Washing machine heart

      В медицинском отсеке гудит лампа — длинная, газовая, старая. Сделанная, кажется, еще до проектирования старика Тулпара, дрожащая, доживающая свои последние дни, как и всё здесь. Джим сидит на небольшом стуле, закрыв глаза, вслушиваясь в монотонный гул, в отдаленное тиканье часов, но из душевного равновесия его выбивают редкие мучительные хрипы, которые издает единственный пациент.       Он сжимает челюсть, хмурит брови, сощурившись так, что глаза начинают болеть и дает себе еще несколько секунд прежде, чем подняться. — Долго еще будешь ныть? — фыркает он, не смотря на измученное, израненное тело бывшего капитана грузового судна.       Кёрли почти замолкает, но Джим всё равно слышит короткие судорожные вдохи, которые тот делает, стараясь хоть как-то смириться с болью. Он хотел бы сказать, хотел бы попросить, но то, что от него осталось — то, что осталось от человека, лишь груда мяса — не может издать ни одного понятного звука, обреченная на вечную агонию.       Кёрли смотрит на обезболивающее, слеза катится из уцелевшего глаза, стирая остатки намеков на достоинство, которое в его положении сгорело вместе с кабиной управления. Он вновь издает тихие, почти скулящие звуки, умоляя о таблетке. И Джим, понимая его, оборачивается к столу, тоже на них посмотрев. — Ты же понимаешь, что их осталось мало? — говорит он, схватив бутылек. — Если давать их часто, то через несколько дней все, что тебе останется, это орать от боли. Тогда тебе уже ничего не поможет.       Капитан скулит, содрогаясь. Даже дыхание режет так, будто сотни ножей одновременно снимают с него кожу. Джим улыбается, достав одну таблетку. Нечто темное, страшное и совсем не человеческое в нем ликует, видя друга—коллегу—капитана в абсолютно уязвимом, жалком состоянии. Он — Кёрли Грант, блестящий выпускник лётной академии. Он — пилот ранга, до которого Джиму не добраться никогда. Он никогда не злится, никогда не отталкивает. Он всегда понимает и это злит до дрожи. Он — тот, кем Джим никогда не станет. Он — то, что осталось от некогда успешного, целеустремленного красавчика Кёрли Гранта, которого Джим любил и ненавидел всей душой. — Ты уже закончил? — раздался позади робкий голос, и Джим обернулся, видя в дверном проеме медсестру. Аня отвела взгляд, ожидая ответа. Она не могла смотреть на своего капитана. Своего. Капитана. А Джим ликовал, видя её боль и отвращение. Хотелось закричать: «Смотри на него! Смотри чем он стал!»       Она больше не смотрела на него так, как раньше. Она больше не приходила к нему. Она больше не касалась его. Все, что осталось, теперь полностью принадлежало Джиму и её отвращение грело его скользкую, гнилую душу. — Почти, — холодно бросил Джим, не оборачиваясь. Девушка кивнула и поспешила уйти. Джим усмехнулся, обращаясь к капитану. — Кажется, ты ей больше не нравишься. Смотреть на твои светлые кудряшки было сплошным удовольствием, Кёрли. А вот в виде плохо прожаренного стейка ты всем противен.       Слуховой канал поврежден при взрыве и столкновении. Кёрли слышит всю ту грязь, что вываливает на него Джим каждый день, как в вакууме. Она проникает глухим звуком внутрь, как крик под водой — вибрации обволакивают его мозг, доставляя весь смысл сказанного. Он рад, что почти не слышит этот ненавистный голос. Голос, который он прежде любил. «Ты ничтожество». «Страдай, раз не сдох». «Из-за тебя на мне такой груз ответственности». «Я ненавижу тебя Кёрли». — Открой свой блядский рот, — шипит Джим, сжимая в руках таблетку. Кёрли боится, но не может ничего сказать. Весь этот отвратительный, садистский процесс доставляет со-пилоту явное наслаждение, а Кёрли лишь надеется, что в этот раз он сможет подавиться и умереть. Но Джим, пальцами пропихивая таблетку в глотку, не дает этому случиться. Он лишь довольно щурится, слушая захлебывающиеся звуки бывшего капитана и брезгливо вытирает руку о свою форму.       Стоит пальцам коснуться влажного языка, Джим на секунду закрывает глаза и все вокруг него вдруг меняется. Он снова в своем бреду, в своих фантазиях, в своих воспоминаниях. — Господи, мне так плохо, — бубнит Кёрли, развалившись на диване. — Ты выпил больше, чем я, Джимбо, как ты стоишь на ногах? — Проблюйся, если тебе плохо, придурок, — цокает Джим, закатив глаза и садится на диван рядом с ним. Он сам ужасно пьяный, комната перед глазами плывет, а стоит опустить веки, сознание прыгает на карусель. Но он держится, потому что не может позволить себе отпустить контроль и опозориться в глазах Кёрли. — Я не умею, — Кёрли икает и смеется, а Джим вскидывает брови, посмотрев на него. — Что значит «не умею?». Если тебе плохо, это само собой получается. — Ну, значит не получается, — Кёрли разводит руками, скатившись по спинке дивана ближе к Джиму. — Научишь? — Два пальца в рот, Кёрли, — приподняв бровь отвечает Джим и Кёрли смеется. Он показывает язык и касается руки друга, поднеся её к своему рту. — Вот так? — говорит он, лизнув пальцы Джима. «Блять…»       Джим приходит в себя, резко вытащив пальцы изо рта капитана. Тот уже проглотил таблетку. Он вытирает руку о комбинезон и нервно прикусывает губы, пытаясь совладать с беспокойными мыслями. Это правда? Это воспоминание? Или все его воспоминания смешиваются в один коктейль с бредовыми, навязчивыми желаниями и нереализованными идеями? — Теперь заткнешься? Не могу вечно слушать твой скулеж, — брезгливо кидает Джим, отойдя на шаг. Перед ним все еще то, что осталось от друга—коллеги—капитана и даже того, что было для него большим. Было всем. Но сознание маскирует обезображенное тело, дорисовывая мягкий прищур голубых глаз, пухлые губы, прямой нос и светлые кудри. Он выглядит, как раньше, но его грустный, молчаливый взгляд, полный негодования и боли, выдает в нем иллюзию. Джиму противно смотреть на это. Тот настоящий Кёрли никогда не смотрел на него так. Джим знал, сколько боли он скрывает внутри, но он никогда не позволял ей вырваться наружу. Он всегда ставил чужие чувства выше своих. Чужие проблемы выше своих. «Ублюдок…»       Джим выходит из медицинского отсека, оставляя Кёрли в одиночестве. Проходит мимо Ани, которая не спешит заходить внутрь, не спешит выполнять свои чертовы обязанности, как медсестра. Он проходит мимо Свонси, развалившегося на диване, мимо Дайсуке в углу общей комнаты. Он чувствует всепоглощающую ненависть, дурманящую его. Он хочет впиться в глотки этих лживых, двуличных тварей, как бешеная собака. Хочет разорвать их всех в клочья. Потому что они, говоря, как сожалеют о том, что случилось с их капитаном, даже не заходят в медотсек. Ему противно, что они зовутся командой, но всем им нет никакого дела до Кёрли, в отличии от него. В отличии от его со-пилота, теперь ответственно выполняющего обязанности капитана. Как он. Как Кёрли. Он думает об этом и повторяет в голове его мягкое, звучное и ненавистное имя. «Кёрли… Кёрли… Кёрли… Кёрли…»       Он — чёртовы грязные кроссовки в его сердце-стиральной машине. Он стучит о барабан при каждом обороте, не давая забыть. Кёрли его наваждение и он ненавидит его. Ненавидит себя. Ненавидит свою команду. Ненавидит чертов «Тулпар». Ненавидит «пони-экспресс». И, каждый раз уходя из медотсека, он жалеет о том, что они все просто не сдохли, когда он направил корабль на астероид.