Washing machine heart

      Любовь-ненависть — та часть его безумия, которая была самой тихой и самой громкой одновременно. Это зуд под кожей, который невозможно унять, не содрав с себя мясо. Джим сидит в кресле. Вокруг него мелькающие зелеными строчками мониторы — состояние двигателей, давление на корабле, курс. Смена долгая, скучная. Автопилот ведет «Тулпар» сквозь пустоту а безумно громкой тишине. Джим не смотрит на мониторы, он смотрит на Кёрли.       Капитан откинулся в кресле, закинув руки за голову. Ткань форменного комбинезона натянулась на груди. Молния будто вот-вот разойдется до конца, оставив на виду лишь облегающую футболку. Джим знает, как капитан выглядит в этой отвратительно-прекрасно облегающей одежде, без нее. Он знает, как выглядит пряжка ремня Кёрли, как потерта кожа на его ботинках, как сильно завиваются его волосы, когда они становятся слишком длинными. Джим раздевает его взглядом. Сотни, тысячи раз за смену.       В его голове это происходит быстро и грязно. Прямо здесь, на приборной панели, среди мигающих лампочек и датчиков кислорода. В своих фантазиях Джим не спрашивает разрешения. В своих фантазиях он не друг и не со-пилот. Он монстр. Он подходит к креслу, разворачивает его рывком. Он видит, как уверенность слетает с лица Кёрли, сменяясь страхом и возбуждением.       Джим представляет, как его руки — грубые, жадные — срывают эту желтую футболку. Как громко звучит молния комбинезона в тишине кабины. Как он толкает Кёрли, вжимая его в жесткую спинку кресла, заставляя широко развести ноги. «Я хочу услышать, как ты скулишь», — думает Джим, глядя на то, как Кёрли спокойно смотрит в потолок, почти задремав. Джим сжимает стаканчик в руке так, что пластик трещит.       Он бредит этим. Ночью, когда в каюте гаснет свет, он лежит и слушает дыхание Кёрли с соседней кровати и его рука скользит вниз, в штаны. Это жалкий, одинокий ритуал. Джим закрывает глаза и представляет кожу Кёрли под своими пальцами. Представляет его вес сверху. Как Кёрли берет его своими сильными руками, как входит в него резко, рыча. Он представляет его снизу. Представляет его жалкий, испуганный взгляд. Представляет вкус его рта — мятный, с привкусом кофе. Его горячий, влажный язык, скользкую слюну, требовательные движения. Джим двигает рукой быстро, зло, кусая губы, чтобы не издать ни звука.       В этих фантазиях Кёрли принадлежит ему. В этих фантазиях Кёрли шепчет «Джим, пожалуйста», «Джим, еще». В этих фантазиях нет рангов, нет «Пони Экспресс», нет его собственной никчемности. Но потом наступает утро.       Кёрли просыпается, потягивается, улыбается той самой ослепительной улыбкой, от которой у Джима сводит желудок. — Доброе утро, Джимбо. Кофе будешь?       И Джим замирает. Вся его ночная смелость, вся его жестокая похоть рассыпаются в прах перед реальностью. Потому что Кёрли слишком... Добрый? Слишком чистый. Слишком. Слишком. Слишком.       Джим смотрит на его губы и думает: «Если я поцелую тебя, я испачкаю тебя своей слюной. Если я коснусь тебя, я оставлю на тебе грязные отпечатки. Ты — сияющее божество, а я — грязный паломник».       Он не решается сделать то, что его мучает не потому что уважает Кёрли. Он плевал на уважение. Он не видит в Кёрли пример для подражания, успешного капитана. Он видит лишь мясо, в которое хочется вгрызаться зубами. И потому он боится. Боится, что если он сделает шаг, если он прижмет Кёрли к стене и попытается взять то, чем бредит, Кёрли не ударит его. Кёрли не закричит. Кёрли посмотрит на него с тем самым мягким, уничтожающим пониманием. Кёрли позволит этому случиться, потому что ему станет жаль Джима. Потому что он подумает: «Ну, если тебе так плохо, Джим, бери. Мне не жалко». И это убьет Джима.       Поэтому он продолжает сидеть в кресле пилота, глядя на профиль капитана. Он продолжает насиловать его в своей голове, разрывая на части, кусая, оставляя метки, присваивая. Он продолжает дрочить в душевой, представляя, как Кёрли стоит перед ним на коленях, но в реальности он лишь сухо кивает. — Буду. Черный, без сахара. Он ненавидит себя за эту трусость еще сильнее, чем за саму одержимость.