не волновало. — Вот что ты хочешь от меня? Ирак? Это не я начал, я был против, ты сам знаешь! И вообще, не делай вид, что тебе был бы невыгоден проамериканский режим на Ближнем Востоке больше, чем радикально-исламисткий! — у немца вздулись вены, настолько у него накипело, — Чечня? Я вообще туда не лез, твоя территория, делай, что хочешь! Иван продолжал смотреть на него снизу вверх. — Что ещë? Северный поток? Да подпишем мы всë, обсудим, обговорим, неужели тебе уже на этапе переговоров всë не нравится?— Меня всë устраивает. — Ну, неужели ты до сих пор за Ленинград хочешь мне предъявить? Брагинский, прости меня, es tut mir Leid, но я уже совершил это! Ты не можешь преследовать меня вечно, иначе ты... Иначе я... — Иначе что? — Иначе я повешусь! Или, если ты так хочешь, можешь ты убить меня! Я уже не могу, я уже спиной твои шаги различаю! — он был в агонии. — Дело не в этом. Я уже давно простил тебя. Мучая твоего брата, я не избавился от собственных мучений. Они до сих пор со мной, но сейчас мне уже не легче, когда я вижу твой дëргающийся от истерики глаз, — Людвиг посмотрел в зеркало. У него и вправду дëргается глаз. — ... — ему стало стыдно, — так о чëм тогда ты хотел поговорить и почему ты с февраля ведëшь себя... Своеобразно? — произнëс он уже тихо и спокойно. На бледном лице русского проступила красная краска. — Ну, в феврале вышел Das Urteil, и я хотел бы с кем-то обсудить Savas'а и Eko, но никто из СНГ не знает немецкий и рэп не любит, да и мой немецкий не очень хорош, поэтому я хотел спросить у тебя про некоторые рифмы и панчи, я слышал, ты увлекаешься рэпом. И хотел попросить у тебя купить диск Savas'а, я бы отдал тебе деньги... "Тц, конфликты в Ираке и Чечне. Биф Саваша и Эко, вот, что волнует Россию," — усмехнулся про себя Германия, приятно удивлëнный музыкальным вкусом второго. Теперь ему стало понятно, почему другого так интересовало Евровидение, он хотел узнать, что интересует Людвига. — Обязательно было меня преследовать из-за такой мелочи? — ответом была типичная российская улыбка дьявола, — а если про Саваша и Эко, мне жаль, что так получилось. Я любил их обоих, но если заставить меня выбирать из них двоих, то... Я выберу Бушидо. Слишком я привык, что они друзья. Конечно, Эко поступил некрасиво и диссы лучше у Savas'а. Но я не хочу выбирать. — Ты уже слушал Die John Bello Story? — Что? — Новый микстейп у Саваша вышел. — Серьëзно? Когда? — из-за своей занятости и повëрнутости на России, он действительно пропустил тот момент. — Вчера. Вот, — ему протянули телефон, в котором по bluetooth уже были скачаны все треки. — Откуда так быстро? — Англия бросил пиратство. А я только вошëл во вкус. — А ты уже послушал? — Только интро. Не хочешь вместе послушать? — Хочу.