Профессор Учиха и его худшая студентка

Среда. 00:17. Морозные иглы вонзаются в обнажённые бёдра под тонкой тканью пальто. Ветер-изменник проникает внутрь, опаляя пылающую от нетерпения ложбинку между ног. Она уже томится в предвкушении — с самого выхода из душной комнаты общежития. Служебный вход. Ключ, словно осколок льда, обжигает кончики пальцев. Дверь, застонав, поддаётся, обнажая мрачную утробу библиотеки. Внутри — сгустившийся запах вековой пыли, затхлой плесени и чего-то дикого, животного. Тьма здесь настолько плотная, что в ней можно утонуть, потеряться навсегда. Пятый этаж. Каблуки отбивают нервный ритм по холодному мрамору — тук-тук-тук — эхо, словно предостережение, доносится сверху, будто кто-то невидимый спускается ей навстречу. Каждая ступень старой деревянной лестницы предательски скрипит, прогибаясь под тяжестью шагов. Облако пыли вздымается в воздух, оседая на губах солоноватым привкусом греха. Закрытый фонд. Дверь приоткрыта, манящая. Из узкой щели пробивается полоска зловещего зелёного света и пьянящий запах: старая, пропитанная временем кожа переплётов, затхлая, прогорклая типографская краска, его терпкий табак, его дикая, первобытная кожа, и, самое главное, её собственная, предательски текущая влага, — она чувствует её даже на расстоянии, как предчувствие бури. Он стоит спиной. Чёрная рубашка обтягивает широкие плечи, рукава небрежно закатаны, обнажая татуировку веера, поблёскивающую в неестественном зелёном свете. На столе — её работа, удостоенная «A+», и Клекли, 1955 год — потрескавшийся корешок, страницы пожелтели, словно кости, тронутые временем. — Закрой дверь. На ключ. Сию же секунду. Щелчок замка отзывается болезненным сокращением в клиторе. — Пальто долой. И всё остальное тоже. Пальто скользит на пол. Она стоит, абсолютно обнажённая, лишь чулки в дерзкую сетку и шпильки. Холод, словно ледяные осколки, вонзается в кожу — соски наливаются, болят, словно их искусали до крови. Между ног уже образовалась предательская лужица, стекающая по внутренним сторонам бёдер. Он поворачивается. Глаза — чёрные бездны, голодные, испепеляющие. — К столу. Лицом вниз. Ноги шире. Немедленно. Она опускается грудью на ледяную столешницу — дерево обжигает холодом, соски болезненно трутся о шершавую поверхность, вызывая мучительное смешение боли и наслаждения. Он подходит сзади. Не касается — только его горячее, тяжёлое дыхание опаляет поясницу. — Страница 187, абзац третий. Цитируй. Пока я не войду в тебя полностью — не смей кончать. Она начинает дрожащим, срывающимся голосом. На каждой ошибке он обрывает её ледяным тоном: — Стоп. С начала. Громче. Через долгих тридцать минут она цитирует безупречно, но уже рыдает — от пронизывающего холода, от унижения, от сводящего с ума ожидания, оттого, что он всё ещё не коснулся её. Он подходит вплотную. Тяжёлая ладонь ложится между лопаток — горячая, обжигающая, прижимает её к столу, лишая дыхания. Вторая рука — без предупреждения, сразу три пальца проникают внутрь, разрывая сухую плоть. Она издаёт приглушённый вскрик, но он грубо затыкает ей рот ладонью. — Молчать, шлюха. Здесь стены старые, но они всё слышат. Он терзает её пальцами грубо, яростно, выгибаясь, ища заветную точку — и находит. Она бьётся в конвульсиях на столе, пыль веков сыпется в волосы, забивается в рот, режет глаза. Он вынимает пальцы и засовывает их ей в рот — глубоко, до тошноты. — Попробуй себя. Вкусно, сука? Она сосёт жадно, захлёбываясь, слёзы текут ручьями. Он расстёгивает ремень — пряжка с металлическим звоном ударяется о пол. Молния шипит, расстёгиваясь. Он достаёт своё орудие — толстый, набрякший кровью, мокрый, вена на нём пульсирует в предвкушении. Приставляет к разверзнутой двери. — Считай страницы. На каждую страницу — толчок. Ошиблась — начнём сначала. Он открывает Клекли на странице 180 и начинает медленно перелистывать — по одной, мучительно медленно, каждые долгих двадцать секунд. Одновременно входит — на странице 181 — на едва ощутимый сантиметр. 182 — ещё немного. 183 — ещё. На странице 195 он проникает в неё целиком. Замирает. На долгих десять минут. Она дрожит всем телом, внутри всё пылает, но он не двигается. — Проси. Как последняя уличная шлюха. — Пожалуйста, сэр… трахните меня… сильно… прошу вас… Он обрушивается на неё — сразу жёстко, глубоко, безжалостно. Стеллажи вздрагивают, книги падают с полок — тяжёлые удары разрывают тишину. Пыль сыпется золотым дождём на её измученную спину, на упругие ягодицы, на растрёпанные волосы. Она хрипит, задыхаясь: — Кто-то услышит… Он грубо зажимает ей рот ладонью — так сильно, что сводит челюсти. Второй рукой хватает за волосы, выгибая спину до хруста в позвонках. — Тогда молчи. Или я заткну тебя своим членом по самые гланды. Он ускоряется — грубо, яростно, каждый толчок — до матки, до нестерпимой боли. Звук сплетающихся тел — мокрый, громкий, непристойный. Она кусает его ладонь до крови — вкус железа смешивается с пылью и её солёной слюной. Когда она зависает на грани, он вынимает свой пылающий член полностью. Ждёт. Холод обжигает леденящей пустотой внутри. — Назови пять признаков психопатии. Быстро. Она сипит сквозь его ладонь: — Отсутствие чувства вины… поверхностное обаяние… импульсивность… патологическая лживость… отсутствие эмпатии… Он входит снова — одним яростным ударом, вызывая крик, застрявший в горле. И даёт ей сорваться в пропасть — три раза подряд, без передышки, пока она не теряет сознание на мгновение. Он извергается следом — глубоко, до судорог, рыча ей прямо в волосы: — Теперь ты знаешь эту ебучую книгу лучше, чем свою собственную пизду. Он выходит из неё. Всё вытекает по её дрожащим ногам на пол — кап-кап-кап-кап-кап. Она лежит на столе, дрожит всем телом, внутри всё горит, пульсирует, ноет. Он берёт красную ручку и на её работе, рядом с заслуженной «A+», ставит жирный, вызывающий чёрный веер Учиха. — Одевайся. Три минуты до обхода охраны. Она натягивает пальто на обнажённое, измученное тело — кашемир противно липнет к мокрой коже. На пороге он бросает, как приговор: — В следующий раз — Хаэр, 1998. И принесёшь свою зубную щётку. Оставишь здесь. Навсегда. Дверь захлопывается, отрезая её от реальности. Архив. 04:30. Он один. Открывает Клекли на странице 187. На полях — её почерком, дрожащим, размазанным слезами и пылью: «Я ваша собственность, сэр». Он проводит пальцем по неровным буквам — чернила ещё сохнут. Закрывает книгу. Гасит настольную лампу. Тишина. Лишь пыль медленно оседает в темноте, храня её запах.