Washing machine heart

      Кёрли не знает, сколько прошло времени. Времени больше не существует. Есть только белый шум, глухой писк стоящий в ушах, разрывающий все пространство вокруг. Он живет внутри его черепной коробки, пульсирует в такт ударам сердца, которое с каким-то ослиным упрямством отказывается остановиться.       Чертова лампа над головой гудит так громко, что даже через поврежденные слуховые каналы этот звук доходит до самых недр и сводит с ума. Лампа будто проверяет его на прочность. Она мигает раз в три секунды. Вспышка тьмы, вспышка света. Кёрли считает их, пытаясь уцепиться за этот ритм, чтобы не сойти с ума, но каждый раз сбивается, когда волна боли накатывает снова, смывая рассудок. Боль — это его новая кожа. Она облегает плотно — горячая, липкая, пахнущая гноем и пережаренным мясом. Каждая нервная клетка, которая не сгорела, кричит. Кричит постоянно, на одной высокой, пронзительной ноте, как сирена тревоги, которую никто не отключает. Именно этот звук и стоит в ушах.       Ему хочется закрыть глаз. Единственный, что остался. Он пересох, он горит так, словно в него насыпали раскаленного песка, но веко не опускается. Его, кажется, больше нет. Он приговорен смотреть в потолок. Смотреть на ржавые пятна на металле, на мигающий свет. Смотреть на Него.       Кёрли слышит отзвук шагов и пытается пересохшим, поврежденным горлом сглотнуть. Сердце в груди сжимается от страха. В панике сокращаются легкие. Это ведь он — его лучший друг… да? Шаг. Шаг. Шаг.       Кёрли узнает его шаги из тысячи — шаркающие, тяжелые, но с какой-то пугающей, хозяйской уверенностью. Тело пытается сжаться — жалкий рефлекс, память мышц, которых больше нет. Но Кёрли остается неподвижным куском плоти на простынях, пропитанных его собственной кровью. Он слышит, чувствует дыхание Джима прежде, чем видит его лицо. Джим нависает над ним, заслоняя собой лампу, и на секунду становится темнее — это его милосердие. — Привет, капитан, — голос Джима мягкий. Слишком мягкий. Так говорят с беспомощными младенцами или любимыми питомцами. — Ты сегодня тихо себя ведешь. Хороший мальчик.       Он улыбается, его взгляд почти заботливый, нет того холодного прищура, который появляется, стоит Джиму подумать о чем угодно, связанным с Кёрли. Джим смотрит ласково, в его глазах нет ужаса от того, во что превратился его друг. В них сытое удовлетворение. Он смотрит на Кёрли не как на изуродованный обрубок человека. Он смотрит на него как на своё творение. — Пора менять повязки, — говорит он буднично, доставая ножницы. Звук, почти вибрация рядом с телом, холод металла. Щелк.       Кёрли пытается издать звук. Пытается промычать «нет», «пожалуйста», «убей меня», но из горла вырывается только влажный, булькающий хрип. У него нет губ, чтобы сформировать слова. У него, кажется, нет даже языка. Только дыра, в которую Джим вливает жизнь, когда ему вздумается. Джим откидывает простынь и холодный воздух касается того, что осталось от ног — резко, больно, словно ледяное лезвие, но прикосновение рук Джима гораздо хуже.       Джим не надевает перчатки. Он касается его голыми руками. Его пальцы — шершавые и теплые, ложатся прямо на марлю. Он начинает отдирать её. Она присохла. Она вросла в мясо.       Кёрли дергается. Позвоночник выгибается дугой, насколько это возможно в его состоянии. Боль — это вспышка сверхновой — белая, ослепляющая, стирающая всё. — Тише, — шепчет Джим, наклоняясь ниже. Кёрли чувствует запах его пота, чертовой жидкости для полоскания рта. — Я знаю, больно. Потерпи. Я должен очистить тебя. Ты же хочешь быть чистым, Кёрли? Он отдирает бинт с влажным, чавкающим звуком. Кёрли скулит — жалкий, животный звук, недостойный человека.       Джим останавливается, руки опускаются, держа грязный бинт. Он смотрит на обнаженную рану, на пульсирующее красное месиво. И его зрачки расширяются, поглощая радужку. Он проводит голым пальцем по краю ожога, надавливая, проверяя упругость живой плоти. — Твое тело такое горячее из-за ожогов, — бормочет он, словно в трансе.       Он наклоняется и дует на рану. Горячее дыхание ощущается словно острый нож на оголенных нервах. Кёрли хочет умереть.       Он молится всем богам, в которых никогда не верил, чтобы сердце просто остановилось. Но Джим ему не позволит. Он держит его здесь. Он — единственный якорь в этом аду, в этом безграничном, черном океане боли. — Помнишь, как ты гордился своей формой? — спрашивает Джим, продолжая мучительно медленно сдирать бинты с груди. — Своими нашивками? Своим лицом? Где теперь твое лицо, Кёрли?       Джим берет зеркало — маленькое медицинское зеркало, которое подносит уцелевшему глазу капитана.       Кёрли видит: красное, белое, желтое. Он видит зубы, обнаженные в вечном, страшном оскале. Он видит один безумный, мечущийся, налитый кровью глаз. Он уже не человек, он не капитан корабля, не хороший друг, не любящий сын. Он — анатомический препарат, воплощенный кошмар. Сердце давит в груди. Джим смотрит на отражение Кёрли вместе с ним. Он выглядит довольным. — Мне так нравится больше, — шепчет он в то, что осталось от уха. — Теперь ты не смотришь на меня свысока. Не смотришь на Аню. Теперь ты смотришь только на меня. Потому что больше смотреть не на что.       Зеркало исчезает. Появляется бутылек с таблетками — обезболивающее. Единственное желание Кёрли, единственная жажда. Единственное, ради чего он терпит боль. Джим трясет баночкой над своих ухом, слушая, как остатки таблеток звенят внутри. — Хочешь? — дразнит он, улыбаясь. Кёрли пытается кивнуть. Едва заметное движение головой и Джим смеется. — Скажи «пожалуйста», — надменно говорит он. — Ну же, Кёрли. Попроси меня. Попроси старину Джимбо помочь тебе.       Кёрли издает этот звук снова — унизительный, просящий скулеж. Он смотрит на Джима, вкладывая во взгляд всё, что осталось от его души. ПОЖАЛУЙСТА, ДЖИМ. ПОЖАЛУЙСТА, ДЖИМ. УМОЛЯЮ ДЖИМ.       Джим видит это. Он питается этим. Он достает одну таблетку. Кладет её себе в рот. Зрачок Кёрли расширяется видя это, в голове звучит тихое: «нет». Страх, что Джим оставит его мучаться, но Джим наклоняется и целует его. Его губы накрывают обнаженные десны и зубы Кёрли. Это отвратительно. Кёрли напрягается, хочет отстраниться, но тело приковано к месту.       Джим проталкивает таблетку языком в глотку — глубоко, к самому корню, заставляя глотать рефлекторно. Он целует долго, вязко, пока Кёрли не проглатывает. — Вот так, — говорит Джим, отстранившись, вытирая губы, гладя Кёрли по голове. — Видишь? Я забочусь о тебе. Никто больше не позаботится. Аня даже зайти сюда боится. А я здесь, с тобой.       Лекарство начинает действовать. Боль отступает на шаг назад, превращаясь из крика в глухое, фоновое ворчание. Тело становится ватным.       Джим садится на стул рядом. Он кладет тяжелую, властную руку на грудь Кёрли, прямо туда, где все медленнее бьется сердце. Джим считает замедляющийся пульс и ровно дышит, наслаждаясь тем, как друг-коллега-капитан живет для него.       Кёрли смотрит на него затуманившимся взглядом и сквозь пелену наркотиков начинает понимать страшную вещь — он не хочет, чтобы Джим уходил. Если он уйдет, останется только лампа и тишина. И Кёрли останется наедине с тем, что он есть, что он еще существует.       Джим — это чудовище, которое сотворило его заново, но он единственный, кто не отводит взгляд. Единственный, кто касается этого месива, которое когда-то было человеком, без перчаток. Кёрли посещает та мысль, которой он боялся: пусть Джим его ненавидит, пусть издевается, пусть ломает. Лишь бы он был здесь. Кёрли закрыл бы глаза, если бы мог. Но он просто продолжает смотреть на своего мучителя, пока тьма наконец не забирает его, погрузив сознание в сладкое небытие. — Спи сладко, Кёрли.