Washing machine heart

             Это последний курс. Финишная прямая. Воздух в их комнате 304 стал другим — густым, тяжелым, пропитанным невысказанными словами и электричеством, от которого у Джима постоянно зудит под кожей.       На экране ноутбука мелькают кадры какого-то старого боевика. Взрывы, погони, перестрелки — цветные пятна, не имеющие никакого смысла. Джим не смотрит фильм. Он смотрит на профиль Кёрли в синеватом отсвете экрана.       Они сидят на узкой кровати Джима, прижавшись друг к другу бедрами. Слишком тесно. Слишком жарко. В комнате есть вторая кровать, есть стулья, но Кёрли, с этой своей невыносимой, щенячьей простотой, упал рядом, заявив, что так экран видно лучше. — Видел? — Кёрли толкает его плечом, смеясь над шуткой героя. — Ну и идиот.       Джим чувствует этот толчок всем телом. Тепло Кёрли прожигает ткань, вплавляется в бедро, распространяясь по венам горячей отравой. — Ага, — выдавливает Джим. Его голос звучит глухо, словно из-под толщи воды.       Кёрли сползает чуть ниже, устраиваясь удобнее. Его голова оказывается на плече Джима. Светлые кудри щекочут шею, и Джиму приходится сжать кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не зарычать. Это пытка. Изысканная, медленная пытка, которую Кёрли устраивает ему каждый день, даже не подозревая об этом.       Он пахнет все так же — невыносимой чистотой и слепым доверием. Но теперь к этому примешивается что-то еще. Запах мужского тела, тепла, постельного белья. Запах, от которого у Джима кружится голова и темнеет в глазах.       Кёрли двигается, меняя позу, и его рука небрежно падает на колено Джима. Просто падает. Лежит там, теплая и тяжелая, как будто так и должно быть. Как будто нога друга это подлокотник. Джим перестает дышать. Он смотрит на эту руку. На длинные пальцы, расслабленно лежащие на его бедре. Он видит, как большой палец Кёрли неосознанно поглаживает грубую ткань джинсов. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Это сводит с ума. «Ты делаешь это специально?» — думает Джим, и кровавая пелена застилает взгляд. — «Ты дразнишь меня? Ты проверяешь, сколько я выдержу, прежде чем сорвусь и вцеплюсь тебе в глотку?»       Но он знает ответ. Кёрли не дразнит. Кёрли просто существует. Он просто тактильный. Он так выражает дружбу. Он, черт возьми, доверяет своему лучшему другу Джиму. Это доверие — самое грязное, что есть в этой комнате. Потому что Джим в своих мыслях уже сделал с ним всё. Он уже раздел его, уже впился в него пальцами, вжал в кровать, уже присвоил себе. В голове Джима эта комната не общежитие, а бойня, где он разрывает Кёрли на части своей любовью-ненавистью.       Джим медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, отрывает руку от матраса. Его ладонь накрывает руку Кёрли на своем колене.       Кёрли не отдергивает ее. Он даже не поворачивает головы, продолжая смотреть на экран. Он лишь переворачивает ладонь, переплетая свои пальцы с пальцами Джима. Естественно. Легко.       У Джима перехватывает дыхание. Это прикосновение, как ожог. Слишком интимно. Слишком близко. Друзья так не делают. Парни так не делают, если они не... Но Кёрли делает. Потому что это Джим. Потому что Джим его лучший друг. Он странный, колючий, но такой свой, что Кёрли не может иначе. Он чувствует себя в безопасности рядом. Тьма обволакивает его, делает зависимым. Поглощает. «Идиот», — с ненавистью думает Джим. — «Какой же ты слепой, самодовольный идиот».       Джим сжимает его пальцы. Сильно. До боли. Он хочет услышать хруст. Хочет, чтобы Кёрли зашипел, отстранился, посмотрел на него с испугом. Чтобы увидел монстра, который сидит рядом с ним на кровати. Но Кёрли лишь сжимает его руку в ответ и кладет голову ему на плечо еще тяжелее, выдыхая в шею Джима горячий воздух. — Ты напряжен, Джимбо, — тихо бормочет он, не отрываясь от фильма. — Расслабься, экзамены позади, мы почти выпустились.       Джим чувствует, как его ведет. Контроль, который он выстраивал годами, трещит по швам. Ему хочется развернуть Кёрли к себе, вжать его в матрас, стереть это спокойствие с его лица — грубо, страстно. Он хочет сжать его горло, хочет до крови впиться в его губы. Хочет разбить это идеальное лицо. Хочет видеть слезы, катящиеся по щекам. Хочет слышать хриплые стоны, мольбы.       Он высвобождает руку из замка пальцев, но только для того, чтобы обхватить Кёрли за плечи. Его рука скользит по спине, оглаживая позвоночник, и замирает на затылке. Пальцы Джима зарываются в светлые, кудрявые волосы, сжимая их у корней. Он тянет. Чуть-чуть. Проверяя границы.       Кёрли издает тихий, довольный звук в горле и подается назад, прямо в руку Джима. Как ласковый, домашний кот, принимающий заботу из жестоких рук хозяина.       Джима прошибает холодный пот. Ему тошно от себя. Тошно от того, как легко Кёрли отдается в его руки. Тошно от того, как сильно он хочет обладать им, контролировать его. Как ласковые, почти невесомые жесты хочется превратить в боль. — Ты такой мягкий, Кёрли, — тихо шепчет Джим. Из-за шума фильма его почти не слышно. Голос Джима сочится ядом — сладкий, тягучим. — Тебя так легко сломать. — Мм, — сонно отзывается Кёрли, прикрывая глаза. Он не слышит угрозы. Он слышит только голос друга.       Джим смотрит на открытую шею, на бьющуюся пульсом жилу. Он мог бы сжать пальцы на его горле. Мог бы поцеловать его. Мог бы уничтожить. Мог бы сделать все, что хотел. Он знал, что Кёрли не оттолкнет. Он примет все, что Джим захочет сделать. Из долбанной жалости. Джим знает, хочет, но не шевелится.       Он ненавидит Кёрли за то, что тот делает его таким слабым. И ненавидит себя за то, что вместо того, чтобы оттолкнуть, он притягивает Кёрли ближе, вдыхая его запах, как утопающий вдыхает воздух перед тем, как окончательно уйти на дно.       Это их последний курс. И Джим знает: он никогда не отпустит Кёрли. Даже если для этого придется утянуть его в ад вместе с собой