Профессор Учиха и его худшая студентка

Вторник. 22:07. Семь дней протекли, словно вечность, вытягиваясь в мучительную бесконечность. Понедельник. Утро. Она распахивает ящик с бельём, и пальцы, словно околдованные, замирают, коснувшись призрачной нежности кружева. Комната пропитана запахом стирального порошка, смешанным с терпким ароматом её собственного, первобытного страха. Она захлопывает ящик, словно захлопывает дверь в пропасть. За окном стылый минус два. Ветер, словно бесстыдный любовник, проскальзывает под короткую юбку, обжигая её незащищённые бёдра ледяными поцелуями. Она бредёт по улице, судорожно прижимая сумку к груди, и каждый шаг отдаётся болезненным эхом: пустота внизу, липкая влажность, окоченение, стыд, словно клеймо. Вторник. Длинный коридор медицинского корпуса. Он возникает из ниоткуда, двигаясь навстречу. Шаги его размеренны и чётки, словно удары метронома, отбиваемые каблуками по гулкому линолеуму. Его запах — это древесная глубина можжевельника, приправленная горчинкой табака и морозной свежестью воздуха. Он проходит в полуметре от неё, не удостоив даже мимолётным взглядом. Лишь его аромат остаётся витать в разреженном воздухе, терзая её ещё долгих десять секунд, пока она стоит, вжавшись спиной в стену, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Среда. Аудитория 203. Лекция по фармакологии. Старая парта болезненно скрипит, протестуя, когда она опускается на холодное дерево. Дерево пронизывает холодом даже сквозь тонкую ткань юбки. Она пытается согреть окоченевшие ладони, зажав их между бёдер, и тут же воспоминание обжигает сознание — его пальцы, властно скользящие в её волосах. И вот уже внизу зреет предательская влага. Мгновенно становится настолько мокро, что она в ужасе боится пошевелиться, зная, что выдаст себя предательским пятном. Четверг. 23:46. Угрюмая тишина общажной комнаты. Ино давно спит, убаюканная тишиной ночи. Сакура лежит неподвижно на спине, простыня прилипла к коже, покрытой липкой испариной. Она в сотый раз открывает проклятое смс: «Проверю во вторник лично. — У.С.» Палец её дрожит, скользя по холодному экрану, затем медленно опускается вниз, очерчивая контуры живота. Она не решается прикоснуться к пульсирующему клитору — лишь судорожно сжимает бёдра и, уткнувшись лицом в подушку, кончает беззвучно, заглушая рвущиеся наружу всхлипы. Запах её тела смешивается с тошнотворным запахом стыда. Понедельник. 22:51. Она набирает сообщение: я не приду завтра. Бессмысленно смотрит на бездушные буквы. Стирает их одну за другой, словно стирает своё будущее. Выключает телефон и прячет его под подушку, словно надеется так спрятаться от судьбы. Вторник. 22:07. Аудитория 407. Дверь приоткрыта на ширину ладони. Из зловещей щели тянет могильным холодом и запахом затхлого мела. Сакура толкает дверь. Петли надрывно скрипят, словно издают предсмертный стон. Внутри кромешная тьма, и лишь тусклые оранжевые полосы от уличных фонарей пробиваются сквозь грязные окна, ложась на пыльные парты и пол подобием тюремных решёток. Воздух густой и вязкий, наполненный запахом пыли, мела, дешёвого сигаретного дыма и его, ни с чем не сравнимого, одеколона. Он неподвижно сидит в первом ряду, окутанный плотной завесой тени. Огонёк сигареты вспыхивает зловещим алым цветом, когда он делает глубокую затяжку. Пепел, длинный и зыбкий, едва не касается столешницы. Она делает робкий шаг вперёд. Пол обжигает холодом даже сквозь тонкие носки. Сердце безумно колотится в груди, кровь шумит в ушах, заглушая все остальные звуки. — Опоздала на семь минут, Харуно-сан. Его голос низкий и ровный, будто он не томился в ожидании, а знал наверняка. — Лифт… не работал. — Раздевайтесь. До белья. Медленно. Сакура дрожащими пальцами расстёгивает первую пуговицу блузки. Пуговицы кажутся непостижимо мелкими, пальцы отказываются слушаться. Ткань нежно шуршит, лаская плечи, и падает на пол с приглушённым хлопком. Юбка следует за ней, предательски шипя молнией. Ткань цепляется за бёдра, словно не хочет отпускать. Остаётся лишь тонкий комплект — чёрное кружево, почти прозрачное, которое было выбрано после трёх часов мучительных раздумий, проклиная себя за каждое нерешительное движение. Он тушит сигарету о щербатый край парты. Запах горелой бумаги и табака становится ещё более насыщенным и резким, заполняя собой всё пространство. Медленно поднимается. Подходит ближе. Каблуки властно стучат по линолеуму — раз, два, три, четыре. Останавливается в метре, прожигая взглядом. — Правило номер пять. В наступившей тишине слышно лишь, как монотонно капает вода где-то в глубине старых труб. Она, повинуясь, тянется к застёжке лифчика на спине. Металл обжигает кожу холодом. Кружево, словно неохотно, соскальзывает с плеч, и соски мгновенно твердеют от леденящего воздуха. Затем трусики — медленно, мучительно медленно, скользят по бёдрам, по коленям, по щиколоткам. Она выпрямляется, ощущая себя абсолютно беззащитной. Обнажённая. Кожа мгновенно покрывается гусиной кожей. Свет уличных фонарей ложится на её тело зловещими полосами, высвечивая грудь, живот, бёдра, оставляя глубокие тени между ног. — Руки вдоль тела. Спину прямо. Подбородок выше. Она беспрекословно выполняет указание. Он медленно обходит вокруг неё, оценивающе разглядывая её, как бесчувственный механизм. Не прикасается. Лишь опаляет затылок горячим дыханием, которое тут же сменяется холодом, когда он отходит в сторону. Запах табака, дорогого виски и его кожи — пьянящий и сводящий с ума. Затем, неожиданно, кладёт ей в руки её старую работу. Бумага шершавая и холодная, предательски шуршит в руках. — К доске. Читайте вслух. С начала. Она послушно идёт. Пол обжигает ледяным холодом босые ступни. Меловая пыль, витающая в воздухе, неприятно саднит горло. Начинает читать. «Психопат в современном обществе представляет собой…» Голос предательски дрожит с первого слова. Сбивается уже на пятом. — Стоп. С начала абзаца. Медленнее. Она судорожно глотает воздух и начинает снова. Он по-прежнему сидит, вальяжно вытянув ноги, положив руки на подлокотники, словно король на троне. Смотрит. Лишь смотрит, не произнося ни слова. Через пять минут на её щеках разгорается предательский румянец. Через десять — голос дрожит, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Через пятнадцать — горькие слёзы текут по щекам, оставляя горячие дорожки, падают на грудь. Она чувствует, как между ног всё горит, медленно стекая по внутренней стороне бедра. Она с ужасом видит, что он это видит — предательский свет фонарей выдаёт всё. — Громче. — Глаза на меня, когда говорите «психопат». — Ещё раз. С самого начала. Каждое слово — словно болезненный удар кнутом. Она продолжает читать, мучительно сбивается, начинает снова и снова. Горло саднит от напряжения, губы дрожат в беззвучном протесте, солёные слёзы обжигают язык. Когда, наконец, дочитывает до конца, её голос хрипит, словно наждачная бумага — он встаёт. Каблуки отбивают чёткий ритм. Останавливается в полуметре. Резким движением хватает её за подбородок. Его пальцы холодные и сухие, пахнут табаком. Заставляет поднять глаза, смотреть прямо на него. — Повторите ещё раз. Медленнее. И каждый раз, когда будете произносить моё имя в тексте — смотрите мне в глаза и говорите: «профессор Учиха, я ваша шлюха». Она пытается возразить, выдавить из себя хоть слово — он властно прижимает палец к её губам. Кожа к коже. Повисает напряжённая тишина. Сакура, сломленная, начинает снова. Первое «профессор Учиха, я ваша шлюха» — едва слышно, голос надламывается, словно тонкий хрусталь. Второе — звучит немного громче, увереннее. Третье — слёзы безудержно текут по щекам, но она не отводит взгляда. На пятом её колени начинают предательски подгибаться. На седьмом она уже не читает, а шепчет каждое слово, как безумную молитву, обращённую к дьяволу. Когда, наконец, заканчивает — стоит, дрожа всем телом. Грудь её тяжело вздымается, соски болезненно ноют от холода и напряжения, между ног всё пылает нестерпимым огнём. Он едва заметно кивает головой. — Хорошо. На сегодня достаточно. Она замирает в ожидании. Ждёт хоть малейшего прикосновения, искры сочувствия. Он, словно не замечая её, отходит к парте, берёт красную ручку. Ставит жирную красную «B» прямо поверх старой, унизительной D-. — Одевайтесь. До четверга. Она торопливо одевается. Пальцы отказываются слушаться неподатливых пуговиц. Он уже сидит к ней спиной, углубившись в экран ноутбука — будто её и вовсе не существует. У самого порога, собрав остатки сил, она тихо шепчет: — А когда… будет A? Он, не оборачиваясь, холодно отвечает: — Когда перестанете плакать и начнёте кончать от одного моего голоса. Дверь с тихим щелчком закрывается, отрезая её от него. Коридор. 22:59. Она бессильно прислоняется спиной к холодной стене. Камень обжигает спину стужей даже сквозь тонкую ткань блузки. Судорожно сжимает бёдра. Один раз. Кончает стоя, яростно кусая рукав, чтобы не закричать от боли и унижения. Тело сотрясает крупная дрожь, колени предательски подкашиваются, и она медленно сползает по стене на грязный пол. Аудитория 407. 23:27. Он один в пустой аудитории. Открывает её работу. С яростью перечёркивает ненавистную B. Затем, немного помедлив, ставит A-. Долго смотрит на неё, словно пытаясь разгадать какую-то тайну. Безжалостно стирает. Ставит просто A. Снова долго смотрит, на этот раз с каким-то новым, непонятным выражением. Стирает и её. Оставляет на помятой бумаге лишь чистое, нетронутое место. В уголках его губ появляется едва заметная, хищная улыбка, растворяясь в ночной темноте. — Скоро, Сакура. Скоро ты будешь умолять меня на коленях, просить остаться.