Профессор Учиха и его худшая студентка

Кабинет 512. 18:51. Свет настольной лампы, словно театральный прожектор, выхватывает из мрака лишь её лицо, юное и испуганное, и его бёдра, напряженные, словно сталь. Всё остальное погребено в густой тени, где исчезают очертания мебели и стен. За окном — бездонная ночь, и лишь сквозь прикрытые жалюзи просачиваются ленивые ломти оранжевого света, отблески фонарей, дрожащие на влажной от осени листве кампуса. Воздух сгустился, настоялся на запахе остывающего кофе, терпком аромате трубочного табака, дорогой коже ремня и его одеколоне — холодном, древесном, с едва уловимой горчинкой можжевельника, обещающем вечную зиму. Сакура стоит на коленях. Тёмно-бордовый ковёр, ворс которого кажется бездонным, колюче впивается в кожу, обтянутую лишь призрачной тканью колготок, впрочем, уже преданных забвению: она оставила их смятыми комом в туалете, у порога новой реальности. Юбка бесстыдно задрана до талии, обнаженные бедра обжигает ледяное дыхание кабинетного кондиционера. Он — башня, возвышающаяся над ней. Ремень расстегнут, и пряжка, холодная, как лезвие, чуть касается подбородка, когда он наклоняется ближе, нависая над ней тенью. Молния предательски расстегнута наполовину, сквозь натянутую ткань боксеров проступает недвусмысленная твердость. Комната наполнена запахом мужчины, который весь день держал себя в узде, и теперь, кажется, готов сорваться с цепи. — Открой рот, Сакура. Её имя, сорвавшееся с его губ впервые за этот бесконечный вечер, обжигает, заставляет внутренности болезненно сжаться в тугой узел. Она открывает. Медленно. Губы дрожат, словно от озноба, хотя в затхлом воздухе кабинета душно, словно в парнике. Он не двигается. Лишь смотрит, как она сама, нерешительно, подается навстречу, как кончик языка осторожно касается головки, словно пробует запретный плод, опасаясь обжечься. Солоновато. Обжигающе горячо. Пульсирует, словно живое. Пальцы в её волосах впиваются крепче, не причиняя боли, но властно направляя, задавая тон. Он не толкает, лишь удерживает, обозначая границы, давая понять: обратной дороги нет. Она берет глубже. Первый раз — неуклюже, зубы предательски цепляют, и он беззвучно шипит, впрочем, не отстраняясь. — Язык ниже. Расслабь горло. Она повинуется, стараясь уловить каждый оттенок его желания. Второй раз — уже лучше. Губы обхватывают плотно, жадно, язык работает умело, снизу вверх, и он, наконец, выдыхает сквозь стиснутые зубы, первый звук, прорвавшийся сквозь плотину сдержанности, признание в том, что ему тоже нелегко держать контроль. — Глаза на меня. Она поднимает взгляд. Слёзы уже блестят на ресницах, тушь предательски потекла, расчерчивая щеки темными дорожками, но она не моргает, не отводит взгляда. Он смотрит прямо, взгляд — черная бездна, бездонная, всепоглощающая, и в этот момент она с ужасом осознает: он запоминает каждую секунду, каждое движение, каждый вздох. Он начинает учить её темпу, дирижируя её телом, как искуссный маэстро. — Медленнее… вот так. — Глубже… еще. — Дыши носом, когда я внутри. Учись, Сакура. Каждое слово — как удар электрического тока, прожигающий насквозь, от кончиков пальцев до самой матки. Когда она выполняет всё идеально, без намека на отвращение, ровно, глубоко, он впервые, словно опомнившись, проводит большим пальцем по её щеке. Кожа к коже. Единственное нежное прикосновение за весь этот жестокий вечер, мимолетный луч света в кромешной тьме. — Хорошая девочка. От этих двух слов, произнесенных с ледяным спокойствием, её чуть не выбрасывает в оргазм прямо здесь, на ковре кабинета, без единого прикосновения, лишь от осознания его мимолетной похвалы. Он ускоряется внезапно, без предупреждения, сбивая с ритма. Пальцы в волосах сжимаются до боли, вплетаясь в пряди, словно корни дерева, удерживающие её на месте. Три толчка, четыре, и он извергается ей глубоко в горло, не давая отстраниться, наказывая за удовольствие. Он держит её за затылок, неотступно, пока она не выпьет до дна его семя, пока не захлебнётся в унижении, в невозможности дышать. Слёзы градом катятся по щекам, оставляя мокрые дорожки позора. Затем, отстранившись, он оставляет её в мучительном безмолвии. Большой палец, словно милующий, вытирает уголок её губ, собирает драгоценные остатки. Медленно, с дьявольской неспешностью, касается её языка. Она глотает, повинуясь инстинкту. — Зачёт сдан, — произносит он ровно, словно выставляя оценку за курсовую. — Предварительно… B-. Поднимает её с колен, легко, как пушинку, одной рукой под локоть. Холодными пальцами застёгивает молнию её юбки, заправляет выбившуюся рубашку. Движения выверены, лишены малейшей суетливости. Возвращается в кресло. Открывает нижний ящик стола, извлекает тяжёлый хрустальный стакан, достойный королей, и закупоренную бутылку Yamazaki 18 без единой этикетки. Наливает себе щедрые два пальца. Аромат дорогого виски, пьянящий и густой, мгновенно заполняет кабинет. Ей протягивает пачку влажных салфеток и одноразовый стаканчик с безжизненной водой из кулера. Сакура сидит, раздавленная, напротив. Ноги ватные, не держат, колени пылают от соприкосновения с ковром. Внутри всё пульсирует, взрывается. Губы горят неутолимым пламенем, горло саднит от жгучей боли, вкус его греха навечно прописался на языке. Он открывает ноутбук. Щелчок клавиш эхом разносится в звенящей тишине. Она не видит экран, но нутром чувствует, как её имя распято на бездушном мониторе. — Вторник и четверг, двадцать два десять, аудитория четыреста семь, — монотонно произносит он, не отрывая взгляда. — Сразу после последней пары. Опоздания исключены. — А если я не приду? — Голос сорван, хриплый, словно после выкуренной пачки сигарет. Он поднимает глаза. В уголке губ мелькает призрак улыбки. — Тогда в пятницу получите официальный «неуд». И деканат узнает о ваших «успехах» в посещаемости. Выбор за вами. Он делает глоток виски и начинает перечислять правила их порочной игры, медленно, чётко, словно зачитывает смертный приговор: — Первое. Никаких следов на открытых участках тела. Синяки допустимы только там, где их никто не увидит. — Второе. В коридорах и на территории кампуса — либо «профессор Учиха», либо полное, абсолютное молчание. — Третье. Слово «стоп» — и всё закончится немедленно. Без каких-либо последствий для вашей успеваемости. Без оправданий. — Четвёртое. Приходите и уходите в одиночестве. Никаких подруг у двери. — Пятое… Он делает драматичную паузу, ставит стакан на стол и прожигает её взглядом. — Никакого нижнего белья под юбкой во время занятий. Никогда. Я буду лично проверять. Сакура вспыхивает, краснеет до кончиков ушей. Кажется, её кожа вот-вот задымится. Он замечает. И улыбается, мимолётно, холодно, расчётливо, но искренне. 19:58. Он поднимается, стремительно подходит к двери, распахивает её одним властным движением. В коридоре уже слышны шаги дежурной уборщицы и лязг её ведра. — Ступайте, Харуно-сан. У вас ровно две минуты до окончания рабочего дня. Она выскальзывает, прячет лицо в спутанных волосах. В женском туалете на первом этаже запирается в тесной кабинке, смотрит на своё отражение в экране телефона: губы распухшие, налитые кровью, глаза мутные, взгляд остекленевший, на шее предательский красный след от его пальцев — ещё не синяк, но уже клеймо. Пишет Ино дрожащим пальцем: я жива, но мне пиздец и удали меня из всех чатов на пару дней Дома. 23:47. Душ льёт нескончаемым потоком уже почти час. Обжигающая вода сменяется ледяной, затем снова обжигающей. Она с остервенением трёт кожу мочалкой до кровавых полос, чистит зубы до боли трижды, но вкус его всё равно остаётся. Въелся, как яд. Падает в постель обнажённой — простыня холодит, а её тело горит в лихорадке. Пальцы сами собой скользят вниз, но она не прикасается — лишь сжимает бёдра и достигает головокружительного оргазма от одного только воспоминания о его шепоте: «Хорошая девочка». Тело выгибается в судорожной дуге, и она беззвучно кусает подушку, чтобы не закричать во весь голос. В 02:14 телефон оживает от вибрации. Неизвестный номер: «Спокойной ночи, Харуно-сан. Не забывайте о правиле №5. Проверю во вторник лично. — У.С.» Она смотрит в тёмный потолок и с ужасом осознаёт: она больше не принадлежит себе. Кабинет 512. 03:12. Саске всё ещё здесь, в плену ночи и собственных демонов. Свет погашен, лишь экран ноутбука отбрасывает призрачный свет. На столе — её старая работа, униженная жирной красной D-. Он берёт красную ручку в руку, медленно, словно совершая ритуал, перечёркивает D- и выводит аккуратную A. Замирает на мгновение, всматриваясь. Стирает ластиком. Ставит A+. Снова смотрит, словно пытаясь разгадать её тайну. Стирает опять. Оставляет лист идеально чистым. Улыбается в темноту — едва уловимо, почти незаметно, но совершенно искренне. — Скоро, Сакура. Совсем скоро ты сама будешь просить. Закрывает ноутбук. Тишина.