С любовью, R

Ну, здравствуй. Еще одна школа с очередной сводкой правил, принципов и заповедей. Третья за последний год. Хэффли никогда не стремился к переменам. Он ненавидел их больше всего. Перемены — это когда тебя заставляют собирать вещи в коробки, объяснять братве, почему ты внезапно переезжаешь, слушать мамин дрожащий голос и продавать фургон за копейки под ликующим взглядом братьев и отца. Всегда стресс, без исключения. Новые проблемы находили его сами, стоило увлечься чем-то... выходящим за рамки. В его случае — то, что не удалось скрыть от родителей, директора и полиции. Всего лишь одна "безобидная" вечеринка, всего лишь пара пьяных дебилов, решивших окунуть учительницу химии в бассейн, пока кто-то снимал все это на телефон. Теперь директор прошлой школы, наверное, вздрагивает при виде любого, кто хоть отдаленно напоминает панка, а соседи до сих пор обсуждают "тот самый дом, где подростки чуть не спалили все к черту". И вот, его уже выводят под руку школьные охранники вместе с директором, только это уже другая школа, другой директор и другая охрана. После того случая с травкой его еще долго преследовал родительский разочарованный вздох и сквозняк недоверия. Они говорили не теми словами, которые говорят настоящим преступникам. Скорее, как с ребенком, который "ошибся", но это не отменяло еженедельного прохождения тестов на наркотические вещества, проверок и вторжения в личное пространство. Его просто у него отобрали, самым наглым и изощренным способом — "ради его же блага". Они верят, что их сын просто-напросто оступился. Родрик совершил ошибку, долго сожалел и больше никогда не поступит так низко. Так они говорят себе, чтобы спать спокойно. Он слышал это не раз. "Ты же не такой, Родрик?" На этом месте он обычно улыбается, кивает, обещает, что все будет по-другому, и пальцами под столом стучит воображаемую дробь по воображаемому барабану. Ему хочется верить, что этого никогда не произойдет снова. Не потому, что ему было стыдно, — стыд уже давно превратился в шутку, в анекдот, который он рассказывает сам себе, — а потому что с каждой новой школой он все сильнее устает притворяться тем, кем все хотят его видеть. Всего минуту назад Родрик думал, что умеет хорошо маскироваться, но недоверчивый взгляд одного из охранников на крыльце школы, который смотрит на него дольше, чем нужно, заставляет его отвернуться и оглядеть себя с ног до головы. Хэффли хорошо знает этот взгляд. Так смотрит взрослый, который чувствует, что перед ним проблема. Такой же взгляд был у его отца, когда его вызвали в школу из-за найденного пакетика в его шкафчике. Такой же — у директора, когда смотрел запись той вечеринки с бассейном. Ступив за порог, Родрик бегло сканирует обстановку. Это привычка: сначала оценить помещение, затем людей, а уже потом думать, где здесь самое укромное место для прогуливания откровенно скучных уроков. Каждая каста разделена по группам, а те, кто еще не определил себя ни в одну из них, неловко стоят у стен и втыкают в пол, в экраны смартфонов, в небо — куда угодно, только не друг на друга. Накаченные спортсмены на расстоянии флиртуют с красотками в идеальных укладках, те в ответ шлют воздушные поцелуи и средние пальцы. Самоуверенные выскочки, трусливые ботаны, выпендрежники и прочие NPC. Никого, кто бы завладел его вниманием дольше, чем на полсекунды. Проходя мимо столпотворения у ворот, в нос вбивается запах дорогих дезодорантов, полироли для пола и еще что-то слишком сладкое, как ванильная ароматическая свеча для богатых. Слишком чисто, чтобы быть правдой. Родрик проходил через это уже два раза за период старшей школы. Он идет мимо, не глядя, не привлекая внимания (пока), но все считая: сколько секунд выученного наизусть трека пройдет, прежде чем он поднимется по лестнице; сколько камер охраняют вход; как много женских взглядов поймает на себе. Восемь, и ни одна не в моем вкусе. Не плохо, для разминки. В его голове начинает негромко отбивать ритм выдуманная установка. Он даже подсчитывает: если бы это была песня Lоded Diper, на восьмой секунде как раз вступает основной рифф. Тоска по своей банде, своей команде и музыке накатывает на него время от времени, но Хэффли знает — это ненадолго. После выпуска он вернет себе право распоряжаться своей жизнью и вернется к друзьям в родной город. Тогда все станет как прежде. А пока... Время развлечений. Заходя внутрь, он замечает непривычно стерильную чистоту. Чересчур неестественную, будто это не школа, а Белый дом. Как будто коридоры каждый день протирают до состояния больницы, только вместо запаха антисептика — табак с мятой. Он почти забыл, что находится не в своей старой, полу-разваленной, с драками на каждом углу, замаранной рвотой, грязью и кровью школе. Там никто не пытался скрыть, чем это место является на самом деле. Мама думает, что на этот раз выбрала "лучшее место". — Ты будешь в хорошей школе, — говорила она, складывая его футболки, словно черно-белые принты с зомби, логотипами, рокерскими девизами — нормальная одежда для "хорошей школы". — Новый старт, Родрик. Никто не будет вспоминать то, что случилось. Конечно. До тех пор, пока он сам не напомнит. Здесь, среди вылизанных коридоров и детей из богатых районов, ему придется провести оставшийся год. Он знает, что в таком месте обязательно найдется что-то, способное его развеселить. Люди в новых тачках и с золотой ложкой во рту редко бывают по-настоящему хорошими. Они просто лучше маскируются. Отсюда веет неестественным напряжением. Здесь пахнет страхом и… ванилью. Ваниль, как в тех освежителях, которыми мама пыталась перебить запах бензина и старого ковра в его фургоне. Только здесь ваниль дорогая, густая, приторная, как чужая жизнь, которую он никогда не сможет себе позволить. Впрочем, его это не расстраивает. Не в стиле Хэффли, как же. — Боже, сейчас будет настоящий фурор! Все видели? — Бедная Кейди. Она ее просто разорвет в клочья! Голоса накатывают гулом. Ученики перешептываются так громко, что заполняют собой все пространство, и даже дешевые наушники с басом на полную не спасают. Родрик почти не вслушивается, но кое-что заставляет его замереть на пол-секунды и навострить уши. Сначала он слышит смех — высокий, острый, от которого хочется поморщиться. Смех той, о ком пока не говорят вслух, потому что имя и так знают все, кроме него. Кажется, новая проблема находит его быстрее, чем он успевает осмыслить происходящее. От этого волосы встают дыбом, кожа покрывается мурашками. Родрик уже не помнит, когда что-то помимо крыс, родительского крика и скрежета в колонках становится причиной такой реакции. Когда предметом интереса становится кто-то... не его уровня. Не просто "кто-то симпатичный". Не просто лицо, которое можно забыть. — Я должен это заснять! Сегодня королева будет бить ей морду! — Тише ты, придурок. Ты что, не знаешь нашу Реджину? — Кейди переспала с Аароном, пока они еще встречались... — И, типа, он собирался бросить ее, представляешь? Прямо перед учебой! Слова цепляются друг за друга, как грязные сэмплы, объединенные в один трек сплетен. Родрик улавливает фрагменты: переспала, Аарон, еще встречались, собирался бросить Реджину. Он еще не видел их лиц, но ситуация складывается в картинку быстрее, чем он моргает. В центре коридора постепенно собирается толпа, образуя круг. Телефоны подняты, кто-то визжит, кто-то стонет от восторга, кто-то расталкивает плечами остальных, занимая место в первом ряду. С левой стороны он замечает двух девчонок, которые не просто смотрят, а дирижируют вниманием толпы. Одна со слегка взвинченным взглядом, который как будто говорит: "Я знаю все о всех", другая — с пустоватой улыбкой, словно до конца не понимает, что происходит, но рада быть к этому причастной. — Гретхен, это будет хуже, чем с той девчонкой из хора, да? — блондинка с мягкими чертами лица тянет подругу за руку, подпрыгивая от нервного возбуждения. — Карен, это уже хуже, — отвечает та, что постарше, темнее, с аккуратными локонами и идеально выверенной нервной улыбкой. — Реджина в ярости. Ты не хочешь видеть Реджину в ярости. Кто такой Родрик Хэффли, чтобы не встать в очередь ради обещанного шоу? Он подходит ближе, осторожно, с небольшой опаской, но с тем самым чувством, которое всегда возникало перед выходом на сцену: смесью адреналина и тупого восторга. И увиденное… действительно стоит давки и звона в ушах. — Я не поняла, Кейди, ты уже разучилась кричать? Я сказала тебе извиниться, — раздается из толпы. Ее голос низкий, тягучий, уверенный. Таким голосом обычно отчитывают, наказывают и уничтожают. И здесь, похоже, происходит то же самое. — Под Аароном ты была более разговорчивой? Он еще не видит ее лицо целиком, но голоса уже оказывается достаточно. Ему на секунду кажется, что к нему снизошел ангел. — Пусть шлюха знает свое место! — визжит кто-то сбоку и нечаянно толкает его в плечо. — Сделай из нее отбивную! Родрика шатает со стороны в сторону, как неваляшку. Он даже не успевает понять, кто это делает, людей так много и все их внимание приковано к происходящему на импровизированной сцене в коридоре. — Она спала с Аароном, ты чего ожидала? — Аарон… он правда говорил, что бросит Реджину? — Карен, я тебе сказала это три раза! Да, он сказал. Но не успел. Несмотря на толкучку, с высоты своего роста ему видно абсолютно все. Ученики окружили двоих — жертву и хищника. Одна валяется на полу, вытирая сопли коленями, вторая возвышается над бедняжкой, держит за волосы. Рыженькая, со взъерошенной прической, наверняка та самая Кейди, дрожит всем телом, глаза покрасневшие, ресницы слиплись от влаги. Она что-то пытается сказать, но голос ломается. На мгновение он перехватывает ее взгляд, и там виднеется не только страх. Там вина, попытка оправдаться из-за чего-то и перед кем-то, кто уже вынес свой приговор. Ты думала, что тот парень будет твоим выходом, да, крошка Кейди? — думает Родрик, не отводя взгляда. — Ты думала, что если он перестанет быть с ней, все как-то магическим образом станет честным. Но ты сильно поспешила с выводами. Люди ненавидят тех, кто торопит события. Особенно, если эти люди управляют толпой. Длинные пальцы с идеальным свежим маникюром вцепились крепко, но аккуратно, будто расчесывают куклу перед тем, как оторвать ей голову. Уголки ее губ дрожат, медленно расплываясь в улыбке. Родрик сглатывает. Ну, здравствуй. Он должен испытывать отвращение. Он знает, как это должно работать: увидел травлю — возмутился, почувствовал себя лучше, чем они все. Но его тело реагирует быстрее морали. Он должен вмешаться, как бы поступил каждый, но ни на секунду не может оторвать взгляда. Для себя он делает неожиданное открытие: Хэффли хотел бы оказаться на месте жертвы, чтобы она посмотрела на него также. — Улыбочку, Африка! — кричит одна из массовки и протягивает главной пакет с молоком. Родрик видит, как Гретхен дергается, и явно хотела бы добавить: "Может, хватит?", но тут же выпрямляется и все-таки подталкивает пакет ближе. — Ты готова к своей новой фотосессии? Карен хихикает рядом, снимая на телефон, и он замечает, что ее рука дрожит — не от жалости или страха, а от восторга. Конечно, если ты под крылом палача, тогда страшно не будет. Реджина наклоняется так, что ее топ задирается на пару сантиметров выше, чем нужно. Он успевает заметить блеск украшения на талии, блик на браслетах на запястье. Почему-то именно этот момент отчетливо врезается в память, как стоп-кадр. Рука интуитивно тянется к проколотой мочке уха. Он замечает даже то, что не должен замечать: как напряглись мышцы на ее руке, как легкая складка появляется между бровей, когда она склоняется над Кейди, а волосы россыпью приближаются к лицу, закрывая обзор. Родрик быстро делает вывод, что все это не походит на простое развлечение для богатенькой молодежи. Для них это ритуал. Только не это, твою мать, — и одновременно с раздражением… Еще. Пожалуйста, еще, — его накрывает волна странного, темного возбуждения, больше похожего на азарт. Хищница заставляет повернуть голову добычи и посмотреть на нее. В глазах Кейди читается чистый страх и раскаяние. Она шепчет что-то, но губы дрожат, а дыхание сбивается. Он почти читает по ним: "я не хотела", "это ошибка", "поверь мне". Ее плечи вздрагивают, она пытается ухватиться за руку Реджины, не чтобы вырваться, а чтобы удержаться еще секунду. Как будто еще одна секунда может что-то изменить, но из-за голосов и шума толпы так ничего толком и не разобрать. Гул становится все громче, тяжелее, пока не происходит неизбежное. Взрыв. — Прямо на лицо, о нет! — Какая же она жалкая... — Теперь парни точно будут обходить ее стороной... — Не все, — кто-то фыркает рядом. — Некоторые как раз любят такие истории. Хлопок. Молоко разлетается брызгами по сторонам. Зрители цирка, будто одичавшие, требуют крови. Но в ушах Родрика — вакуум. Он отчетливо слышит только ее голос, отдающий горечью и сладостью власти. В голове проскальзывает липкое: какой парфюм она использует, чтобы так ощутимо перекрывать ему кислород? — Это тебе мой подарок, потаскушка, — молоко льется медленной струей, стекает по щекам, впитывается в воротник, пока она тщетно пытается отстраниться, спрятаться от осуждения и кишащих насмешек. — Может быть, это научит тебя, что трогать чужие вещи нельзя? Особенно если это принадлежит Реджине Джордж. — Фатальная ошибка, Кейди... — Кто следующий, Аарон? — Он и так в очереди. По-моему, парень сам не понял, куда влез, — язвительно выплевывает главная в массовке, но тут же обрывает себя, когда Реджина, не оборачиваясь, едва заметно ведет плечом. Реджина Джордж. Родрик перекатывает ее имя на языке, словно рассасывает лимонную конфету, произносит про себя только три раза, и морщится. На четвертый оно въедается в голову, как чернила, распространяясь по телу ядом. Горло чешется, но отчего-то ему не хочется сглатывать. Он только позволяет себе наблюдать и надеяться, что однажды удастся зацепиться за этот взгляд. Почему-то ему кажется, что если она посмотрит на него прямо сейчас, он сгорит. Иначе как объяснить этот невыносимый жар по телу, бьющим Родрика микро-зарядами тока в затылок? — Надеюсь, ты усвоила урок, — она роняет бумажный пакет под ноги, словно отбросила что-то грязное. На мгновение коридор затихает, но лишь на мгновение. Толпа вздрагивает. Он — нет. Только сердце пропускает удар. Родрик с голодным интересом разглядывает ее, подмечает детали, запоминает. И этих деталей настолько катастрофически мало, что ему ничего не остается, как цепляться за каждую. Точеная талия, идеальная осанка, волосы тяжелые, блестящие, до невозможности ухоженные. Он никогда не видел ничего подобного раньше. Честно говоря, Родрик никогда всерьез не обращал внимания на женскую красоту или девушек в его окружении. Он знает что такое симпатия или сексуальное влечение, но по большей части, его всегда больше привлекали гром, ударные, грязный звук реп-базы, а не прозрачный флирт и смущенные улыбки. Но в Реджине он не находит ни намека на скромность. Руки зудят от желания прикоснуться, а ощущение недосягаемости делает все происходящее с ним только невыносимее. Одежда явно дорогая, идеально сидящая, подчеркивающая статус и выгодные формы. Взгляд — лезвие, в котором вложена сила, власть, влияние. То, с какой легкостью она ломает кого-то прямо сейчас, не моргая. Он ненавидит себя за то, что это заставляет его хотеть большего. Снова стать центром всеобщего внимания, в особенности — ее. Но что-то останавливает, намертво пригвождает его к месту, а глаза — на ключицы. На шее издевательски красуется подвеска с небольшой буквой "R". Что это, как не знак свыше? Родрик заворожен. Не ужасом, нет. Скорее… интересом. Ты будешь улыбаться так же, когда будешь ломать уже меня? Он никогда раньше не становился свидетелем такой искусной, публичной травли. Он видит изящество и снисхождение в каждом ее движении. Королева не боится быть осужденной, потому что знает, что правила написаны ею. Потому что Реджина — единогласное исключение. Далее его сознание нарочно рисует все в замедлении. Вот Реджина разжимает пальцы. Вот Кейди падает, всхлипывая, обнимая себя руками в попытках защититься. Молоко капает с ее прядей, волосы липнут к щекам, она пытается зацепиться за воздух, за взгляд хоть кого-то, кто бы не смотрел с презрением. Но таких в толпе не находится. Массовка смеется, толпа удовлетворенно гудит. Гретхен нервно поправляет юбку от стыда, что она здесь, но ее глаза выдают обратное. Она буквально светится гордостью за то, что стоит рядом с кем-то вроде Реджины. Карен вытягивает шею, чтобы не упустить ни одного кадра, и тихо шепчет: — Такая жалкая. А ведь когда-то мы были подругами… — Да, мышка, и не вздумай упоминать это вслух, — шипит та, что постарше, будто мамочка с непослушной дочкой. Родрик прыскает в кулак, едва сдерживаясь. Реджина отряхивает руки. Секунда, и губы искривляются в отвращении, вторая, и растягиваются в самодовольной, холодной, почти нежной улыбке, будто это все лишь игра, презентация ее величества. — Ну, чего столпились? Разошлись! Шоу окончено! В следующий момент королева поднимает голову и встречается взглядом почему-то именно с ним, как заранее знала, что именно он готов стать следующей мишенью. Накрашенные ресницы моргают несколько раз. Его губы расплываются в улыбку; Родрик не может контролировать свое выражение лица. Ну же, испытай меня. Не мимолетно, не вскользь. Ему на секунду кажется, что она вот-вот набросится и вцепится своим длинным маникюром ему в лицо. Он представляет ее в образе дикой, не прирученной кошки среди стада баранов. Ее взгляд остается прямым, прицельным. Она выделила его из толпы и сразу же пометила меткой. На секунду Родрик ощущает, как острота нарастает в груди, а к горлу подкатывает ком. Интерес или надвигающаяся опасность — еще не понятно, но отвести взгляд не решается. Или воспитанность не позволяет. Две секунды. Три. Четыре. Ты пересчитала все мои ребра и теперь решаешь, куда ударить первой? Он чувствует, как внутри включается что-то знакомое, тот же механизм, что срабатывает, когда он репетирует новый бит. Внимание сужается до одной точки. Теперь эта точка — ее губы. Реджина чуть приподнимает подбородок. Ее взгляд оценивающий, проводит по нему острием. Она задерживается на его глазах. Он не моргает; ее взгляд не обещает ничего хорошего, хоть и улыбается по-прежнему красиво, опасно. Внутри него все сжимается, холодеет и снова плавится. Щелчок. Выстрел. Попадание. Он чувствует, как внутри все разрывается на части. Что-то страшное и необузданное рвется наружу, выгрызая себе путь через легкие. С одной стороны голос шепчет: "беги", а с другой — "прошу, останься". Пять секунд. Шесть. Семь. Родрик непроизвольно улыбается в ответ еще шире. Вся она, от кончиков волос до последнего сантиметра каблуков, источает уверенность и контроль над ситуацией. Неоспоримая, самопровозглашенная королева, да? Только, возможно, тебе стоило бы проверить, кого именно ты пускаешь в свои владения. Ему остается лишь подыгрывать, стать частью ее игры, чтобы иметь призрачную надежду приблизиться хотя бы на дюйм. Реджина отводит взгляд первой. Группа поддержки — Гретхен и Карен — хватают ее под руки с обеих сторон и уводят, хихикая, одобряя, восхищаясь. — Ты была гениальна, — шепчет ей на ухо первая, думая, что никто не слышит. — Да, у этой сучки прямо мозг вытек с этим молоком, — радостно добавляет вторая. Толпа растворяется так же быстро, как и собралась. Родрик остается прикованным все к тому же месту. Он проиграл, и это впервые делает его таким счастливым. Что в тебе такого, что невозможно оторваться? От Кейди уже и след простыл, только белые разводы на скрипучем от блеска полу выдают то, что только что произошло. Кто-то из уборщиков совсем скоро будет ругаться, стирая с пола чужой позор. И он снова замечает даже то, на что другие бы даже не обратили внимания. Пока ее силуэт не отдалился достаточно далеко, а едкий, приторный парфюм не до конца смешался с воздухом, и все еще слышится заливистый смех подруг-массовки, Родрик опускается вниз под видом завязывания шнурков. На идеально чистом кафеле он замечает светлый, почти серебристый с желтым отливом волос, буквально только что упавший с ее головы. Его движения безвредны, плавны, никто не заметит, даже если смотрел бы в упор. Блестящая нить с осторожностью накручивается на указательный палец, греет кожу. Почти обжигает. Он выпрямляется и засовывает руки в карманы. Ничего не было. Родрик продолжает смотреть, рассматривать, наблюдать. Мини-юбка, открывающая обзор на длинные ноги, кулон, перекачивающийся на ключицах в такт ее шагам. Блестящие губы, покрытые чем-то липким и влажным. Легкий, нарисованный румянец на щеках. Он даже не скрывает любопытства, забывая о приличиях и о вероятности быть замеченным. Он хочет, чтобы она заметила и снова посмотрела. Вселенная в который раз прислушивается к его желаниям. Следующее, что он видит — белокурую макушку, ровную спинку носа, густые ресницы и глаза. Он думает, что готов кончить только из-за этого взгляда, но вовремя перехватывает эту мысль, превращая в кривую ухмылку. Реджина останавливается в полуметре от него. Изучает и одновременно дает возможность осознать, кто перед ним. — Ты что, из лиги умственно отсталых? Есть какие-то проблемы? — она не спрашивает, а требует. Стоит прямо перед ним, со скрещенными руками и откровенной провокацией во взгляде. Он не может скрыть восторга, а поэтому всего лишь... смотрит в ответ. — Я к тебе обращаюсь, крип, — она щелкает пальцами перед его лицом. Родрик моргает. На лице, как всегда, нарисована идиотская улыбка, чуть шире, чем нужно. Хэффли снова не в силах совладать с эмоциями. — Какой чудной новенький! — Как тебя зовут, глупый? Ее подруги стараются звучать дружелюбно, но он слышит в их голосе просачивающийся наружу яд. Реджина все еще смотрит на него с приподнятой бровью. Он молчит дольше позволенного. Вот он, момент, когда нормальные люди называют свое имя и идут дальше. Но ты же не нормальный, верно, кретин? Ты не создан для того, чтобы проходить мимо, — проносится предательский внутренний голос перед тем, как сообразить что-то вразумительное. И он выдает первое, что приходит на ум. Впрочем, как и всегда. — Прости… ты просто настолько красивая, что я потерял дар речи, — говорит без иронии, почти спокойно, и выдыхает. Нос чешется от резкого запаха сладостей с чем-то острым, перечным. Аромат режет ноздри, но взгляд по-прежнему сосредоточен на ней. Подруги переглядываются позади Реджины и давятся смехом, что может означать только одно: Родрик крупно облажался. Ее губы медленно растягиваются в презрительной улыбке. Она тянется к его уху, он наклоняется для нее, как по команде. Ее дыхание возле шеи запускает табун мурашек, даже без прикосновений. Руки подрагивают. Его трясет. Родрик ненавидит, когда слабость просачивается наружу. Ненавидит, что уже хочет ее до дрожи. И что самое болезненное: Реджина Джордж наверняка догадывается. — Больше не попадайся мне на глаза. Иначе станешь следующим среди убогих, уяснил? Королева демонстративно разворачивается и уходит, а он еще несколько секунд смотрит ей вслед — на уверенную походку от бедра, на длинные волосы, обнимающие хрупкие плечи. Хэффли прижимает палец с накрученным волосом к губам. Делает вдох, а затем медленный выдох. Ты безнадежный псих, Родрик. Реджина Джордж моргнула ровно одиннадцать раз, пока говорила. Он реально считал каждое, что уже по себе звучит абсурдно. Ее волосы пахнут свежестью и цитрусами. И Родрик реально принюхивался, а это уже диагноз. У нее маленькое родимое пятно там, где вырез майки едва прикрывает кожу, и две светлые точки на правой щеке. Ты бы удивилась, узнав, насколько хорошо я запоминаю детали, Реджина. Он вставляет наушник в ухо и идет дальше по коридору, подстраиваясь под окружающий ритм. Впрочем, делает вид, что пятью минутами ранее никакого шоу здесь не было вовсе. В груди не отпускает, а нарастающе жжет. Эта встреча не могла быть случайностью. И скоро ты тоже поймешь это… королева. Обратного пути нет. Если ему суждено будет сгореть рядом с ней — значит, он утянет ее за собой.