Правила честной кражи

Кайре уйму раз прилетало по макушке, иной раз даже рукоятью здоровенного меча, но все свои злоключения она помнила превосходно — вгрызлись они в самое нутро, а там уж сколько ни скобли дурман-травами, сколько ни выполаскивай огняком, хрен что у тебя выйдет. Помнила и то, как в четырнадцать зим от роду сидела на глиняном полу лачуги в самом нищебродском пригороде Меритера, коий гордо величали Ткацкой Слободой, хотя ткачей тут и в помине не водилось, зато в количестве ошивалась голытьба, промышлявшая кто на сомнительных батрачках, кто на подхвате у не самых честных людей. В этом злачном месте человека уже могли посчитать за ни-хрена-себешнего богатея, коли он просто обносил хату хворостяным плетнем, а уж если еще и шавку на цепь сажал, даже облезлую… Пусть не разевает потом рот, глядя на отару голодной ребятни, обивающей его порог в надежде урвать хоть горбушку хлеба. Кайра и сама однажды приметила, как внезапно нарисовавшийся сосед принялся облагораживать свою новоприобретенную халупу: забор стругал — то бишь, деньжат на всякие там штуковины для рукоделия уже имел; пса притащил, а пес тот был коренастый такой, короткошерстный, с глазами умными-преумными, ну явно породистый, не чета местным шавкам! Любопытство подбило всю шпану с округи. Собрались они кучкой, Кайра завертелась средь них, и порешили, как водится, запопрошайничать — не из жадности, нет, а так, на пробу, мол, проверить, насколько этот новоприбывший скупердяй или, чего доброго, тряпка. Подвалили к забору, начали голосить. Мужичонка же, не отрываясь от накалывания дров, покосился на них злобно-злобно — Кайра в тот момент готова была поставить единственную завалявшуюся в кармане медяшку на то, что как минимум половина их своры обмочилась прямо в портки. А мужик тот, не кинув ни единого ругательства, спустил пса с цепи. Мальчишку, что стоял ближе прочих, пес сбил с ног одним толчком, и тот грохнулся навзничь, даже охнуть не успев. Пес впился в оголившуюся грязную ногу, чуть повыше щиколотки. Кайра успела слинять, но стоило ей услыхать нечеловеческий надрывный крик — встала как вкопанная. Второй крик сработал мокрым прутом по заднице: Кайра смекнула, что вот-вот сумасшедшая псина нагонит и ее и даже косточек не оставит! А того пацана утащили в его лачугу, бабка его слепая причитала, приматывала к ране тряпье, вымоченное в боги весть какой жиже. Да только рана та не затягивалась. Сперва сочилась, потом зацвела желтыми разводами, а там и вовсе почернела, как углем присыпанная. Пацан сперва бредил, не вставая с лежанки, а вскоре преставился. Мужик же после того случая жил как ни в чем не бывало, да и псина его не хворала, и плетень стоял цел и невредим. А они, шпанята с урчащими брюшинами, с тех обходили тот двор десятой дорогой. По ночам же, когда родители разбредались по шабашкам да пьянкам, на ходу кропали байки, нечистотами вливаемые в нежные уши тех ребят, что подле злого мужика не крутились. Кайре потом казалось, что этим разгильдяям случай тот ничего не вколотил, а вот она на всю жизнь усекла, что есть сила, которая не кричит и кулаками не размахивает, а сразу со всей мощи прописывает в жбан. И маманька ее за патлы оттягала по всей хате, да так усердно, что вся туника о пол подралась, а макушка потом неделю еще напоминала о себе тянущей болью. Маманька думала, что после такой-то взбучки «тупоголовой дочурке» неповадно впредь будет нос совать куда не просят. Но маманька вообще много чего думала. Например, пророчила доченьке судьбинушку дешманской шлюхи, что окочурится от разрыва кишки толстющим хуем. Иной раз же настаивала, что она и до пятнадцатой зимы не доживет, мол, внутренности с голодухи сами себя начнут переваривать. Но маманька, при всей ее прозорливости, напрочь прозевала ту самую щелочку, в которую Кайра и пролезла. Потому как накостыляв дочурке, мамаша, довольная свершившейся справедливостью, отпускала чадо на все четыре стороны, а сама валилась на продавленную лежанку, дабы забыться хмельным сном. Кайра тем временем не спешила к шпанятам, успевшим вычеркнуть ее из круга «своих». Тупые они, вот кому слава шлюх и впрямь светит. Вот и шаталась она одна по закоулкам Слободы. И однажды ноги сами принесли ее к тому самому огороженному дому. А потом еще и еще. Поначалу Кайра просто стояла на почтительном расстоянии, затаив дыхание, а потом допетрила вскарабкаться на дерево с широкими раскидистыми ветвями — самое оно, чтоб усесться поудобнее и глядеть далеко и зорко. Так она разглядывала двор, силуэт хозяина в незанавешенном окне, посаженного на цепь пса. А пес, гнида этакая, каждый раз чуял ее присутствие, поворачивал к ней башку и заходился лаем. Кайре было начхать. Она смотрела в ответ, и смотрела неотрывно, с ей самой до сей поры невиданным дотошным любопытством. Она подмечала, как мужик, возвращаясь под вечер, кидает псу мясные обрезки, а не какие-нибудь обглоданные кости; как тот, прежде чем съесть, послушно садится по команде; как цепь его чертит границу, и пес эту границу не переступает никогда, даже когда мужик уходит внутрь. Маманькины пиздюли да ее истошные вопли, звенящие в ушах и выветривающиеся к утру, уже не канали. Зато канало иное. Псина не взвоет, коли ты не взвоешь первым — сиди себе смирно на суку да глазей сколько влезет. Главное: не наводить шороху, держать ухо востро, а глазами водить с теми же скоростью и внимательностью, с какими кулак брата по ночам скользит по херу. А потом случилась зима. На югах она никогда особо не лютовала, но в этом году по всей округе проскакала противная хворь, уже скосившая треть населения соседних деревень. Маманька слегла с кашлем, горло ее раздиралось клочьями кровавой пены. Ситуацию паршивило то, что лекарей в их краю не обитало. Оставшаяся без присмотра и без крох, изредка притаскиваемых матерью, Кайра вспомнила про пса. Вернее, про его миску. Мужик щедро высыпал туда харчи, пес не всегда съедал все сразу. И вот, дождавшись момента, когда мужик ушел куда-то надолго, а пес, насытившись, улегся в конуре, Кайра подобралась к самому плетню и просунула руку сквозь хворост. Пальцы нащупали деревянный край миски, вцепились в заветренную корку хлеба. Она выдернула добычу, прижала к животу и пустилась наутек, ожидая услышать за спиной яростный лай и грохот цепи. Но ничего не произошло. Ничегошеньки. Кайра даже не осмелилась обернуться. Вдруг псина все поняла, пусть и запоздало, и теперь гонится за ней по пятам? Маманька-то тоже умела подкрадываться тихо-тихо, а потом влепляла такую оплеуху, что башка кругом шла! И папанька, козлина, еще пару зим назад убрался восвояси, даже дверью не скрипнув. Но псина не нагнала. А вот смерть… та да, заявилась как раз под утро. Кайра проснулась, глянула на лежанку — а маманька уже отъехала. Что ж, все ее пророчества дочке теперь не указ. Но даже так жизнь Кайры не сделалась в одночасье сладкой. Под вечер вернулся брат. По обыкновению, он был обут в стоптанные сапоги, из которых торчали обрывки портянок, а в руке держал охапку свертков — явно воротился не со скотобойни, где подрабатывал пару раз на неделе. Он бросил свертки на пол, прошелся взглядом по Кайре и безо всякого вступления выдал: — Мамку с утра увезут. Треть слободы уже выкосило, щас жгут за околицей. Прям кучей сваливают и… — он помолчал, ковыряя грязным ногтем щербинку на столе. — А для тебя есть вариант получше. Работа там, знаешь. Место теплое. И кормят заодно. Кайра оторопела от представления этого распрекрасного места. Тут вообще-то тоже тепло, и тоже кормят! Правда, есть парочка загвоздок… Она отшатнулась. — Я никуда не пойду! — Тут тебе хана, — брат даже не повысил голоса, — я тебя на горбу тащить не буду. Своих забот по горло. Через три дня сдохнешь. Или тебя кто по-тихому порешит — слыхал, ты тут накуролесила, со всей мелочью пузатой погрызлась. А там… Работа хорошая, полезной хоть будешь. Кайра затрясла головой. «Полезной». Она знала, что это значит! Знала! У соседки «полезной» была дочка, та потом с пузом щеголяла, а потом ее нашли в канаве, и пузо уже не шаром вздувалось, а вдавилось как-то навроде груды тряпья, на какой спала половина Слободы. Кайра заковыляла к двери, намереваясь улизнуть в сени, но брат шагнул наперерез. Тут Кайра взбеленилась окончательно. Зашипела, плюнула ему на сапог, выкрикнула: — Пусти! Пусти, сука!.. Да чтоб ты сдох! И обоссался, и обосрался!.. Брат поначалу слушал, но сие занятие быстро ему наскучило и он вцепился в ее костлявые запястья. Кайра завизжала, попыталась куснуть его за руку, но он дернул ее на себя, почти сбивая с ног. Кайра же не собиралась сдаваться без боя — орала, царапала ему лицо, умудрилась зубами попортить рубаху. Но и такие выкидоны пришлись брату-рукоблуду не по нраву, и он со всей дури ударил ее по лицу кулаком. В глазах вспыхнуло белое, потом красное, одно ухо и вовсе перестало слышать. Кайра обмякла, а брат, не теряя времени, перекинул ее через плечо. В виске, куда пришелся удар, зрела боль, обещавшая обернуться здоровенной шишкой. Или синяком. Но это было уже неважно. Важно было то, что родной брат обошелся с ней хуже, чем сосед — с полоумной блохастой шавкой. Ни тогда, ни сейчас Кайра не сказала бы, какими путями угодила в «Алый цветок», как ни напрягала бы память и как ни пыталась бы так же приложиться виском обо что-то твердое — авось, хоть так это хитрейшей знание высыпалось бы из сорного мешка воспоминаний. Но вспоминалось лишь, как ее протащили через задворки и подвели к двери. Брат что-то пробурчал стоявшему у входа тщедушному человечку, тот кивнул, щелкнул ключом, и дверь отворилась. Завоняло потом и чем-то еще, сладковатым и тошнотворным. Что это за дерьмо такое, Кайра тогда опознать не смогла, но позже узнала, что именно так обрызгиваются шлюхи, к которым ее вечно причисляла маманька. По узкому коридору сновали женщины в ярких юбках да туго стягивающих груди корсетах. Лица их были густо нарумянены. Одна, проходя мимо, с любопытством оглядела Кайру с ног до головы, скривила губы в подобии улыбки и потянулась к ее щеке. Кайра, даже не успев подумать, вцепилась зубами в протянутый палец, намереваясь до хруста прокусить сустав. Женщина взвизгнула, отдернула руку и посмотрела на мелкие, но глубокие отметины. — Ах ты падла! — зашипела она, прикладывая укушенное место к губам. И тут к ним подошел мужик, плечистый, с харей грозной, но низкорослый до смеху — некоторые шпанята и то поудачнее вымахали. Его маленькие глубоко посаженные глазки уставились прямо на Кайру. Все внутри похолодело, как ушатом студеной водицы облитое. Вдруг он прямо сейчас вынет нож и чирканет ее по глотке?.. Но мужик не собирался ее кончать, в его башке, как оказалось, гнездились мысли помудренее. Он шагнул вперед, нагнулся, и могучая лапа обхватила Кайру. Та завизжала, забилась, пытаясь разомкнуть железную хватку, поцарапала ему запястье, затем прицелилась уже в лицо, пытаясь дотянуться до глаз. Ноготь зацепил что-то мягкое на скуле, оставляя тонкую красную полоску. — Ишь какая бойкая! — хохотнул карлик-силач. — То-то господам понравится! Он оторвал Кайру от пола, легонько встряхнул — как видно, чтобы сбить с толку, — выволок наружу и уже там поднял на руки и швырнул вперед. Она полетела, беспомощно взмахнув руками, и приземлилась во что-то сухое и колючее. Солома. Нос забился, мелкие острые соломинки впились в щеки да в ладони, засыпались за воротник рваной туники. Кайра попыталась встать, но телега уже тронулась, и ее приколотило обратно. Где-то неподалеку звонко цокали о мостовую копыта, слышались грубые окрики извозчика, а Кайра сминала солому, пытаясь унять разбушевавшееся от ужаса сердце и упорядочить мысли. Получалось хреново. Точнее, не получалось вообще. Она не могла и не хотела думать о том, куда ее везут. Неизвестность пугала похлеще маманькиных тумаков. Но известность пугала еще больше, и еще больше Кайра не хотела вспоминать ебанутую маманьку, еженощно дрочащего брата, растерзанного шавкой мальца и вообще Слободу. Эх, кабы уродилась она в месте поприличнее — ну, скажем, где-нибудь в столице, куда все лекари укатили, — глядишь, и не пришлось бы ей к своим-то годам столько дерьма навернуть, что иной взрослый мужик, услышав, только бы слезы скупые утирал. По-настоящему дело запахло жареным, когда телега остановилась и к Кайре пошвыряли еще народу: трех пацанов и двух девок. От безделья Кайра зачесала с ними языками обо всем, и одновременно с этим — ни о чем толковом. Из праздной болтовни, щедро сдобренной вполне себе потешной брехней, их невольная посиделка постепенно перекроилась в разгон самой настоящей жути. Узналось, что одну девицу, с виду даже помладше Кайры, батя пристроил за уже седого рыхлого мужика. Мужик тот вскоре отъехал к праотцам, а девчонка-то уже «попорченная» стала, такую боле никто в жинки не возьмет. Вот и пришлось горе-папаше сбагрить ее с глаз долой. И теперь эта мелкая, уже помятая и срыгнутая жизнью, тряслась в одной телеге с Кайрой. И ладно бы Кайра, она хоть цела была, ее, выходит, сберегут для дел поважнее. А эту-то что ждет? Вариантов, по правде говоря, было немного. Или отдадут тем, кто восточнее обитает — Кайра слыхала от папаньки, будто те народы не брезгуют человечиной, вот и выскребут внутренности и кинут в котел. Или, что куда вероятнее, пустят по рукам. А там уж поминай как звали. Другую же девку, рыжую, звали Адирой. Неверно говорят: «Ржавая крыша — мокрый подвал», ибо страдает скорее находящийся под этой самой крышей чердак. У ее папаши, как выяснилось, такого же солнцем поцелованного, чердак знатно так протек. Во время путешествия в Ардегонию из Кринара всю их семейку покромсали мародеры, папаня с дочуркой шустряком смотался в Меритер, да долго на плаву не продержался, вот и всучил дочурку пышногрудной бабе в аляповатом платье. Ну, этой, может, и поболе свезет. Красивая она. Рыжие, небось, на вес золота ценятся, если найти с кем сторговаться. Телега благоволила остановиться в очередной раз. Через борт перегнулся тот самый приземистый мужичонка и без разбору запустил лапы внутрь. Девица, чью судьбу уже успели обсудить, полетела первой. Пацан, попытавшийся сострить, отправился следом. Ну а Кайру, как самую залупастую, турнули под занавес. Она, правда, попыталась приземлиться по-кошачьи, но расчеты ее подвели: вместо лап вперед вылетела морда, и подбородок ее познакомился с землей куда ближе, чем планировалось, отхватывая на память толстый слой грязи и зазудевшую под ним ссадину. Подгоняемая тычками в спину, Кайра поплелась за остальными, ощущая, как настырные взгляды редкого в этих краях люда прилипают к ее грязной колыхающейся на ветру тунике, впиваются в спутанные светлые волосы, ползут по ободранным коленкам. Она пыталась глядеть себе под ноги, но взгляд своевольничал, задерживаясь то на вывеске с нечитаемыми письменами, то на харчевне, то, того хуже, на рожах с до неприличного залитыми зенками. Истасканные сапоги жалобно шоркали по земле, и Кайре чудилось, что вот-вот подметки отвалятся окончательно, и тогда ее босые пятки неминуемо всколошматятся в кровавое месиво. Мысль сия, впрочем, была до того обкатанной, что страха не сеяла. Зато разжигала досаду, теребящую сердце до того усердно, что оно ускоряло ход: опять придется подбирать какие-нибудь тряпки да мотать на подошвы, коли, конечно, дадут время и тряпки эти сыщутся. Когда ноги уже отказывались слушаться и грозились вот-вот отвалиться, мальков пригнали к лагерю, обнесенному частоколом из острых кольев, меж которыми виднелись шатры да времянки. Стража у ворот лениво покосилась на новоприбывших и не растрачивая слов пропустила их внутрь. Их подозвал к себе поджарый парниша. Он уселся на перевернутый бочонок, положил на колени дощечку с приколотым листом пергамента и поманил ребятню пальцем. Кайру, стоявшую ближе всех, толкнули вперед. Парниша окинул ее взглядом с ног до головы. — Имя? — Кайра, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Лет? — Четырнадцать. Почти пятнадцать. — Крови уже были? — спросил он, не поднимая глаз, царапая что-то заостренной палочкой по пергаменту. Вопрос был задан так буднично, что Кайра на секунду опешила. — Были, — прошипела она. Тотчас же захотелось содрать с себя кожу, до того сильно все тело начало зудеть. Оно всегда так реагировало, когда Кайру изнутри сжирала злоба. Вот уж подлинно, как скотину на рынке оценивают. Парниша кивнул. — Ну что ж, выходит, в бордель тебя. И не делай такую страдальческую моську. Там всему научат, уж поверь, — он уже собрался сделать отметку. Но тут вмешался привезший их низкорослый мужичонка — до сей поры он стоял поодаль, скрестив руки на бочкообразной груди и утирая взмокший лоб. — Эту, да в бордель? Да ты глянь на нее! Одну девку уже до полусмерти поискусала, мне глянь че оставила, — он ткнул на корябину на щеке. — Такая шлюха всем гостям причиндалы поотрывает, да еще и глаза выколупает за компанию. Парниша поднял брови, перевел взгляд с мужичонки на Кайру, да с таким интересом, будто впервые ее увидал. Вот сука, а! Ни дать ни взять, столичный щеголь, который раз в год являлся к ним в Слободу да пытался установить там свои порядки. Щеголя того потом дворняги загрызли — все сочли расправу за божью кару, и оттого впредь меритерские белоручки в Слободе не хозяйничали. — Так че, в «Шулт» ее предлагаешь, что ли? — с ноткой сомнения спросил парниша. — Это ж голь перекатная, кто ее тудой возьмет? — Авось и в «Шулт». Поглядим, как себя проявит. И не надо почем зря девчушку хулить! — мужичок шутливо погрозил пальцем. — Я, чтоб ты знал, тоже деревенщина. И че, хреновым человеком стал, по-твоему? Кайра вжала голову в плечи. «Бордель» хоть и звучало страшно, но маманька-то доходчиво обрисовала, что да как там вытворяют. А это что еще за «Шулт»? Что-то чуждое и посему втрое более кошмарное. Сердце заколотилось так, словно возжаждало раскрошить ребра, пробить дыру в груди и сквозь эту дыру припустить куда подальше. Так и зажила Кайра в стойбище — до поры, разумеется, чтоб головастые понаблюдали и по итогу сплавили ее куда положено. Определили ее в женскую времянку, а работу поручили самую что ни на есть бабью: драить поутру котлы, в которых варили баланду для всего лагеря, да так, чтоб аж блестели, а коли сыщется хоть одно пятнышко — разгильдяйка останется без харчей. А харчи те и состояли-то из той же баланды да куска хлеба. Невелика потеря. Кайра, бывало, и неделю ничего не жрала. От такой-то неблагодарной батрачки пальцы очень скоро занемели, а поясницу сковало — ощущение было такое, что весь остаток жизни Кайра проведет, скрючившись как дряхлый дед. Голодное стойбище постоянно надрывало глотки, да так громко и упорно, что у Кайры вдобавок ко всей дарованной сим местом благодати заболели уши. Но каким-то чудом снюхалась она с пацаном, болтавшим с ней в телеге. Как его нарекли родители, Кайра не знала, ибо все кличили его по прозвищу — Лисенок, за острые торчащие уши. Щуплый был, кожа да кости, но смышленый и забавный. Как-то раз, когда надсмотрщик отвлекся на драку двух мужиков, Лисенок подбежал к Кайре, сунул ей в руку скребок и принялся помогать. Работа пошла быстрее. — Видала, как тут мужики по вечерам в карты режутся? — шепотом начал Лисенок, не отрываясь от чистки. — Так вот, карты те не простые. Игра-то на ножи идет, а то и на харчи. Я их, понимаешь ли, поначалу только со стороны наблюдал, а потом допер, как все устроено. Все так же азартно чистя котел, он принялся нашептывать ей азы. Кайра ни шиша не поняла, окромя того, что, вопреки логике, «белка» бьет «волка». Так и всплыло, что Лисенка сюда сослали именно за карты, а именно — за то, что спер колоду у самого старосты, да не абы какую, а заморскую, с золотым тиснением. А заодно и за то, что семейство их, жившее от бухалова до бухалова, набрало долгов и до того всем остохуело, что селяне взъярились и с вилами подступили к их хате. — Меня бы на кол посадили, — без тени сожаления констатировал пацан, — да вот, видно, боги смилостивились. Родичи сюда выпизднули, пока меня селюки живьем не сожрали. А щас мне «Шултом» грозят, прикинь?.. Несколько секунд Кайра простояла не шелохнувшись. Она глазела на Лисенка, размышляя над тем, чем же по правде так провинился малолетний пацан, что его аж сюда впихнули. Откуда он? Кто его родители? Все эти вопросы живо отодвинулись на второй план, голову Кайры заполонила единственная мысль — мысль о загадочном «Шулте». Сложилось впечатление, что это этакое пристанище для чрезмерно бойких ребят, которым угодить в самый разгар кутерьмы — как два пальца обоссать. Головорезы. Ворье. Что-то вот такое вот. Но Кайра не отважилась спросить прямо, уж больно увлеченно Лисенок трепался за свои похождения. Когда работа была сделана и ворчливый надсмотрщик отпустил их на передышку, Лисенок подозвал Кайру за угол времянки. Пугливо оглядевшись, он расшнуровал рубаху и достал из-под нее малюсенький кинжал в столь же крошечных ножнах. — Эту штучку я у тутошнего спер, — с гордостью прошептал Лисенок. — Он, скотина такая, меня в первый день так отмутузил… Вот, смотри. И он, оглянувшись еще раз, показал пару ударов. Движения были неказистыми, угловатыми, но Кайра впечатлилась: она-то таких штуковин не держала даже никогда, а этот малец уже готов был ввязаться в драку и недурно так отоварить… — Попробуй, — он сунул кинжал ей в руку. Рукоять легла в ладонь Кайры как влитая. Она повторила движение — не так ловко, конечно, но уж больно точно для первого раза. Лисенок уважительно присвистнул. — Ну ты даешь! Глядишь, и впрямь в «Шулт» прошибешься. Будем вместо шантрапу гонять! — А что такое «Шулт»? — наконец решилась спросить Кайра. Лисенок криво усмехнулся. — Вообще, как бы гильдия. Ну, гильдия… это громко сказано. Сброд. Сброд со своимм порядками. Зато, слыхал я, если уж ты в «Шулт» вошел — ты свой. И закон тебе не писан, коли дела гильдейские исправно тянешь. Грабежи, убийства, охрана караванов, а то и потемнее чегось… В общем, кто в «Шулте», тот уже ничей. Или чей угодно, если платят исправно. В голове у Кайры все перевернулось. Супонить она не любила, так что мысленно окрестила все услышанное простым и лаконичным «пиздец». — И как в этот «Шулт» попадают-то? — Испытание, — бросил Лисенок, пряча кинжал обратно. — Не знаю точно, какое. Говорят, каждый раз разное. То ли убить кого надо без шума, то ли стырить что, то ли в подземелье каком с тварью нездешней потягаться… Кто его знает. Надо глаза и уши держать открытыми, — еще тише зашептал Лисенок, видя, как меняется ее лицо. — Частенько тут перешептываются о наборе в «Шулт». Может, и нам шанс подвернется. Я… я в картишках тут всех обирать начну, мало-помалу. Присоединяйся. Девчонок туда, конечно, вряд ли берут… Но ты хотя бы постарайся. Все лучше чем блядушник. Кайра кивнула. Лучше уж быть ножом в чужих руках, чем ссаной тряпкой под чужим телом. Это был ее выбор. Первый в ее жизни осознанный выбор. Следующим утром Кайра, проснувшись раньше привычного — спала-то она обычно как убитая, да вот только, как назло, не этой ночью, — накинула куртку, обула сапоги с войлочной стелькой, выпрошенные в качестве подгона за усердную работу, и вышла на улицу. Она пошла вдоль шатров, слушая, как храпит и постанывает спящее мужичье. Откуда храп доносился особенно смачно — там, верно, еще дрыхли, ни хрена не чуя, а где стояла тишь — туда уже все, аля-улю, морду совать нельзя. Может, сторожить встали, а может, поссать вышли и вот-вот воротятся и настучат ей по самое не балуй. Кайра аккуратно отодвинула полог разрывающегося от храпа шатра, вошла внутрь, ступая на носочках, огляделась затуманенным от недосыпа взглядом и увидела рядом со спящим мужиком заткнутый в ножны кинжал. Отлично. Не мурыжа, Кайра подошла вплотную к мужику и шустрым движением руки свистнула сокровенную добычу, укрывая ее под курткой. А дальше надо было решать, куда кривую выведет, потому как коли ее обыщут и увидят ворованный клинок — ей каюк. Одна идея тут же забила голову. Надсмотрщик. Убить-то она его, ясно дело, не убьет, скорее сама на пиздюли нарвется. Но на поясе у него болтался мешочек, на вид тяжелый, туго набитый, и держащая его веревочка истончилась настолько, что казалось, будто харчка хватит, дабы ее оборвать. Можно попробовать его спереть да рвануть куда глаза глядят, может, до деревеньки какой домчит и на первых порах поживет на это нажитое непосильным трудом состояние. Кайра, запрятав кинжал поглубже под куртку, ровно в ту минуту, как лагерный люд начал просыпаться, охать, кряхтеть да потягиваться, пошла к котлу и принялась его тщательно пидорить. Глазами же шныряла за надсмотрщиком, фокусируясь на маняще свисающем мешочке да планируя пути для отступления: вот там, кажись, виднеется тропка, по которой мужики с охоты возвращаются. Собрав волю в кулак, Кайра подошла к ничего не подозревающему надсмотрщику, отпросилась справить малую нужду и, получив кивок, двинулась в кусты. Там она высвободила кинжал из-под одежды, вытащила его из ножен и покрепче ухватилась за рукоять. Была не была. Затаив дыхание, она тихо подошла сзади. В прыжке полоснула по веревочке, ухватила на лету тяжелый мешочек да дала драпака в сторону леса. Ноги скользили по земле, силясь вот-вот подкоситься, сердце колотилось в горле, в уши вонзались истошные матерные крики и топот десятка чужих ног. Нагнали быстро, конечно, куда ей от здоровых дядек уходить, заломали руки за спину, скрутили. Кайра брыкалась, выла, кусалась, харкалась, пока надсмотрщик, отдышавшись, не подошел вплотную, не разжал ее стиснутые челюсти и не сказал, глядя ей прямо в глаза: — Ну, этой пизденке только в «Шулт» и дорога, — и, широко усмехнувшись, потрепал ее за исцарапанную щеку. — Отпустите ее. И чтоб завтра к утру манатки собрала, мелочь. Послезавтра гильдейские на смотр грянут, вот им и покажешь свой сучий норов.