Washing machine heart

      Это начало конца. Это момент, когда паразит находит своего носителя. Когда нечто темное, дремлющее впервые распускает когти, впиваясь ими во внутренности.       В академии все должно было быть иначе, думает Джим, когда садится в автобус — чистый лист, новые возможности. Но, сам того не ведая, уже в первый день подписывает себе приговор, просто открыв дверь комнаты 304.       Комната в общежитии летной академии пахла дешевой краской, пылью и стерильной белизной, от которой у Джима уже начинала болеть голова. Он приехал первым. Занял кровать у стены, подальше от окна, и теперь сидел на жестком матрасе, нервно ковыряя заусенец на пальце. Его сумка сиротливо стояла в углу — вся его жизнь, уместившаяся в пару потертых штанов, печатных книг и старую толстовку.       Джим чувствовал себя самозванцем. Ему казалось, что стены давят, что все здесь знают: он недостаточно хорош. Что он здесь по ошибке. Он думает об этом, едва не до мяса вгрызаясь в палец, но вздрагивает. Дверь распахивается и в комнату врывается солнце. Не то, что светит через окно, а живое, дышащее, раздражающе яркое солнце в форме курсанта, которая сидела на нем так, словно он в ней родился. — Привет! — голос парня был громким, чистым, заставляющим сердце пропустит удар. — Комната триста четыре? Я не ошибся?       Он ввалился внутрь, бросая тяжелые сумки на пол с такой легкостью, будто они были набиты пухом. Джим сжался и парень улыбнулся ему, протянув руку. Джим посмотрел на нее — широкая ладонь, длинные пальцы, чистые ногти. Он протянул свою — влажную, липкую от нервов. — Кёрли. Кёрли Грант, — эта улыбка была как удар под дых. Искренняя, широкая, с ямочками на щеках. Улыбка человека, у которого в жизни никогда не было настоящих проблем. От этой улыбки Джиму было не по себе. Она согревала, но грела в нем темноту. С первых секунд он ощутил, как они разные. Кёрли это улыбка — теплая, как палящее летнее солнца и он сам с глазами, словно изо льда. — Джим, — буркнул он, не вставая. Кёрли сжал его руку крепко, по-мужски, но без попытки раздавить. — Будем соседями, Джим, — сказал он, подмигнув. — Надеюсь, ты не храпишь. Я сплю чутко.       Джим ничего не ответил. Он просто смотрел. Он смотрел, как Кёрли распаковывает вещи. У него все было правильное. Новые, хрустящие рубашки. Аккуратно сложенные носки. Багаж настолько стерильный, киношный, что Джиму становится противно, глядя на все это.       Джим ненавидел его. С первой секунды. Он ненавидел эту легкость, с которой Кёрли двигался по тесной комнате, присваивая пространство себе. Он ненавидел то, как свет из окна путался в его светлых, вьющихся волосах, создавая дурацкий нимб. «Золотой мальчик». Любимчик судьбы.       Вечером, когда стемнело, Кёрли начал готовиться ко сну. Джим лежал на своей койке, притворившись, что читает устав, но поверх страниц он следил. Жадно, неотрывно. Кёрли стянул через голову футболку и Джим неосознанно перестал дышать.       Спина Кёрли была гладкой, мышцы перекатывались под кожей. Широкие плечи сужались к талии, позвоночник чертил ровную линию. Он был... красивым. Не просто красивым, а совершенным. Как дорогая машина, которую Джиму никогда не купить. Как межгалактический круизный корабль, которым ему никогда не дадут управлять.       Кёрли потянулся, подняв руки, и Джим увидел полоску светлых волос, уходящую под резинку белья. В горле пересохло. Это было не просто влечение. Это было желание вскрыть его. Залезть под эту идеальную кожу и посмотреть, из чего он сделан. Убедиться, что внутри он такой же мерзкий, розовый и мокрый, как и все остальные. — Жарко тут, да? — Кёрли обернулся, поймав взгляд Джима. Джим не отвел глаз. Он был пойман, но не отступил. — Терпимо, — хрипло выдавил он.       Кёрли не смутился. Он вообще, казалось, не замечал этой тяжелой, липкой тьмы, исходившей от соседа. Он просто улыбнулся снова, бросил футболку на стул и остался в одних боксерах. — Спокойной ночи, Джимбо, — сказал он, выключая свет. Джимбо.       Никто никогда его так не называл. Это звучало по-дурацки. По-дружески. Интимно. В темноте Джим слушал. Он слушал, как Кёрли ворочается, устраиваясь удобнее. Как скрипит пружина под его весом. А потом — как выравнивается его дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Джим лежал в темноте, широко открыв глаза, и чувствовал, как внутри него начинает расти что-то черное и голодное. Он слушал дыхание спящего Кёрли и представлял его лицо — расслабленное, беззащитное. Почему ему все дается так легко? Почему он спит так спокойно в первую ночь в новом месте, пока Джиму хочется лезть на стену от тревоги?       Кёрли Грант был сиянием. А Джим понял, что он — мотылек, который летит к нему, обжигается, но не может думать дольше ни о чем. Или, может быть, Джим — черная дыра, которая этот свет легко поглотит.       Он тихо спустил ноги с кровати и подошел к койке Кёрли. Пол был холодным. Лунный свет падал на подушку соседа. Кёрли спал на боку, подложив ладонь под щеку, губы были слегка приоткрыты. Он выглядел до тошноты невинно.       Джим стоял над ним, глядя на пульсирующую жилку на шее. Ему хотелось коснуться. Проверить, настоящий ли он. Впиться в нее, оставить след, разбудить его и напугать. Но он просто стоял. Впитывал его запах — тот самый, который потом станет его проклятием. Запах мыла, мятной пасты и сладковатый, как яблочный джем, парфюм.       Кёрли во сне вздохнул и перевернулся на спину, раскинув руки, словно полностью доверяя миру. Не понимая, что находится в комнате с хищником. С тварью, которая готова вцепиться в него зубами-иглами и больше не отпускать. — Ты даже не представляешь, — прошептал Джим в темноту, одними губами, — как сильно я тебя ненавижу.       Он вернулся в свою кровать, зная, что теперь каждый его день, каждое утро и каждая ночь будут посвящены этому сияющему, ненавистному, прекрасному существу. Он будет рядом. Он будет его тенью, пока тень не поглотит хозяина.