С любовью, R

Утреннее солнце проскальзывает сквозь щели между шторами. Лучи больше не греют так, как неделю назад. Реджина рывком распахивает их в стороны, пропуская в комнату как можно больше света, расширяя пространство. Она любит, когда свет режет глаза: так проще убедить себя, что мир все еще вращается вокруг нее. Это ее территория. Сакральное место, где ничего не имеет права выбиться из идеально выстроенного маршрута. Реджина Джордж уже очень давно не просыпается по будильнику — по привычке, ровно в шесть ноль-ноль. Кровать уже застелена, простыни успели остыть. Реджина всегда встает сразу, как только открывает глаза. В ее мире нет места для "полежать еще пять минут", это роскошь для тех, кто может себе позволить быть никем. Как можно добровольно выбирать быть… фоном? Остаться в кровати — значит отдать кому-то еще свои минуты влияния. Пока другие лениво листают ленту, она уже прикидывает, кого сегодня подвинуть с доски почета. У нее нет права вваливаться в мир с помятым лицом и отпечатком подушки на щеке. Если люди привыкнут видеть ее неидеальной утром, они однажды решат, что могут видеть ее неидеальной всегда. А это уже не про "ленивый воскресный вайб", а про потерю очков репутации. И если что-то Реджину пугает, так это не отсутствие сна, а отсутствие контроля. Кожа пахнет чем-то сладким, ненавязчивым — остатки ночного крема, ваниль, немного кофе, который пропитал дом еще с вечера, потому что мама варит его так, будто собирается искупаться в нем. Видимо, она до сих пор не вызвала мастера по вытяжкам. Волосы не спутались, потому что она спит аккуратно, на одной стороне, что несказанно радует. Она бережно проводит пальцами между прядей и убеждается — действительно, ни одного узла. Идеально. Никаких обломанных кончиков, никаких следов бессонной ночи, "я так страдала". Страдать можно и без внешних для себя потерь. Для этого есть дневник и чужие жизни. Надо же, так долго собирать образ героини, о которой другие могут только мечтать, а затем крупно облажаться из-за ошибки парня. Слово "ошибка" в ее голове звучит как приговор, только адресованный не Аарону, а себе. Она не терпит провалов, в особенности своих, и самое унизительное здесь не Сэмюэлс, который не смог удержать член в штанах, не бестолковая смелость бывшей подруги, а то, что она недооценила чужую тупость. Парни всегда слабое звено. Особенно когда они думают, что принимают решения сами. Она видела это сотни раз: сначала они носят ее книги, смотрят снизу вверх, потом вдруг решают, что у них есть мнение, и начинают им пользоваться как оружием. Приходится напоминать, что во всей этой истории они лишь реквизит, а не сценаристы. Сегодня пришло время преподать урок двоим, ведь корона всегда достается сильнейшей, даже если придется использовать грязные методы. И эту корону у нее никто не отберет, ни пустоголовая новенькая, ни пустоголовый Аарон, ни чьи-то посты в соцсетях. "Эта парочка определенно стоит друг друга. Ну что же, посмотрим на сколько хватит вашей любви." Публикация отправляется в общий форум автоматически. Реджина вытащила чеку, бросила гранату подальше, а теперь остается ждать взрывной волны, которая запустит необходимую цепную реакцию. И совсем скоро все полетит к чертям. Джордж усмехается про себя. Она смахивает с прикроватной тумбы дневник — обложка потрепанная, уже изживает себя. Внутри аккуратный почерк, страницы, исписанные не только планами, но и краткими, жесткими приговорами. Первая мысль, которую она записывает, всегда о свежих сплетнях, что приносят ей подруги с первыми лучами. Гретхен Виннерс — ее живой новостной канал, а Карен Смит — странный детектор искренней глупости. Вместе они приносят необходимое сырье. Обрывки слухов, полунамеки, случайные фразы, где именно она решает, из чего получится бомба, а что стоит выкинуть в мусор. Она открывает чистую страницу, щелчок ручки, и строка появляется почти сама: "Аарон Семюэлс выбрал быть идиотом. Кейди Хирон решила умереть." Она чуть откидывается на подушки и перечитывает написанное. Строка про Аарона и Кейди смотрится почти как шутка, если не знать контекста. Аарон давно перестал быть "тем самым парнем-мечтой", она превратила его в аксессуар, идеально подходящий под образ, как серьги или новая сумка. Приятный, теплый, красивый, иногда даже, эмоциональный, но все равно заменимый. Кейди же даже не дотягивает до уровня аксессуара — максимум, пластиковая копия, купленная на распродаже и решившая, что может стоять рядом с оригиналом. Если бы Реджина Джордж могла быть до конца откровенной, в глубине души она совсем не ревнует. Точно не туповатого главаря футбольной команды к простой серой мышке Кейди Хирон. Она злится от самого факта, что кто-то посмел использовать ее имя как фон для собственного маленького любовного скандала. Если кто-то будет страдать в этой истории, это будет точно не она. Все кругом и так знают, кому принадлежит слава. Этот дневник похож на маленькое напоминание о том, кем она стала благодаря своему искусственно выращенному стержню. Ежедневный ритуал помогает собрать образ в единое целое, а короткие фразы заставляют ее верить в собственные силы и не сбиваться с намеченной цели, ведь ничто не выбьет ее из равновесия. Каждый день Реджина Джордж убеждает себя: никто не прыгнет выше ее головы. И если у кого-то вдруг появится такая идея, она лично подрежет ему ноги, в переносном смысле. Хотя… Реджина смотрит на свое отражение долго, чуть дольше, чем нужно. У идеальных людей нет права на сомнения. А она должна быть идеальной. Она склоняет голову, проводит пальцами по скулам, по контуру губ, как художник, проверяющий, не смазались ли линии на готовой картине. Ты не просто девчонка из богатого дома, Реджина. Ты бренд. Ты ходячий логотип. Никто не покупает логотип с царапинами, — проносится воспоминанием голос матери. И только в этом она с ней может даже согласиться. Логотип должен быть узнаваемым издалека. Реджина решает включить на фон одну из часто прослушиваемых песен — что-то бодрое, попсовое, с битом, под который удобно накладывать ментальное "ты лучше всех". Улыбка тут же появляется на лице. Никто не испортит ее день. Даже ублюдок Аарон со своими потаскушками. — Реджи, сделай музыку громче! Я просто не переношу тишину в этом чертовом доме! — слышится смех миссис Джордж из соседней комнаты. Она по привычке закатывает глаза, сплевывает зубную пасту, выключает кран. Голос матери врывается в ее утро настолько неуместно, что ей хочется инстинктивно закрыть уши. Она простым движением делает звук на одно деление громче, но не для мамы, а для себя. Пускай трек перекроет все остальное, ее голос, мысли о казни, предательстве. Попытку матери быть с дочерью на одной волне легче игнорировать, нежели пытаться на это повлиять. Реджина сама уже не помнит, когда именно мама стала такой… раздражающей. Навязчивые объятия, странные советы, попытки говорить на молодежном сленге — все это выглядело жалко и вызывало только желание отодвинуться. Мать не понимает, что с каждым таким "я тоже молодая!" она только подчеркивает, насколько старой кажется. Это началось еще в средней школе, когда отцу стало проще работать сверхурочно, лишь бы проводить дома как можно меньше времени. Спустя пару лет он и вовсе перестал приезжать, даже на выходные, а год назад они официально перестали быть "идеальной семейной картинкой". Мистер Джордж оставил семье хороший дом, две машины и алименты, достаточные, чтобы ее мать могла продолжать играть роль "крутой мамы", не заботясь о реальной работе. Реджина видела, как ему приходится сдерживать отвращение и усталость от появления на пороге жены в шелковом халате и с покупным яблочным пирогом в руках. Джун Джордж постепенно сходила с ума. И не то, чтобы у нее было много забот на дню — напротив, у миссис Джордж была возможность не работать, не готовить и даже не убираться. Она всегда пробовала себя в новом, но никогда по-настоящему ничем не увлекалась. Фитнес, кулинарные курсы, новые мужчины. Так было всю жизнь, и дело касалось не только увлечений, но и материнства, и друзей. У ее матери не было с кем поговорить после развода, разве что с младшей дочерью, которая в свои-то года особо не соображает, что мама вообще от нее хочет. Возможно, поэтому иметь такую мать для Реджины кажется сплошным унижением и разочарованием. Она не хочет слышать фальшивое дружелюбие и притворство. Она сыта этим по горло в школе, где у каждого найдется желание ей подлизать. Водостойкая тушь, малиновый блеск, пудра, парочка точечных касаний консиллера, пару пшиков парфюма. Каждое движение как линия в боевом гриме. Сборы стали приятной рутиной, ради которой она готова поспать на пару часов меньше, но никогда — выйти в школу с голым лицом. Отныне Реджина не дает миру увидеть настоящую кожу, настоящие шрамы. Настоящую себя. И, черт возьми, она точно не даст никому увидеть слабость. Никогда снова. * — Маленькая бессовестная дрянь, ты правда думаешь, что можешь смотреть на меня? Девочки, покажите ей! Одноклассницы целятся по ней и бросаются мусором. У одной в руках открытый пакет молока, у второй — наборы соусов из столовой. — Реджи, когда ты уже поймешь, что на твое прыщавое лицо нам всем не приятно смотреть? Глаза в пол, я сказала! Ее загнали в угол четверо девчонок на класс старше, но по причине прогулов оставшиеся на второй год. Местные стервы, которые просто решили отыграться за плохую сдачу экзаменов на отличнице. Реджина тогда еще была не "той самой Реджиной Джордж". Только слишком умной, слишком старательной девочкой с неправильными джинсами, слишком тяжелым рюкзаком и лицом, к которому макияж еще не успел приклеиться как надо. Она знала, что не сделает им ничего. И никто не придет ей на помощь ни сегодня, ни завтра, ни в следующий день, когда Мелания захочет поиздеваться над ней. Она бежит в туалет, захлопывает кабинку, слышит хохот. Вся блузка насквозь пропитана влагой, на голове остатки кетчупа. Реджина старалась выровнять дыхание изо всех сил, но слезы продолжали душить ее. — Только смотри, не обоссысь от страха, неудачница! — Тебе еще мою контрольную решать к следующему уроку, — с этими словами ей на голову падает тетрадь Мелания, что окончательно разбивает ее. Нет, правда. Это была последняя капля. И вечно замкнутая в себе, неуверенная, тихая мышь Реджина-Элизабет-Джордж впервые подает голос. — Я вас ненавижу, твари, сдохните все! И сама пугается, как это только что прозвучало. Сдохните. Сдохните все. Я вас ненавижу. Всех вас здесь ненавижу. Реджина плачет, бьет руками по кабинке, рвет тетрадь, бьет себя по лицу. И тогда она впервые думает: Они делают это только потому, что могут. Если бы я могла… я бы стерла их в порошок. Она не успела отомстить. Эти девчонки перевелись в другую школу в следующем году. Но мысль осталась. Если тебя могут унизить — унизят. Если ты даешь им шанс — они берут его. Значит, нужно стать тем, кто шанс не дает. Никому. * На кухне пахнет кофе и сигаретами. Кайли смотрит очередное шоу для скучных домохозяек, наслаждаясь беззаботным детством и вечными прогулами школы. Мама сидит в шелковом халате, с идеально уложенными волосами, тоже репетирует жизнь, но под глазами пролегает тень. Та, что появляется, когда она вот-вот начнет вторгаться в личное пространство других. — Душка-Аарон за тобой сегодня не заедет? — будничным тоном спрашивает она, так, словно и не надеется получить ответ. — Я могу отвезти тебя, хочешь? — Ты разве уже вернула права? — саркастично отвечает Реджина, отпивая из маминой кружки кофе и тут же морщится. Мама пьет без сахара, без молока, обычный крепкий кофе. — Здесь ведь недалеко. Да и я планировала съездить за продуктами, — мама опускает взгляд в чашку. — Может быть, расскажешь, что у вас произошло? Реджина на секунду замирает. Мама всегда подмечает то, что способно вывести ее из себя. — Отвали, мам, — отвечает она слишком быстро и резко. Джун прищуривается. — Реджи… Она знает, что дальше будет традиционный набор: "ты можешь мне доверять", "я все пойму", "я же была на твоем месте", и именно от этого тошнит сильнее всего. — Пока, — она обрывает. Реджина хватает несколько батончиков со стола, сумку на плечо и хлопает входной дверью. Но все же возвращается, обращаясь с коридора к сестре: — Детка, будешь засиживаться в четырех стенах, станешь как мама. Большие массивные двери снова ударяются за ее спиной. В глубине души ей ее жаль. Ей хочется верить, что мать изменится, хотя бы ради младшей, или хотя бы извинится за все, что натворила с Реджиной. Но так или иначе, это больше не ее забота. Ей не нужно понимать и анализировать поступки взрослой женщины. *** Школа гудит, как всегда, в своем репертуаре. За последние два года она превратилась не просто в здание с кабинетами, а в живой организм, который дышит в такт ее настроению. Если у нее плохой день, в столовой больше шепотов и меньше смеха. Если она смеется, все остальные расслабляются, как будто кто-то незримо выключил режим тревоги. А еще есть форум — ее любимый побочный эффект цифровой эпохи. Анонимный, как будто кто-то когда-то верил, что в этом мире может остаться хоть что-то секретным. Там каждый день рождаются и умирают маленькие драмы, вырастают из слухов целые легенды, но в топах все равно одно и то же имя. Ее имя. Где-то ей это льстит, где-то раздражает, но факт остается фактом: даже когда она молчит, о ней говорят. Толпа расступается естественно, никаких слов, приказов, возмущений. Она идет, и воздух меняет направление. Люди становятся мягче, тише, боятся случайно задеть ее плечом. Разговоры кипят кругом: "ты видела запись?", "серьезно?", "она точно сегодня что-то устроит". Кто-то делает вид, что ее не замечает, но глаза непроизвольно ловят ее отражение в стекле шкафов. Подруги — Гретхен и Карен — успевают подбежать к ней у входа, как по сигналу. Первая — с глазами, полными свежих сплетен, которые она едва удерживает внутри, вторая — с той же счастливой посредственностью, которая делает ее милой и опасной одновременно. — Реджина, как ты? — выдыхает Гретхен, и по ее лицу видно, что сейчас будет грязь. — Где она? — голос у Реджины угрожающе тихий, даже чересчур. Она не останавливается, только чуть замедляет шаг, чтобы те не захлебывались за ее спиной. Взгляд лениво скользит по толпе в поисках нужной рыжеволосой макушки. Перед глазами всплывает недавно услышанная деталь: как ее парень трахнул выпускницу прямо на вечеринке в честь нового учебного года. На удивление, она тоже там была. Разумеется, была. Только также была занята другим парнем в другой комнате за закрытой дверью. Сколько же от тебя проблем, сраный Аарон Сэмюэлс, — произносит она про себя. Внутри все не просто рушится — горит. Гретхен замечает состояние Реджины и трусливо сглатывает. — Возле кабинета биологии. Ведет себя так, словно… это… ничего. Глаза Карен блестят, она склоняется ближе: — Она правда думает, что Аарон бросил тебя ради нее. Это так смешно. Губы Реджины медленно растягиваются в улыбке. Карен кивает подруге, как ребенок, ждущий выступления на утреннике. — Зовите всех. Сейчас будет шоу, — произносит Реджина, и в голове тут же созревает план. Кейди ждет особенный сюрприз. *** На гул толпа собирается быстро. Стадо, жаждущее скандала — ее оркестр. И она находится во главе, берет под управление. Эмоции, когда она стоит с заряженной пушкой, направленной на паразита, который решил попробовать испортить ее репутацию, настолько бесценны, что унижения и грязные издевательства начинают вырываться из нее самовольно. Реджине даже не приходится долго думать, куда ударить. Теперь Кейди не "та, с которой Аарон болтается на алгебре", и не "замена Джордж" в глазах общества. Теперь она — ничтожество, помешавшее звездной паре быть вместе и посмевшее претендовать на признание короля школы. Стоя перед ней, Реджина почти с научным интересом наблюдает, как меняется выражение лица у новенькой. Сначала обида, затем испуг, а потом то самое осознание, что она не просто "девочка, которая переспала с чужим парнем", а персонаж, которого сейчас коллективно вычеркивают из списка живых. Это тот момент, ради которого все и затевается. Толпа делает свое дело лучше любых учителей. Ни один взрослый не объяснит так доходчиво, где верх и где низ. Когда десятки глаз смотрят на тебя как на вирус, ты либо исчезаешь, либо учишься кусаться. Реджина отлично помнит, как однажды выбрала второй вариант. И вот теперь спокойно, почти холодно смотрит, как до кого-то другого наконец доходит: ее жизнь больше не принадлежит только ей. — Это за то, что полезла в мою жизнь, — Реджина наклоняется ближе. — Запомни, детка, тронешь чужое — потеряешь все. А теперь проваливай. Она шипит ей в лицо оскорбления так, чтобы услышала только Кейди, и получает ожидаемую реакцию: слезы, просьбы простить, жалкие попытки встать на ноги. Убогое зрелище. Между прочим, я вас учу, придурки. Это мастер-класс по самосохранению. Гретхен сжимает в руках телефон, снимая все, но делает вид, что просто держит его рядом, Карен то и дело всплескивает руками и ахает при самом безобидном звуке. Реджина чувствует, как толпа реагирует на каждое ее слово, жест, на наклон головы. Это как сцена. Как будто прожектор светит только на нее, а все остальные — массовка. — Ну, чего столпились? Разошлись! Спектакль окончен! И вот в этот момент, когда толпа уже на пике шума, когда воздух дрожит, когда Кейди втягивается в себя, пытаясь стать меньше, чем существует, — она чувствует на себе взгляд. Чужой. Холодный. Прицельный. Новенький. Высокий, темноволосый, в застиранной футболке с логотипом какой-то группы, которую она видела разве что на старых афишах, поверх нее — растянутая кофта. Глаза темные, ввалившиеся, с усталым интересом, будто он слишком много видел дерьма и удивляется только тогда, когда дерьмо вдруг становится красивым. Этот парень не боится, не съеживается под ее взглядом, не отводит глаза. Он просто смотрит, и это… слишком долго. Что ты себе позволяешь? Он должен отвернуться или хотя бы моргнуть так, и было видно, что он понял, кто здесь главная. Но чудак не отводит глаз ни секунды. Она моргает. Раз, другой. С его лица не считывается ни восторг, ни испуг. Скорее, ленивое любопытство. Как будто он попал не в школу, а на бесплатный концерт, где неожиданно оказался первый ряд, и он пытается решить, стоит ли артист аплодисментов. Холод проходит по позвоночнику и цепляется за ребра. Что-то в его взгляде кажется Реджине ненормальным, непривычным и даже… пугающим. Ты кто вообще такой? Какая наглость, ей богу! Реджина приподнимает подбородок с вызовом. Новенький едва заметно улыбается. Это кажется ей дерзким выпадом, и осознание сбивает ей дыхание, но лишь на мгновение. Так, что никто даже не замечает перемены, но она чувствует, что что-то ускользает из-под ее контроля. Гретхен хватает ее под руку. Карен присоединяется с другой стороны, без лишних слов показывает отснятый сюжет на экране телефона. — Думаешь, этого будет достаточно? Кажется, все просто в восторге от представления! — воодушевленно начинает она, не особо понимая, что говорит, но очень довольная. — Месть должна подаваться с особым шармом! — смеется Гретхен, чуть громче, чем нужно, ожидая похвалы. Реджина их почти не слушает. Потому что от его взгляда внутри поднимается что-то похожее на… угрозу. И, что странно, — интерес. Никто не смеет бросать королеве вызов. Реджина еще больше выпрямляет плечи, разворачивается и делает шаг навстречу. Подруги понимают все с полуслова. Они слегка отстают, создавая для нее пустой коридор, в котором она может двигаться одна. — Ты что, из лиги умственно-отсталых? Есть какие-то проблемы? Реджина наступает, не давая времени на раздумья и побег. Она рассматривает: тонкая золотистая нить на шее, даже не украшение, а скорее случайная цепочка, которую он забывает снять. Несуразные джинсы, а кеды стоптаны и местами разрисованы ручкой. Он стоит, полусутулившись, с руками в карманах. Его взгляд — прямой, плотный, с зарождающимся восторгом. Он смотрит на нее так, будто она не королева, а новая забавная проблема. В этом взгляде нет ни просьбы, ни попытки понравиться. Там читается какая-то подростковая усталость, перемешанная с опасно живым вниманием, как у тех старших детей, которых родители давно перестали воспринимать всерьез. — Я к тебе обращаюсь, крип! — она не выдерживает. Реджина начинает чувствовать себя глупо. В голове проскакивает мысль о том, что он просто с диагнозом. В ее планах не было устраивать второе публичное унижение для инвалида. Ты должен стушеваться. Ты обязан стушеваться. Все тушуются. Почему ты нет? — Прости… ты просто настолько красивая, что я потерял дар речи, — прокашливается новенький. Фраза звучит так, будто он не репетировал ее ни секунды. Смешная, банальная, грубо искренняя. Она слышит его шумный выдох и бросает взгляд на сжатые кулаки в карманах брюк. Новенький нервничает, но продолжает держать лицо. Гретхен позади выдыхает: — О боже… Карен шепчет: — Кажется, он в тебя влюбился. Реджина решается на маленькую шалость. Посмотрим, как быстро ты обкончаешься в штаны, идиот. Она тянется к нему так, словно собирается поцеловать его в шею. На секунду замирает, чувствует от него едва уловимый запах одеколона и металла вперемешку с чем-то подростково-острым — потом, дешевым дезодорантом, чуть-чуть сигаретного дыма, въевшегося в ткань. Это запах тех, кто живет на границе "мне плевать" и "я просто так привык". — Больше не попадайся мне на глаза. Иначе станешь следующим среди убогих, уяснил? И уходит, с победной ухмылкой, утягивая за собой чересчур заинтересованных подруг. Гретхен уже придумывает, как пересказать это так, чтобы Реджина выглядела еще круче. Карен улыбается, не очень понимая, что именно произошло, но точно уверенная в одном, это было важно. Реджина знает — этот новенький еще принесет ей проблемы. И, возможно, станет тем самым зрителем, который не просто смотрит шоу, а записывает каждый акт в свою частную, темную версию дневника. И от этой мысли ей становится чуть холоднее, чем от утреннего солнца, прорвавшегося через шторы. *** Позже, когда коридор уже начнет пустеть, она все равно пару раз выловит его взгляд краем глаза. Новенький двигается по школе так, словно ему плевать на все негласные правила: может прислониться к стене там, где обычно расположены шкафчики футбольной команды, может пройти мимо ее стола так, будто не замечает, как все расступаются. После первого урока до нее долетит обрывок чужого разговора у питьевого фонтанчика: — Это тот новый… как его… — Не знаю. Какой-то странный. Смешной и криповый одновременно. — Я слышал, у него дома жесть. Она не запоминает имя (пока что), а вот его взгляд уже врезался в память достаточно, чтобы ее тянуло блевать. И нелепый вид туда же. Но странно другое. Вместо того, чтобы списать его в мусорную корзину сознания, Реджина ловит себя на том, что мысленно возвращается к этому эпизоду. Как он стоял и до последнего не опускал глаза. Как сказал свое "ты настолько красивая" так, будто притворяться ему лень. Не все новенькие одинаково бесполезны. Некоторые полезны как напоминание о собственной власти, другие — как новая игрушка. А этот… этот пока что остается загадкой. А Реджина ненавидит загадки, которые не принадлежат ей.