Washing machine heart

      В общем зале экран уже сменился не вечерний пейзаж — закат, напоминающий о далеком доме. Здесь пахнет разогретым пластиком и дешевым растворимым кофе — запах из автоматов, въевшийся в стены старика «Тулпара» за годы. Джим стоит в тени коридора, прислонившись плечом к холодному металлу двери. Он не заходит внутрь, лишь смотрит. Кёрли стоит у стола, опираясь бедром о столешницу. Он смеется. Этот звук — открытый, легкий, настоящий — вспарывает тишину в голове Джима, как ржавый нож. Кёрли смеется не для него. Напротив него сидит Аня. Она держит чашку двумя руками, словно греется, и смотрит на капитана снизу вверх. В её взгляде нет того страха, той усталости, что обычно висит на ней серым грузом. Она улыбается — робко, едва заметно, но улыбается. — Ты правда так сказал Свонси? — спрашивает она тихо. — Ага, — Кёрли проводит рукой по своим светлым кудрям — жест, от которого у Джима сводит скулы. — Сказал, что если он еще раз назовет меня «мальцом», я отключу ему радио.       Они снова смеются. Вдвоем. В своем маленьком, теплом пузыре света, куда Джиму входа нет. Он чувствует, как внутри, под ребрами, просыпается зверь — бешеная псина, тварь из глубин, которая скребет когтями по легким, воет, требуя крови. Ему хочется войти туда и перевернуть стол. Разбить эту чертову чашку о стену. Ударить Кёрли, чтобы стереть с его лица это выражение мягкой, покровительственной заботы. «Почему ты смотришь на неё так?» Кёрли касается плеча Ани. Легко, по-дружески. Просто ободряющий жест хорошего капитана, но для Джима это выглядит как предательство, измена. Кёрли тратит своё тепло на эту серую мышь. На эту бесполезную девчонку, которая только и делает, что тратит кислород. Она крадет его. Она забирает то, что по праву должно принадлежать Джиму. Внимание Кёрли. Его смех. Его прикосновения. — Ладно, мне пора в кабину. Проверю курс перед сном. Не сиди долго, Аня, —говорит Кёрли, посмотрев на часы, разминая плечи. — Хорошо, капитан.       Кёрли выходит в другой коридор, не заметив Джима в тени. Джим провожает его взглядом, и тварь внутри скулит, глядя на удаляющуюся спину. Он не может тронуть Кёрли. Кёрли — это солнце. На него больно смотреть, его нельзя погасить, не сгорев самому.       Джим переводит взгляд обратно к залу, к столу. Аня все еще там. Она сидит, улыбаясь своим мыслям, глядя в пустую чашку. След тепла Кёрли все еще на ней. Она будто отражает его свет, и это делает её невыносимо, отвратительно красивой в глазах Джима не потому что она ему нравится, а потому что на ней лежит печать Кёрли. Если он не может обладать солнцем, он уничтожит то, что оно согрело. Джим отлепляется от стены и шагает внутрь. Аня вздрагивает, её улыбка мгновенно вянет, сменяясь привычной настороженностью. — Джимми? — она напрягается, инстинктивно отодвигаясь. — Что, капитан ушел, и теперь можно не притворяться счастливой? — его голос звучит низко, хрипло. Он подходит к столу, нависая над ней. — Я не... мне нужно идти, — она быстро встает, хватая чашку, пытаясь проскользнуть мимо него. Джим чувствует её страх. Он перехватывает её взгляд и видит в нем отвращение. То самое, которое он боится увидеть в глазах Кёрли. Она видит его насквозь. Видит его гниль. — Куда ты собралась? — он не хватает её, он просто идет следом, загоняя её, как хищник. — В медотсек. Мне нужно заполнить журналы, — она ускоряет шаг, почти бежит по коридору. Джим идет за ней. Тяжелыми, уверенными шагами. В его голове пульсирует темная, липкая мысль. В голове зверь рвет когти, преследуя жертву, нападает на нее, разрывает, насилует. Уничтожает её. На «Тулпаре» почти нет дверей, которые можно запереть изнутри. Это грузовое судно, где нет секретов, нет личного пространства. Замки есть только в двух местах. В кабине пилотов — святая святых. И в медицинском отсеке. Все всегда шутили об этом. Зачем замок там, где должны спасать жизни? Чтобы никто не украл бинты? Джим знает ответ. Сейчас он его понял. Замок нужен для того, чтобы никто не услышал криков, чтобы никто не прервал его. БЕЗОПАСНОСТЬ. Аня заходит в отсек и Джим успевает поставить ногу в проем прежде, чем дверь закроется. Она отшатывается в сторону, её глаза расширяются. — Джимми, уходи. Мне нужно работать.       Он заходит внутрь. Медленно. Лампа гудит — то самое монотонное жужжание, которое потом станет его единственным собеседником. Воздух здесь стерильный, холодный, но Джим приносит с собой жар. Жар своей ненависти, своей ревности, своего безумия.       Он смотрит на неё и видит Кёрли. Видит, как Кёрли улыбался ей пять минут назад. Если он сломает её, если он испачкает её своей грязью, захочет ли Кёрли улыбаться ей снова? Сможет ли он смотреть на неё с той же теплотой, когда она будет носить на себе метку Джима? Нет. Кёрли брезглив. Кёрли любит чистоту. — Ты думаешь, ты особенная? — шепчет Джим, делая шаг к ней. Она упирается бедрами в кушетку. Отступать некуда. — Думаешь, он видит в тебе кого-то? Ты просто мясо, Аня. Такое же мясо, как и мы все. — Джим, пожалуйста... — шепчет она и от дрожи в голосе в теле Джима растекается вязкая тьма.       Он не слушает. Он тянется рукой назад, не разрывая зрительного контакта, не переставая впиваться взглядом в её испуганное лицо, в её хрупкое дрожащее тело. Его пальцы находят холодный металл вертушки замка. Щелк. Звук закрывающегося замка звучит в тишине оглушительно, как выстрел, как приговор. Аня вздрагивает, осознание накрывает её волной ужаса. — Зачем здесь замок, Аня? — спрашивает Джим, и на его губах появляется кривая, страшная улыбка. Та самая улыбка человека, который наконец-то нашел, куда выплеснуть яд, разъедающий его изнутри. — Как думаешь?       Он хочет стереть улыбку, прикосновение Кёрли с её кожи. Он хочет, чтобы Кёрли принадлежал только ему, даже если для этого придется превратить всё вокруг в руины. Зверь внутри срывается с цепи, и Джим делает последний шаг вперед, заглушая её крик своей рукой, заламывая руки девушки, которая в отчаянии пытается оттолкнуть его, укусить. — Издашь хоть один звук и я убью тебя, — цедит он сквозь зубы над ее ухом, ожидая покорности. — Поняла?       Его рука больно сжимает ее запястье, натягивая, почти ломая. Он повторяет вопрос и она быстро кивает. Джим отпускает её рот и почти нежно убирает темную прядь с её лица. — Хорошая девочка.