Avalanche

      Фудзи в декабре — это вам не про рассветы. И не про белую шапку с голубым небом над ней.       Это — грязная, злая, вылизанная ветром и снегоочистителями глыба, с гребня которой, ветер срывает позёмку и она летит горизонтально миллионами мелких лезвий, по пути нахерачивая кому-нибудь по щекам. Как плевок в лицо. За то, что вообще посмел сюда припереться. Видимость падает до двадцати метров, а потом снова проглядывает солнце. И так по двести раз за день. Похоже на приколы горы, но нет — это её реальность.       Здесь — другой мир: жёсткий, настовый, с ледяными плитами, которые звенят под досками, как стекло. С короткими, резкими курумами, где малейшая ошибка = пиздец коленям, запястьям и самолюбию.       Курортный посёлок внизу — типичная, японская, горнолыжная деревенька, которая пытается казаться милой, но на деле пахнет мокрыми носками, сырой одеждой, раменом, дизелем и дрянным кофе.       Узкие улочки заставлены припаркованными снегоходами и микроскопическими кей-карами. Мини-маркеты с неоновыми вывесками. Онсены с мутными окнами, из которых валит пар. И четыре бара, где после десяти вечера уже не протолкнуться и начинается «кто громче расскажет, как сегодня наебнулся».       Прямо в центре посёлка стоит старая канатка, покрашенная в серый цвет и огромная статуя снеговика с дохлой морковкой вместо носа, которую местные возводят каждый год и красят в красный, чтоб приманить побольше туристов за фотками.       Здесь, внизу, снег уже не белоснежный, как рисуют в брошюрах и буклетах, а серо-жёлтый от выхлопов снегоходов; мочи малламутов и хасок, нетерпеливо ожидающих, когда нужно будет снова рвать сани с бестолковыми людьми по очередному кругу; и тысяч подошв, которые каждый день топчут одни и те же тропы от парковки до подъёмника и по окрестностям.       А вон там… да, да, там, за теми соснами — наш главный домик.       Это шале стоит чуть в стороне от основной тусы, на склоне, где уже кончается асфальт и начинается утоптанная снегоходами грунтовка. Двухэтажное, деревянное, потемневшее от времени и снега здание, с огромными окнами от пола до потолка.       Слева от входа расположен дровник, набитый берёзовыми и кедровыми поленьями. Справа — маленький онсен под открытым небом: с каменной ванной, в которой вода парит даже в минус двадцать, а вокруг него — высокая бамбуковая изгородь, чтобы скрываться от посторонних глаз.       Внутри, на первом этаже находится общая кухонно-гостиная зона: угловой гарнитур с мойкой прямо перед окном; длинный стол из цельного кедра, обычно заваленный кружками, термосами, термокружками и пустыми банками Asahi; две длинные скамейки с накинутыми на них шкурами; диван, на котором можно уместить человек шесть; широкий, квадратный журнальный столик; камин, который топят так, что в радиусе трёх метров можно жарить мясо на лице; большой холодильник; плазма на стене и парящая тумба под ней.       Тут же коридор, в конце которого находятся ванная и комната для хранения снаряги, в которой чего только нет: стойки с досками; ботинки, сохнущие на батареях; стеллажи с горами инструментов, креплений, карабинов и прочих расходников; полки под шлемы и маски. И тут вечно пахнет нагретой мембраной и воском.       Прямо напротив — старая, крутая, деревянная лестница, ведущая на второй этаж и скрипящая в некоторых местах как старая, злобная бабка. Наверху — два крыла, разделённые глухой стеной и разными входами с общей антресоли. Отсюда, можно наблюдать, что происходит внизу.       Левое крыло занимает владелец и главный инструктор курорта — Какаши Хатаке, бывшая легенда и вечная тень горы.       Его тут знали все. Достаточно увидеть высокую, поджарую, тёмную фигуру с термосом в руках. Всегда одет примерно одинаково: в чёрный анорак Dune, чёрные гор-текс брюки, чёрные ботинки, чёрный бафф, натянутый на самый нос и чёрную шапку, из под которой торчат серебристо-седые волосы.       Видно только глаза, один из которых пересекал старый шрам от брови и вниз, до середины щеки. Взглядом с ним лучше не пересекаться, потому что он всегда смотрит не на тебя, а на твою ошибку через три поворота. На лице написано абсолютное «я слишком стар для всей этой хуйни», хотя ему всего около тридцати. Но это не точно. Точно — никто не знает. При этом, он слыл самым бесстрашным, невозмутимо-спокойным, непробиваемым, властно ленивым, ехидным и самым, блять, уставшим от этого цирка, который называется жизнь, человеком.       Вообще-то, он должен был ходить в специальной форме и жилете с надписью «ГЛАВНЫЙ ИНСТРУКТОР», но он же главный, поэтому форма валялась там же, куда её и принесли — в кабинете административного здания Фудзитена.       В его распоряжении было две спальни, в одной из которых стояло огромное, круглое кресло, где он полулежал по ночам, в обнимку со стопкой потрёпанных Icha Icha, которые перечитывал уже в сотый раз, потому что всё остальное настопиздело. А иногда с ноутбуком. Или просто смотрел в окно на резко очерченную линию склона.       Большая ванная с серой плиткой и душевой кабиной размером с гардеробную занимала ещё часть пространства. В этом крыле стоял тяжёлый запах кофе и сигарет, которые он курил на балконе. Да, в целом, не только там, а где вздумается.       Правое крыло снимал самый несносный, неугомонный, неуправляемый, экспрессивный, обезбашенный, взрывной и просто пиздец какой громкий инструктор на этом курорте — Наруто Узумаки.       Узнать его можно было сразу, потому что такое не спутаешь ни с чем, особенно на фоне чёрного пятна Какаши. Он ходил в ярко-оранжевой сноубордической куртке (конечно же оранжевый, чёрт возьми, другого варианта у этого человека в жизни просто не существовало), штанах глубокого синего цвета с усиленными защитными вставками на коленях и ботинках с оранжевыми шнурками. Блондинистые волосы выбивались из-под шапки, а в голубых глазах плясали черти.       И здесь у него тоже было две спальни, но если в левом крыле было про порядок, то тут — про хаос. Одна комната скорее напоминала склад и была завалена всем подряд: начиная одеждой и заканчивая кипами старых выпусков Transworld Snowboarding.       Во второй спал он сам, если вообще добирался до кровати. Но чаще, заваливался прямо на диване в гостинной. Его ванная выглядела как у душевнобольного. Вроде такая же серая плитка, как у Какаши, но повсюду какие-то абсурдные оттенки жёлтого и оранжевого. Здесь же, на полке, «жила» пара дурацких резиновых уточек, как он утверждал — мужского пола, а зубная паста всегда лежала на раковине с открытой крышкой, строго в одном положении.       Наруто снимал эту половину не по любви, а потому что в горах хорошее жильё — это, блять, та ещё бойня. И потому что где-то глубоко в душе оба знали: им друг без друга скучно, даже если признавать это — зашквар.       Раньше он жил в Токио, где пытался пробиться в профессиональный спорт, но не сложилось. Он проводил там почти всё время, приезжая сюда только на сезон. Потом, после того, как произошло это самое «не сложилось», он одним днём принял решение сдавать свою квартиру. Связался с риелтором, собрал свои манатки, передал ключи и был таков. Теперь, часть вырученных денег шла на аренду крыла у Какаши и он не уезжал отсюда вообще. Жил так уже давно и менять что либо не хотел и не собирался, чувствуя, что наконец-то на своём месте.       Этим утром, этот самый Наруто стоял на крыльце в одном термобелье и носках, держа в зубах сигарету, которую так и не прикурил, потому что залип на утренний ратрак, который полз вверх по склону, оставляя за собой вельвет. Курить в его крыле было строго настрого запрещено и на все вопросы к Какаши, в чём причина дискриминации, ответ был один: «нехуя».       На лице у него уже была «заготовка» из смеси злости и кайфа. Потому что сегодня опять приезжала очередная группа выёбистых юнцов из Токио, которые будут орать «сугооой!» каждые три секунды и падать на ровном месте. А он будет орать в ответ и материться, потому что по-другому эти долбоёбы не понимают. Обычно, когда его информировали о подобной группе, в его голове уже складывалась картина: молодые хуесосы в брендовых куртках за триста штук, которые боятся даже на полметра отъехать от синей трассы.       Тут же пришла мысль:       «А не вывести ли мне их на красную? Посмотрим, кто первым обосрётся».       Он простоял ещё несколько минут, выкурил только половину, и, не затушив до конца, ломанулся к двери. В нос тут же ударил запах кофе. Не дешёвого пойла из банки, а нормального, свежесмолотого, который Какаши варил только в одном случае — когда ему было не лень вставать раньше. Значит, уже спустился.       Наруто прыгал то на одной ноге, то на другой, спрятав ладони подмышками:       — Холод сегодня — пиздец… — прохрипел он, стягивая носки и сразу запрыгивая в другие.       Какаши как-то сказал, что монгольские — самый топ, ну Наруто и заказал сразу семь пар, раскидав по всему дому.       — Ты опять всю ночь не спал или просто решил меня добить своим ароматом с утра пораньше?       Какаши стоял у плиты, разливая кофе в две термокружки:       — Если б я хотел тебя добить, ты бы уже плавал в онсене лицом вниз. Кофе на столе. Не благодари.       Наруто фыркнул, подошёл к столу и уселся на лавку, сдвигая локтём кучу барахла на самый край. Схватил свою огромную, с дурацкой надписью «World’s Okayest Instructor» кружку и сделал глоток. Тут же скривился. Горячий — прекрасно, но чёрный, блять…       — Ты — исчадие ада, Какаши. Это можно пить, — он потряс кружкой перед его лицом, — только чтобы сразу после — удавиться.       Какаши сел напротив него, приподняв бровь.       — Странная благодарность. Обычно ты пьёшь из пакета и НЕ ПИЗДИШЬ ПОЧЁМ ЗРЯ!       — Ну так был бы хотя бы вкус, — буркнул Наруто и отпил ещё. — А это… Я вчера до восьми ебашил с группой, у меня печень не помнит, зачем живёт… В вечном кофейно-сигаретном передозе, а ты с утра наливаешь вот это… варево. Я, между прочим, нежный растущий организм…             — Ты — паразитирующий организм, Наруто. Ты вырос. Считается, что в двадцать люди уже взрослые. Но не в твоём случае.       Они ехидно щурились друг на друга следующие двадцать секунд, пока взрывной смех блондина не заполонил помещение.       — Ну, с добрым утром, что ли, сенсей, — Наруто чокнулся с ним кружкой.       Какаши смотрел на надпись на ней:       — Признаться, я до сих пор не понимаю, откуда ты её выкопал. Ты ж самый неадекватный из всех. Я вообще поражаюсь, когда кто-то просит именно тебя.       — Выкопал, — фыркнул Наруто. Гааре проспорил. Теперь вот позорюсь.       — Ничто не может быть позором позора, — кивнул Какаши и потянулся за своими сигаретами.       — Не смей курить в общем помещении!       — Наруто, — поднял бровь тот, — это — моё шале, если ты забыл.       — Да? А я тут вообще-то снимаю, не за просто так. Так что либо я тоже тут курю, либо не курит никто.       Какаши встал, прошёл к вытяжке и закурил прямо в неё:       — Вот и договорились, — буркнул он. — Ты не куришь — и никто не курит. Почти справедливо.       — Ненавижу тебя, — без особой злобы сказал Наруто, допив кофе и натягивая худи поверх термухи.       — На здоровье. Это входит в стоимость аренды.       — И почему я всё ещё живу здесь?       — Потому что, — Какаши выпустил дым, — тебе больше никто, ничего не сдаст. Я — твоя последняя надежда.       — Ты — самый ужасный человек на планете.       — Ты чертовски прав Наруто. Поэтому, чтобы закрепить это звание, я решил, что сегодня ты снова до восьми.       — Бляяяяять, — закатил глаза блондин, — да ты издеваешься? Кто? Кто на этот раз?       Какаши прошёл к столу, вытащил из сумки папку с заявками и самодовольно ухмыльнулся.       — Девчонки с Хоккайдо.       Наруто застыл от ужаса.       — ЧТО? ОПЯТЬ?       — Ты — мой раб, Узумаки, — ответил тот, захлопывая папку. — Я составляю графики как мне вздумается. И советую помнить об этом в следующий раз, когда захочешь сделать мне замечание о куреве в моём, блять, доме.       Наруто заметался в тесном пространстве собственного гнева, но если сказать проще — затопал обеими ногами, вскинув кулаки к плечам от переполнявшей ярости.       — Ты старый, злобный, холодный…коз… — Наруто вовремя спохватился, — …сенсей.  Поэтому тебя никто не любит.       — Наруто, — усмехнулся Какаши, — это было бы резонно, если бы меня это волновало. Но мне — насрать. Поэтому, собирайся и пиздуй работать.       Он посмотрел на часы на руке:       — Кстати, ты опоздал на пол часа. Пахнет штрафом… — и демонстративно втянул воздух носом.       Наруто зарычал и пошёл натягивать ботинки. Он знал, что грешит опозданиями, но Какаши штраф так ни разу и не влепил.       Затем, с глухим звуком захлопнул за собой дверью. Какаши докурил и пошёл одеваться, громко сказав:       — Самый нормальный инструктор в мире, блять.

***

      Наруто спрыгнул с крыльца через ступеньки и пошёл к снегоходу, стоявшему на стоянке чуть ниже дома. Под ботинками жёстко хрустел снег. Пальцы ломило от мороза даже сквозь перчатки.       «Ну хотя бы ветра нет…»       Доску он отнёс сюда ещё рано утром, сразу после пробуждения. Потому что вчерашний снег сам себя не почистит и Какаши опять начнёт бухтеть, что он бесполезен. На самом деле, Наруто устраивало то, что он брал на себя часть обязанностей и работы, потому что во-первых он платил сильно меньше, чем стоило такое жильё. А во-вторых — ему было не в падлу. Он знал кем был Какаши до того инцидента, уважал его и, несмотря на их «зубастые» перепалки, знал что Какаши тоже уважает его.       Проверив крепления и фиксацию доски сбоку снегохода, он забрался на него и хотел было натянуть шлем и маску, как вдруг спохватился, что ни того, ни другого нет.       — Да бляяя… — выдохнул он сквозь зубы, закатывая глаза.       Хлопнул себя по лицу ледяной перчаткой, слез и пошёл назад в дом — в комнату хранения.       Какаши на первом этаже уже не было.       Он зыркнул по сторонам и, не разуваясь, стал пробираться в конец коридора.       И уже открыл дверь туда, как сверху — из приоткрытой двери левого крыла — послышался приглушённый, взволнованный голос. Он не подслушивал специально, но чёрт возьми, было так интересно, с кем это Какаши так любезничал, потому что это кардинально отличалось от их беседы десятью минутами ранее:       — Ты реально хочешь приехать на весь сезон?       Пауза. Видимо отвечали.       — …не один? Что значит — «не один»?       Наруто застыл на месте, чтобы не шуршать одеждой.       — Нет, не видел. Вчера вечером не было света, из-за обрыва на линии.       Снова пауза.       — …нет, новости тоже не читал. Интернета ещё нет.       Долгая пауза.       — Ну… приезжайте. Места хватит.       Потом повисла тишина. Наруто схватил маску и шлем. В это время послышались шаги Какаши, удаляющиеся куда-то в другую часть дома. Видимо, тот подошёл к окну и увидел всё ещё стоявший снегоход Наруто, рядом с его собственным.       Блондин в это время тихонько пошёл назад. Уже почти у порога, он накинул шлем на голову, застёгивая защёлку, как сверху раздался голос:       — Ты чё, всё ещё здесь?       — Нет, я испарился! — крикнул тот в ответ и громко хлопнув дверью.       Снег снова захрустел под ногами. Но блондина интересовал только звонок.       «В таком тоне он разговаривает только с одним человеком. Н-дааа… на весь сезон??? И что, блять, значит не один?»       Он уже был верхом на снегоходе и пристёгивал чеку к куртке. Подсос вытянул сразу, на холодную. Взялся за шмыргалку, выкрутил до упора и резко рванул. С первого раза движок только чихнул, но схватился со второго. Сразу послышался характерный рын-дын-дын, и из-под ноги вылетело облако сизого дыма. Вонища стояла адская. Но, жжёное масло вперемешку с бензином — классика старенького двухтактника.       Он чуть притопил курок, чтобы мотор не заглох и оставил его тарахтеть — надо было подождать ещё чутка, пока температура поднимется, иначе в пухляк соваться нельзя. Могло прихватить поршни и тогда Какаши его точно отпиздит.

***

      Квартира находилась на двадцать третьем этаже, в одной из башен, в Минато. С той стороны, где окна выходили на залив и даже немного цепляли Токийскую башню. Вид, конечно, охуенный: неон, дымка, фары, вечно двигающийся город, но внутри — тишина, нарушаемая только играющим на фоне треком Guano Apes — Lords of the Boards.       Место было здоровенным по местным меркам: с открытой планировкой, высокими потолками и стеклянной стеной во всю длину. Всё в чёрно-серой гамме. Местами затёртый, тёмный пол. Кожаный, тёмно-серый диван — с вмятиной, где хозяин квартиры имел обыкновение валяться, курить, пить сакэ и горланить песни — стоял по середине. Рядом, на столике стояла недопитая банка энергетика. Пульт и телефон неряшливо валялись сбоку.       Вообще-то эта респектабельная квартира больше походила на полу-мастерскую — полу-свалку с тонной макетов, чертежей, полуживых прототипов готовых досок, креплений, инструментов, и трафаретов. У стены торчала подставка с одной из заготовок, обмотанной малярной лентой и маркерными пометками. Рядом — верстак с паяльником и коробки с деталями.       Чистая кухня с островком находилась в другом конце. Но чистой она была не потому что убирались, а просто потому что никто тут толком ничего не готовил. Дорогая кофе-машина, которая варила лучше, чем любой бариста, стояла в углу. В баре стояло несколько бутылок виски, рома и, конечно же, абсента. И почти голые стены с парой плакатов из тех времен, когда он ещё сам гонял. Один даже с автографом.       Спальня располагалась за перегородкой и была наполовину открыта. Кровать стояла прямо по середине. Про то, что её надо застилать — в этом доме не слышали. Шкафа тут не было, зато был комод и несколько спортивных сумок со шмотками. Всё валялось как-то наспех и создавалось впечатление, что человек то ли вечно куда-то собрался, то ли только что приехал.       В общем, жильё как жильё. По крайней мере характерное именно для того, кто тут жил.       А вот и он сам, кстати. Обито Учиха. Человек, который не просто пережил катастрофу, а вышел из неё угарая, и дышал этим угаром по сей день, абсолютно не стесняясь своего лица в жёстких, бугристых шрамах и выцветшей кожей под ними.       Вторая половина была всё ещё пиздец какой красивой. Сильная челюсть, выразительные глаза, вечная ухмылка... как будто он знал что-то, чего не знаешь ты. Но тебе, совершенно точно, об этом знать не следовало.       В карих глазах читалось полное отсутствие тормозов. Взгляд вроде бы и добрый, но очень тяжёлый. Под капюшоном толстовки, надвинутым на затылок, прятались тёмные, вечно растрёпанные волосы.       На плече и предплечье у него был детализированный рукав: острые, как резаки пики гор; трассы, ведущих в пропасть; доска, со шрифтом на деке «SHIT BREAKS / YOU DON’T, а по краям — мелкие детали креплений, треснутый шлем, перевёрнутый номер участника соревнований, которые разделили его жизнь на «до» и «после». На сгибе локтя открытый, фиолетовый глаз, с кругами в радужке и по всей склере. Зрачок смотрел прямо на собеседника, но на сам глаз смотреть было почти невозможно. Неприятно.       Когда его спрашивали, почему глаз один — Обито обычно ржал, отмахивался и говорил что-то вроде: «Это чтобы лучше видеть тебя» или «Потому что второго у меня всё равно нет», — хотя оба глаза были на месте. И в такие моменты вообще хуй поймёшь — он шутит или что. Потому что с Обито всё всегда было на грани: между смешно и страшно, между прикольно и катастрофа.       Он стоял посреди комнаты в спортивных штанах, в худи, с миской в руках, помешивал лапшу и смотрел на своего племянника, который снова не придумал ничего лучше, чем прийти к нему, вместо того, чтобы пойти домой. Вообще-то, биологически, он не являлся его племянником, скорее, они состояли в дальнем родстве. Но Обито заботился о парне больше, чем кто-либо другой. Поэтому, как-то так.       Черноволосый парень сидел на полу, оперевшись спиной о диван и ковырялся в телефоне. Рядом с ним стояла открытая банка пива и тарелка с недоеденными гёдза.       Внимание Обито отвлёк зазвонивший на столике телефон. Номер был не записан, или не знаком. Он поморщился, блякнул, отставил миску и принял звонок.       — Кто бы ты ни был говори быстрее, — вместо приветствия бросил он.       Пауза. Было слышно только то, что голос на том конце трубки был очень возбуждён.       — Чего?       Он сразу выпрямился.       — ЧЕГО, БЛЯТЬ??       Племянник оторвался от телефона и настороженно посмотрел в его сторону.       — Ты чё несёшь?! Какая, нахуй, статья?! Какой розыск?!       Снова пауза. Обито слушал, хватаясь второй рукой за волосы.       — Подожди, подожди, ты чё сейчас вообще мне говоришь, твою мать?! Ты уверен?!       Он уже начал орать. Потом бросился к тумбе, схватил пульт и включил телек.       — Какой канал? Где, блять, новости? Третий? Какой? Не слышу ни хуя...       Молодой человек оторвался от дивана и направился прямо к нему:       — Что случилось?       — Тихо! — рыкнул тот.       Он нашёл нужный канал и в квартире воцарилась полная тишина, нарушаемая только голосом диктора:       — …в связи с расследованием о хищении бюджетных средств, отмывании денег и подделке документов, Итачи Учиха — известный бывший райдер, многократный участник и победитель международных соревнований и основатель Фонда Поддержки Молодых Сноубордистов — объявлен в международный розыск. По нашим данным, фигурант может скрываться за границей. Следствие полагает, что сумма ущерба превышает…       Оба замерли. Обито тупо смотрит в экран. Телефон всё ещё был у его уха, и кто-то на той стороне говорил, но он уже не слушал. Диктор продолжал что-то вещать, под меняющиеся на экране архивные кадры: Итачи на подиуме, Итачи с микрофоном, Итачи жмёт руки спонсорам. Логотип его фонда висел в углу экрана.       Парень медленно повернул голову на Обито:       — Это... это что, блять?       Обито медленно выдохнул и сразу же скинул звонок. Постоял ещё минуту и потом хриплым голосом выдал:       — Это… называется «пиздец», Саске.