Чревоугодие: Проклятие и Коронование

Рассвет явился в обличье призрака — света без сияния, лишь намёка на него. Мягкого, как плёнка на воде, он не ослеплял, а лишь снимал с мира самый мрачный слой темноты, оставляя всё в дымчатом, неуверенном полумраке. Он просочился в покои медленной, нерешительной инфильтрацией, как вода сквозь потрескавшуюся глину. Он не разгонял тьму. Разбавлял её до состояния мутного, пепельно-серого сияния, в котором предметы теряли чёткость, становясь смутными воспоминаниями о самих себе. Этот свет нёс не облегчение, а сырое, неутещающее осознание. Осязаемый, как выпавший из рассыпающейся кладки замкового фасада камень — влажный от тумана, прохладный и тяжёлый. Такой же осязаемый, как ощущаемый под пальцами минерал, частица забвения: шероховатость скола, липкая влага мха, мельчайшие песчинки распада, остающиеся на коже, напоминающие о прикосновении к чему-то древнему и безмолвному. Всё изменилось. Осознание того, что теперь все изменилось навсегда. Границы мира перерисовались за одну ночь, и теперь им предстояло учиться ходить по этой новой, неустойчивой карте. Уилл проснулся от тишины. Не прощающей, не мирной — давящей, залившей замок подобно смоле. Он лежал смирно, не двигаясь, прислушиваясь к биению собственного сердца — глухому, одинокому барабану в этой внезапной пустоте. Тело Майка было тёплым грузом у его бока, дыхание — ровным, но поверхностным, как у человека, спящего на краю пропасти. Повязка на глазах превратилась в жесткий, закостеневший кокон, пропитанный сукровицей и солевыми дорожками высохших слез. Его руки, изувеченные страдания, лежали поверх одеяла. Левая — короче, с культями, затянутыми чистым, уже поблёкшим льном. Правая — целая, но отмеченная паутиной старых, белых шрамов, будто кто-то пытался стереть с неё линии судьбы. Осторожно, с трудом отлепляя своё тело от его тела, Уилл высвободился. Каждое движение казалось слишком громким в этой гробовой тишине. Он босиком подошёл к высокому стрельчатому окну, отодвинул тяжёлый гобелен, застилавший стекло. Вид, открывшийся ему, был похож на гравюру, выполненную мастером меланхолии. Замок и его владения лежали в призрачном, безжизненном свете раннего утра. Ни дымка из давно остывших кухонных труб. Ни намёка на движение во внутреннем дворе — ни стражи, ни слуг, ни даже бродячих псов. Ни единой птицы на зубцах стен или в свинцовом небе. Полное, совершенное опустошение. Они были одни. Последние живые существа в окаменевшем мире, в величественном, бесконечно скорбящем каменном склепе. Он почувствовал изменение. Повернулся. Майк шевельнулся, губы что-то беззвучно прошептали. Он не видел, но его забинтованная голова была повёрнута к окну, будто он ощущал свет на своей коже. «Я здесь», — голос прозвучал сипло, гортанно, разорвав тишину, как рвущаяся ткань. Майк проснулся резко, с судорожным, хриплым вздохом, как человек, которого только что вытащили из ледяной глубины. Его тело напряглось, пальцы впились в одеяло. «Темно», — было первым, что он произнес. Не наблюдение. Не открывшаяся истина. Приговор, вынесенный самому себе. Слово вышло сухим, ровным, лишённым всякой интонации, под коей клокотала целая бездна горечи. «Уже утро. Солнце только что поднялось над восточной стеной», — Уилл вернулся к кровати, сел на край, чувствуя, как холод от пола просачивается сквозь тонкую ткань его штанов. «Я не вижу солнца», — но на этот раз горечь прорвалась, стала острой и режущей, как осколок обсидиана. Она висела в воздухе между ними, ощутимая и опасная. Уилл вздохнул, ища слова, которые не были бы ни ложью, ни пустым утешением. Он взял правую руку Майка — ту, что была цела — осторожно разжал сведённые судорогой пальцы. «Но ты можешь почувствовать его. Вот. Окно открыто. Прохлада, но в ней есть пятно тепла. Вот эта, — он подвёл руку Майка к тому месту на одеяле, где лежал бледный, пыльный луч утреннего солнца. — Чувствуешь?» Майк замер. Его пальцы, сначала скованные, постепенно расслабились, распластались по грубой шерсти. Он водил кончиками по тёплому пятну, и на его лице, под повязкой, промелькнуло что-то похожее на изумление. «Тепло… — он прошептал это слово с благоговением, как открытие. — Оно… оно трепещет. Словно живое существо. Маленькое, сонное». «Оно всегда было таким, — Уилл не удержался, положил свою руку поверх его руки, соединив их ладони в этом островке света. — Ты просто никогда не останавливался, чтобы это почувствовать. Тебе всегда нужно было бежать. Или преследовать». Первый день их новой жизни разворачивался как серия маленьких, мучительных катастроф и тихих, хлипких побед. Комната, знакомая до последней трещинки в потолке, превратилось для Майка в минное поле непредсказуемых препятствий. Каждый шаг был сражением. Каждое действие — головоломкой, которую приходилось решать заново, с помощью обоняния, слуха, памяти тела, которая теперь давала сбои. Уилл стал его тенью, его продолжением, его глазами и руками. Он вёл его к умывальнику, направлял его ладони к кувшину, чей фаянс был холодным и скользким. Звук проливающейся на каменный пол воды был громким, как выстрел. Майк не мог найти ртом край чаши, и вода стекала по его подбородку, оставляя мокрые тени на свежей рубашке. Каждая неудача отзывалась в нём не просто досадой — глухой, нарастающей волной ярости. Злость вырвалась наружу ближе к полудню. Майк, пытаясь дойти до кресла, зацепился плечом за высокий подсвечник. Бронзовый шедевр покачнулся с угрожающим лязгом. И этого было достаточно. Всё, что копилось часами — унижение, страх, беспомощность — выплеснулось одним сокрушительным жестом. Он схватил со стола тот самый кувшин, с которым не справился утром, и швырнул его в стену с силой, которой, казалось, не могло быть в его истощённом теле. Удар был оглушительным. Фаянс разлетелся на тысячу острых, поющих осколков, которые рассыпались по полу подобно слезам из камня. «Я беспомощный ребёнок! — его крик был громким. Ломким, как ветхая папирусная бумага, и в нём слышался стыд, который разъедал его изнутри, едкий, как кислота. — Жалкое, бесполезное создание, которое не может даже напиться, не облив себя с ног до головы!» Уилл не ответил сразу. Он спокойно, упорядоченно опустился на колени и начал собирать осколки, один за другим, тщательно, чтобы не поранить ни себя, ни позже — босые ноги Майка. Звук лязгающих черепков заполнял комнату. «Ты не ребёнок, — сказал он наконец, его голос был спокойным, как поверхность глубокого пруда. — Ребёнок учится. Он падает и встаёт. Ты просто… в самом начале пути. А я здесь. Чтобы поднять». Ярость, исчерпав себя, оставила после себя пустыню апатии. К полудню Майк сидел в кресле у камина, в который Уилл поддерживал слабый, но упрямый огонь. Его фигура казалась меньше, сжавшейся. Плечи были ссутулены, будто невидимая тяжесть вдавила их в тело. Руки, лежащие на подлокотниках, были безвольны. Лицо под повязкой стало бледной, безраздельной маской, за которой бушевали невидимые штормы. Уилл присел на пол рядом, прислонившись спиной к резной древесине кресла. Он смотрел на пламя, наблюдая, как язычки лижут поленья, рождая тёплый, живой запах сосновой смолы. «О чём ты думаешь?» — его вопрос был тихим, чтобы не спугнуть ту хрупкую тишину, что установилась после бури. Долгое молчание. Затем голос Майка, глухой и отдалённый: «О глупости. О своей слабоумной, вселенской глупости. О том, каким я был бестолковым и наивным. Думал, что ослепнув, стану безопасным. Что, лишив себя инструмента, которым причинял боль, я превращусь в нечто безвредное. Но я не стал безопасным. Я стал обузой. Неподъемным, беспомощным камнем на твоей шее». «Ты не обуза». «Тогда что же? — вопрос прозвучал с непритворным, душераздирающим непониманием. — Назови это. Дай этому имя. Потому что я своего не знаю». Уилл закрыл глаза, ища ответ не в словах, а в том тёплом, крепком чувстве, что заполняло его грудную клетку каждый раз, когда он смотрел на этого сломленного человека. «Ты мой король, — начал он медленно. — Но не тот, что на троне. Тот, что в этой комнате. Ты мой друг. Самый странный и самый верный, что у меня когда-либо был. Ты человек, которого я люблю. Не вопреки всему этому, — он сделал жест, включающий и повязку, и забинтованные руки, и всю эту комнату, и весь замок, пускай Майк и не видел. — Из-за всего этого. Потому что всё это — ты». Майк повернул к нему лицо. Его губы были слегка приоткрыты от удивления. Он помолчал, затем сказал: «Опиши мне комнату. Не так, как слуга. Как художник. Как ты её видишь». Просьба застала Уилла врасплох, но затем по его лицу расплылась тёплая, тихая улыбка. Он откинул голову назад, позволив глазам блуждать по знакомым очертаниям. «Комната твоих покоев… не похожа ни на одну комнату, что я видел. Для меня она никогда не было ей. Это целый мир, заключенный в миниатюру. Книжные шкафы — тёмные, дремучие леса из полированного ореха и дуба. Они хранят совсем не книги — окаменевшие мысли, сны, которые стали пылью, и скорбь, которая пахнет старой кожей и чернилами. Камин… камин — это сердце этого мира. Он никогда не был простым источником тепла. В моей магии он отражался живым, дышащим существо. Смотри, — он взял руку Майка, направил её в сторону очага. — Чувствуешь колебания воздуха? Это его дыхание. А пламя… оно меняет цвет. От медово-золотого в глубине, до яростного, кроваво-красного на кончиках языков. Оно танцует. Без музыки. Просто потому, что оно живое». Его голос стал тише, задумчивее. «Ковёр под нами… мне всегда казалось, что это поле, застывшее во времени. На нём вытканы истории, которые мы никогда не прочтём — узоры из далёких Самарканда или Багдада, по которым когда-то ступали ноги, забытые историей. Он мягкий и колючий одновременно. А ты… — Уилл снова взял его руку, прижал ладонь к своей щеке. — Ты трон этого мира. Не холодный, не каменный. Тёплый. Живой. Дышащий. Единственная возможная опора во всей этой вселенной». Пальцы Майка дрогнули, затем осторожно, почти смущённо, начали исследовать кожу Уилла. «Твои щёки… они в веснушках, да? Будто кто-то брызнул на тебя золотой краской из старой, засохшей кисти». «Да», — улыбка тронула губы Уилла — тихая, признательная, будто бы он поймал на лету драгоценную крупицу прошлого. Уголки его губ дрогнули в молчаливом смешке над меткостью Майка. И тут же, словно солнце, выглянувшее на миг из-за тучи и вновь спрятавшееся, его взгляд потух, опустившись вниз. Он уставился на складки ткани на своих коленях, и в этой мгновенной, почти незаметной покорности плеч и шеи читалась вся его слабая, привычная застенчивость. «И губы… — кончик его пальца провёл по линии губ Уилла. — Тонкие. Но не жёсткие. Мягкие. Я помню их изгиб». «Ты… ты настолько помнишь моё лицо?» — и его голос обрёл странную, двойственную окраску: в нём звенел неподдельный, почти детский восторг, но тут же, будто спотыкаясь об собственную радость, он глухо обрывался, оседая в гортанных, сдавленных нотах поражения. Это было похоже на то, как если бы кто-то смеялся, задыхаясь от слёз. Эмоции шли волнами — одна накатывала поверх другой, не отменяя, усугубляя противоположную. «Я помню всё, что когда-либо видел, Уилл. Каждый оттенок, каждую тень. Твой взгляд, когда ты погружён в рисование… он становится остекленевшим, отрешённым, таким сосредоточенным. Как будто ты покидаешь этот мир и уходишь туда, куда другим вход закрыт. Я всегда завидовал твоей этой способности. У тебя был выход. Даже когда всё остальное было решёткой». Уилл наклонился, коснулся губами его ладони, того места, где линия жизни пересекалась с линией судьбы. «Теперь у нас один выход на двоих. И мы найдём его. Обязательно». Вечер опустился на замок, окутав его, как морская вода, медленно заполняющая трюм. Уилл, обыскав опустевшие кладовые, нашёл скудные припасы: несколько луковиц, затвердевший, как камень, сыр, чёрствый хлеб и полоски вяленой, почти окаменевшей оленины. Он разогрел на огне камина воду, бросил в неё лук и мясо, создав подобие бульона. Запах был бедным, но хоть каким-то знаком жизни. Они ели молча, сидя на полу у огня. Майк ел с томительной медлительностью. Каждое движение челюсти, каждый глоток были обдуманы, будто он разгадывал сложнейшую загадку вкуса. Он отложил деревянную миску, вытер губы тыльной стороной руки. «На вкус… это просто еда. Солёное. Жёсткое. Ничего особенного, — он сделал паузу, и в этой паузе произошло больше смысла, чем в словах. — Но я не чувствую… той пустоты. Той чёрной дыры в середине меня, которую нужно было закидывать чем угодно, лишь бы не слышать её рёв. Её… нет. Только тишина. Пустая, но тихая. Спокойная. Ничем не заглушенная». «Значит, это сработало, — и в этих словах не было слышно никакого торжества. Лишь трагичное, непоправимое подтверждение. — Твоя жертва. Она утолила того зверя». Майк горько, коротко рассмеялся. Звук был похож на треск ломающейся ветки. «Временное перемирие. Не более. Голод — он как прилив. Он отступает, только чтобы набрать новую силу. Он вернётся. Он всегда возвращается. В этом и есть суть проклятия. Надежда — это лишь приправа к отчаянию». Уилл долго смотрел на язычки пламени, пожиравшие полено. Тени плясали на стенах, создавая иллюзию движения в застывшем мире. «А если… — он начал осторожно. — Если найти способ не заключать перемирие, а выиграть войну? Разорвать проклятие? Полностью?» Слепая маска лица Майка повернулась к нему. «Оди пыталась. У неё сила, способная переворачивать повозки и останавливать сердца. Лучшие маги, каких только можно было найти в пределах этих проклятых стен, пытались. Проклятие Векны нерушимо. Оно вплетено в ткань моей души. Ты не можешь вырвать узор, не разорвав полотно». «Но теперь... полотно повреждено, — Уилл посмотрел на его руки. — Ты сам его порвал. Изнутри. Возможно, это создало слабое место. Брешь. Через которую можно… дотянуться. Все изменилось. Ты изменился». «Или через которую тьма хлынет наружу с новой силой, — тихо ответил Майк. — Сделав меня не просто сосудом, а воронкой. Сделав меня ещё более уязвимей. Нет, Уилл. Иногда единственная победа — это достойное поражение. Я принял это». «Но я — нет». Пришла ночь, а с нею — неизбежная, заставляющая думать о чересчур многом, процедура перевязки. Отныне она намертво вросла в расписание их жизни, укоренилась в ней, как шрам, и предстояло ей длиться — день за днём, неделя за неделей — неопределённо долгое, утомительное время. Уилл размотал старые бинты. Кожа под ними заживала с пугающей, неестественной скоростью. Глазницы, которые ещё утром были кровавыми ранами, теперь представляли собой гладкие, розовые впадины, укрытые тончайшей плёнкой новой кожи. Руки — культи пальцев были аккуратно затянуты, без признаков воспаления. Это не было похоже на исцеление. Эффективность. Что-то в проклятии, судя по всему, заботилось о своём сосуде, не давая ему умереть от заражения или потери крови. Ведь Векне не нужен был мертвый сосуд. Оно нуждалось в живом, вечно голодном, вечно страдающем носителе. В вечном источнике муки, который питал своего создателя. «Не смотри на меня так», — голос Майка прозвучал неожиданно чётко, хотя Уилл не издал ни звука, позволяющему понять о его взгляде. «Как?» «С тем… благоговейным ужасом. С жалостью, приправленной восхищением. Я ненавижу это». «Это не жалость, Майк, — Уилл наносил на чистые раны мазь из ромашки и календулы, которую нашёл в аптечке. — Это… благоговение, да. Но не перед ранами. Перед тобой. Перед твоей силой. Ты выжил. Несмотря ни на что. Не просто физически. Ты выжил в нём. В этом голоде. И ты вышел из битвы, пусть изувеченный, но… свой». «Я не выжил. — его губы искривились в подобии улыбки. — Я просто ещё не успел умереть. Между этими состояниями — целая жизнь, которую мне теперь предстоит прожить в темноте». Взгляд Уилла увяз в этих пустых глазницах, в этом страшном подобии глаз, и молчание стало единственно честным ответом. Язык, обычно готовый подобрать нужное слово, онемел. Какое утешение можно найти для того, кто лишился зрения? Любая фраза обернулась бы предательством — и Майка, и себя. Потому что он понимал: успокоить можно только ложью. Какие слова не станут ей, когда сам говорящий не верит ни единому слогу? Он пытался рыться в себе в поисках хоть крупицы надежды, но натыкался лишь на собственную, погруженную в безмолвие тишину. Самое ужасное было не в том, что он не мог утешить Майка. Ужаснее было то, что он не мог обмануть даже себя самого. Не мог заставить душу поверить в сказку о том, что где-то есть помощь, что зрение можно вернуть, как потерянную монету. «Всё будет хорошо», «мы найдём помощь», «мы выживем» — эти сладкие слова рассыпались в прах, едва он пытался их мысленно произнести. Они висели в воздухе пустыми оболочками, за которыми мерцала бездонная яма реальности: замок, кончающиеся припасы и две пары глаз, одна из которых больше ничего не увидит. Не мог закрыть глаза на простую арифметику запасов, с каждым днем которая непременно бы вела к нулю. Они были в ловушке каменных стен и этой невыносимой, безысходной правды. Он на миг зажмурился, будто пытаясь спрятаться от этого тошного, ненавистного груза молчания. Глаза прикрылись сами собой, уставшие от необходимости видеть то, на что невозможно смотреть. В темноте под веками было легче. Легче, чем выносить это гнетущее, живое молчание, наполненное всем, что они не сказали. Но бежать было некуда. С тихим, почти неслышным выдохом он опустил веки, собрал в кулак всю свою волю и снова протянул руки к бинтам. Возвращение к перевязке было сдачей. Признанием, что слова бессильны, а единственное, что он может сейчас сделать — это затягивать узлы, скрывая раны, которые не заживут. Молчание победило, и теперь оставалось только одно — раз за разом, совершать ритуал заботы, который уже ничего не мог изменить. Когда перевязка была закончена, Уилл помог Майку лечь, затем прилёг рядом, набок, лицом к нему. Он смотрел на этот силуэт в полумраке — на резкую линию носа, на напряжённый рот, на повязку, скрывавшую самые выразительные его черты. «Ощупай моё лицо», — просьба вырвалась внезапно, рождённая безмолвным, но непреодолимым желанием. Майк вздрогнул. «Зачем?» «Чтобы запомнить. Не так, как раньше. Глазами. А по-новому. Тактильно. Через кожу. Чтобы у тебя была не картинка в памяти, а… карта. Осязаемая карта». Майк колебался, затем медленно поднял руку. Она дрожала. Пальцы — целые и те, что остались — приблизились к лицу Уилла, остановились в сантиметре от кожи, будто наталкиваясь на невидимый барьер. Потом, преодолев невидимое сопротивление, коснулись. Это было не прикосновением. Чтение. Его подушечки, шершавые и нежные одновременно, скользили по лбу Уилла, как по пергаменту. Ощупывали дугу бровей, впадины висков, выпуклость скуловых костей. Спускались по переносице, останавливались на губах, исследуя их форму, полноту, мягкость. Каждое движение было медленным, почти церемонным. Он читал его, как слепой читает священный текст, впитывая смысл через кончики пальцев. «Ты… красивый», — шёпот Майка прозвучал тихо, но в нём звенело незапятнанное, настоящее детское изумление — будто он внезапно наткнулся на скрытую дверь в знакомой стене или отгадал секрет, который вселенная хранила специально для него. Лёгкое и яркое, как вспышка света в тёмной комнате. Так, словно он, нащупывая что-то в темноте, вдруг обнаружил под пальцами не ожидаемую шероховатость стены, а гладкость драгоценного камня. В этом сдавленном звуке было больше открытия, чем в любом громком возгласе. Звук, который издал Уилл, должен был быть смехом, но получился чем-то сломанным — фырканьем, за которым пряталась дрожь. И пока его губы кривились в усмешке, глаза, широко открытые, стояли на мокром месте, отражая боль, слишком большую для такой мелкой реакции. Короткий, резкий, почти насмехающийся звук, который должен был стать его щитом. Но щит этот был стеклянным: глаза предательски блестели влажным, невысохшим блеском, выдавая всё, что пытался скрыть этот смешок. «Говорит человек, — произнёс он, и его речь была лишена переливов, как стена из тёсаного базальта — без трещин, без швов, без жизни. — который меня не видит», — и в этих словах не было ни злобы, ни обиды. Только усталое, беспомощное признание той чудовищной несправедливости, что легла в природу их теперь уже вечного непонимания. Констатация страшного, неопровержимого, неправильного, неполноценного, висевшая между ними тяжелее любой стены. «Я не вижу. Но я чувствую, — его пальцы замерли на линии челюсти Уилла. — Гармонию. Пропорции. Форма черепа. Посадка глаз. Изгиб губ. Все гармонично. Все правильно. Ты… ты сложен правильно. Здесь нет диссонанса. Только… равновесие. Спокойствие, — его рука спустилась ниже, скользнула по шее, по ключицам, нащупала биение пульса под кожей, замерла у ворота рубашки Уилла. Дрожь в пальцах усилилась. — Ты… ты хочешь этого? Сейчас? Со мной… таким?» Вопрос повис в воздухе, наполненный не уверенностью — голым, беззащитным страхом. Страхом быть отринутым. Страхом, что его прикосновения, эти прикосновения слепого, обезображенного существа, будут восприняты как осквернение. Как нечто отталкивающее. Уилл не ответил словами. Он взял эту дрожащую руку, твёрдо прижал её ладонью к своему сердцу, чтобы Майк почувствовал его бешеный, взволнованный стук. «Да, — слово выпало, как ключ, отпирающий потайную дверь в его душе. В этом коротком вздохе поместилось всё: сопротивление и смирение, страх и отвага, вся накопленная годами усталость и вдруг прорвавшаяся сквозь неё жажда. — Я хочу, — остановился, давая этим двум словам осесть, обрести вес. — Больше всего на свете». Не признание. Декларация. Координаты, которые отныне определяли каждый его следующий шаг. Больше не было «может быть» или «стоило бы». Было только это — железное, выстраданное «хочу». Воздух в комнате был влажен и тягуч, как дыхание самого замка, пропитанное запахом камня, старой пыли и сладковатого запаха тления, будто стены здесь стояли, медленно переваривая столетия. Они раздевались с раскаленной, почти церемониальной медлительностью, и каждый сброшенный предмет одежды был не простой победой — полным поражением перед чем-то безбрежным и страшающим, преодолевая не принятые физические препятствия, а невидимые барьеры стыда и неуверенности. Пальцы Уилла, холодные и точные, находили пуговицы на мундире Майка, направляли его неуверенные, дрожащие кисти, и его голос был тихим проводником в этом новом для них обоих мире: «Вот пуговица, — его голос был низким шёпотом, стелющимся по коже. — да, здесь. Теперь рукав… осторожно», — ткань, шурша сухим, похожим на предсмертный хрип листвы шепотом, сползала и опадала к их ногам, образуя бледные, бесформенные груды во мраке. Когда барьеров не осталось вовсе, они замерли — два обнажённых силуэта в леденящей плоть пустоте. Холод лизал их тела, но под кожей, в глубине, уже разгорался иной жар — тревожный, живой. Уилл чувствовал, как под его ладонью, прижатой к грудной клетке Майка, бесновалось сердце — частое, аритмичное, похожее на стук крыльев пойманной в чердачную паутину ночной бабочки, бьющейся в слепой, смертельной панике. Как у перепуганного зверька, который, едва высунувшись из норы, увидел в двух шагах тень большого хищника. «Я… я не знаю, как это делать, — выдавил из себя Майк, и его голос сорвался, стал тонким и надтреснутым. — Не так. Не будучи… целым». «Это не про то, чтобы что-то делать, — отозвался Уилл, и его слова повисли в воздухе, смазанные, как дым. — Это про то, чтобы быть». Он взял его руку — эту тёплую, живую, изувеченную вещь — и приложил к собственной груди, прямо над рёбрами, туда, где под кожей глухо и тяжело раскачивался маятник его жизни. «Чувствуешь?» «Да», — был лишь сдавленный выдох в ответ. «Оно бьётся для тебя. Только для тебя. Всю ночь, пока ты спал, оно выстукивало твоё имя. Морзянкой. На языке этой неуступающей тишины». Потом пришли поцелуи. Но не те, что прежде — не неистовые, отчаянные укусы и кровавые печати, скрепляющие пакт отчаяния. Они были иными: медленными, исследующими, почти болезненными в своей осторожности. Майк учился заново. Его губы, неуверенные и мягкие, читали безмолвную историю, начертанную на губах Уилла. Язык касался, спрашивая тихим, влажным шёпотом позволения. Он учился слышать ответ не глазами, а всей истерзанной кожей, всем своим изломанным существом — в том, как замирало и срывалось дыхание Уилла, как вдруг каменели мускулы его спины под ладонью, как из глубины его горла вырывался приглушённый, неконтролируемый стон, похожий на звук, с которым тает во рту совершенный десерт. Руки Майка, эти тёплые, живые, повреждённые инструменты, завёрнутые в бинты и обнажённые, целые, скользили по телу Уилла. Каждое прикосновение было немым, дрожащим вопросом, выжженным на нервных окончаниях: «Здесь? Так? Это приятно? Это слишком?» А Уилл отвечал без слов. Всем своим существом. Вздохами, что были красноречивее любой молитвы. Стонами, вырывавшимися помимо его воли, из-под контроля, из самых тёмных затворов его существа. Своими собственными руками, которые вели, направляли, показывали, наставляли на новый, немой язык близости, где зрение было слепым и ненужным. Где единственной истиной было ощущение — липкий жар кожи, солёный вкус на губах, дрожь, бегущая под пальцами, как подземный толчок. И в тот миг, когда они соединились, никакой бури не случилось. Не было громовых раскатов страсти, опрокидывающих всё на своём пути. Напротив, всё внезапно замерло, обретая наконец покой. Это было похоже на то, как первые лучи рассвета касаются поверхности спящего озера — тихо, нежно, растворяясь в его измерении. Плавное, неторопливое, торжественное слияние. Не шторм, а его полная противоположность — тихий, совершенный штиль, в котором билось только два сердца, нашедших свой ритм. Обряд, древнее любой замковой магии, темнее любого проклятия. Клятвой, данной плотью, болью и духом. Майк плакал. Тихие, беззвучные слёзы просачивались из-под края повязки на глазах, катились по вискам, как ртутные шарики, и растворялись в мягкой ткани, смешиваясь с уже впитавшейся туда старой кровью. А Уилл ловил их губами, целовал эти солёные тропы, шепча в кромешную, тесную темноту, прямо в его чуткое ухо, что было на расстоянии губ: «Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду. Я люблю тебя. Все. Всего». Это была не та близость, о которой с таким откровенным, лишённым стыда хохотом рассказывали деревенские жители — не дикая, не плотская, не сводящаяся лишь к грубому столкновению тел. Уилл слышал эти истории: про пьяный задор, про тёмные сеновалы, про вспотевшую кожу и короткие, жадные объятия. То, что происходило сейчас, не имело с ними ничего общего. Это было тем, чего Уилл в своей жизни никогда не вкушал. Разговор на наречии, для которого не существовало словаря. Диалог двух душ, говоривших через дрожь, через жар, через синхронизирующийся, как два маятника в одной могиле, стук сердец. Это был безмолвный крик, отпечатавшийся в воздухе: «Я вижу тебя. Не глазами. Сердцем. И принимаю. Даже сломанного. Особенно сломанного. Все твои шрамы. Всю твою тьму. Всю твою боль. Она теперь и моя. А мой скудный свет — твой». После, когда они лежали в спутанном клубке конечностей, сбившегося, пропахшего ими одеяла и тишины, что на мгновение утратила свою враждебную остроту, став умиротворяющей, Майк спросил, уткнувшись лицом в впадину между ключицей и шеей Уилла, туда, где пульсировала жила: «Что… что ты чувствовал?» Уилл молчал долго, его взгляд уткнулся в потолок, где тени от догорающего очага всё ещё плясали свой уродливый, немой балет, изгибаясь, как твари в предсмертных судорогах. «Свободу, — выдохнул он наконец, и это слово повисло в воздухе, свежее и чистое, как первый утренний иней. — Как будто мы на миг выскользнули из наших тел. Из этих стен. Из самих себя. За пределы проклятия. За пределы этого места. И существовали просто как… энергия. Безупречное, голое, откровенное чувство. Без имени. Без формы». «А я… — Майк прижался к нему крепче; всем телом, будто пытаясь втереться в его контуры, найти убежище в его чертах. — Я чувствовал целостность. Впервые. За всю свою жизнь. Несмотря на то, что частей моих стало меньше. Я чувствовал… что я на своём месте. Что я не ошибка. Что я… дома». Он отстранился, и его рука в полной тьме, движимая каким-то иным зрением, нашла щёку Уилла, провела по ней шершавым подушечком большого пальца. «Ты — моё ненасытище, Уилл Байерс. Ты — то, что утоляет голод, о существовании которого я даже не подозревал. Голод не по плоти. А по… этому». Они заснули так — переплетённые, как корни двух деревьев, сросшихся на голой скале в тщетной и прекрасной попытке выстоять против ветра. Как два кораблекрушенца на хлипком плоту посреди безбрежного, чёрного, ледяного океана их новой реальности. Но впервые за долгое время вода не стремилась поглотить их. Она просто была. А они, сбившись в клубок, делились скудным теплом и учились друг у друга, как не захлебнуться. Более того — как, возможно, плыть. Вместе. Не ведая ни курса, ни гавани, но зная одно: пальцы, вцепившиеся в пальцы, нельзя размыкать. Всё остальное было лишь декорациями к этому вечному, тёмному действу.