Солнце здесь не светит

Начало новой жизни

Всё началось с глупой, роковой ошибки. Мой отец, Борис Петров, человек с амбициями, слишком большими для его скромной должности бухгалтера на московской фабрике, ввязался в сомнительную авантюру. Он «одолжил» деньги у не тех людей, чтобы вложиться в рухнувший, как карточный домик, бизнес. Не огромные суммы по меркам столичных бандитов, но достаточные, чтобы нашу семью поставили на счётчик. Угрозы по телефону, разбитое стекло в «девятке», чёткий намёк в виде завёрнутого в газету крыса, найденного мамой в холодильнике, - всё это происходило на фоне бесконечных, переходящих в истерику ссор родителей. Решение пришло внезапно, как удар обухом. На третий день, когда отца избили у подъезда, он заявил, что нашёл выход. Наследство от какого-то дальнего родственника - старый дом в глухой тайге, в посёлке с непроизносимым названием Перемчане. «Пересидим, пока всё уляжется», - бубнил он, собирая чемоданы. Мама, Карина, молча плакала, глядя в окно на уезжающую Москву. Моя младшая сестрёнка Оля, двенадцати лет от рода, была напугана до полусмерти и цеплялась за меня. Мне же, шестнадцатилетнему Антону, было не до страха. Во мне кипела ярость. Ярость на отца, на его глупость, на эту нелепую бегство, которое отрезало меня от всей моей жизни - от друзей, от планов, от будущего. Дорога была кошмаром. Бесконечные часы в переполненной электричке, потом тряска в убогом автобусе, который, казалось, развалится на каждой кочке. Лес за окном с каждым километром становился гуще, темнее, враждебнее. И вот конечная остановка - не посёлок даже, а некое скопление деревянных домов, придавленных к земле тяжестью снега и неба. Наш новый дом стоял на самой окраине, в двадцати минутах ходу от центра. Отдельно ото всех, будто его отторгла сама деревня. Сосенки подступали к самому забору, и вечером, когда мы приехали, их чёрные силуэты выглядели как молчаливая стража. Чтобы добраться до посёлка, нужно было идти по узкой, натоптанной в снегу тропинке прямо в лес, а затем перейти через скрипучий, старый мост над оврагом, где внизу чернела незамерзающая полынья. Мама, увидев это, только глухо всхлипнула и крепче сжала руку Оли. Дом был старым, сквозь щели в половицах тянуло холодом, а печь дымила. Мы обосновывались неделю. Отец, мрачный и замкнутый, пытался что-то починить. Мама, казалось, ходила по дому как тень, её глаза часто были пустыми и влажными. Оля боялась оставаться одна, особенно после того, как ей однажды ночью почудилась большая сова за окном. Я же просто ненавидел каждую доску в этом проклятом доме. Ненавидел скрип половиц, запах сырости и плесени, давящую тишину, которую нарушал только вой ветра в печной трубе. Я чувствовал, как что-то внутри меня медленно замерзает, покрывается инеем злости и отчаяния.

***

Я лежал на своей жесткой койке и чувствовал, как что-то внутри меня ломается. Не резко, а медленно, с ледяным хрустом. Злость на отца, которая горела во мне ярким пламенем по дороге сюда, теперь не горела. Она замерзала. Превращалась в плотную, тяжёлую глыбу где-то под рёбрами. Это была не ярость, которую можно выплеснуть. Это было ледяное отчаяние, бессильное и всепроникающее. Оно покрывало мои мысли инеем, делая их вязкими и медленными. Мечты о друзьях, о городе, о будущем - всё это теперь казалось глупым детским рисунком на стекле, который мороз тут же съедал своими белыми узорами. Я представлял, как эта ледяная глыба внутри растёт, обрастает новыми слоями холода с каждым вздохом сырого воздуха, с каждым шёпотом ветра в трубе. Скоро она заполнит меня всего. И тогда, думал я, я стану таким же, как этот дом. Равнодушным. Сонным. Способным лишь тихо стоять и смотреть, как тьма за окном поглощает тех, кто слабее. Как она уже поглотила маму. Как она точит Олю. Это и было самым страшным. Не призраки, не стуки. А это тихое, неотвратимое превращение. Превращение в часть этого забытого богом места. Я чувствовал, как иней злости и отчаяния покрывает мою душу, и я ничего не мог с этим поделать. Только лежать и слушать, как в чердачной тьме что-то тяжёлое и мягкое снова покатилось, замерло и затаило дыхание в ожидании моего.

***

Вторник. Первый учебный день. Я вышел из дома на полчаса раньше, чем нужно. Не из-за рвения, а потому что не мог больше выносить взгляд матери, уставившейся в стену за завтраком, и тихие всхлипывания Оли. Воздух был таким холодным, что обжигал лёгкие при каждом вдохе. Лес в утренних сумерках стал иным - тесным, молчаливым строем. Ветви сплетались над тропой в чёрный туннель. «Здесь легко исчезнуть», - пронеслось в голове, и я ускорил шаг, стараясь отогнать навязчивую мысль. Мост скрипел предательски громко. Казалось, его вой разбудит что-то спящее подо льдом в овраге. Наконец, первые покосившиеся избы. И тот самый фонарь на развилке. Его тусклый, желтоватый свет врезался в синеву утра, создавая под собой маленький, неестественно яркий островок. И на этом островке кто-то стоял. Девушка. Она стояла ко мне спиной, что-то бросая на снег тощей дворняге. Длинная, поношенная шуба, валенки. Но на голове - не шапка, а маска. Рыжая лисья морда с узкими прорезями для глаз. В этой унылой, засыпанной снегом реальности этот маскарад выглядел не просто странно. Он выглядел вызовом. Или безумием. Я решил пройти мимо, сделать вид, что не замечаю. Вжал голову в плечи, уставился себе под ноги. - Новенький. Голос был тихим, но чётким. Он прозвучал не как вопрос, а как констатация. Я невольно вздрогнул и поднял взгляд. Она уже смотрела на меня, повернув голову-маску. Я промолчал, надеясь, что если не отреагирую, она отстанет. - Не поздороваешься? — Она сделала лёгкий шаг, и теперь мы стояли друг напротив друга. Или просто не знаешь, как тут принято? - Принято не пугать людей в масках на пустой улице, - огрызнулся я, стараясь говорить грубее, чем чувствовал. Внутри поднималась знакомая волна злости - на её тон, на эту дурацкую ситуацию, на весь этот день. Она засмеялась. Звук был каким-то… сухим, будто листья шуршат. - Пугать? Я просто стою. Это ты выглядишь так, будто тебя привели на виселицу. От её слов стало ещё неприятнее. «Она права», - подумал я с горечью. - Отвали, - просто сказал я и попытался обойти её. - Сердитый, - она снова оказалась на моём пути. - Холодно тебе? Из большого города в нашу глушь - всегда шок. Москва ведь? У меня перехватило дыхание. Лёд пробежал по спине, но на этот раз не от мороза. Я точно, абсолютно точно не говорил здесь никому, откуда мы. Отец наказал молчать, да и самому не хотелось лишнего внимания. - С чего ты взяла? - выдавил я, пытаясь скрыть замешательство. - Ярлык на тебе висит, - просто ответила она, склонив голову набок. Лисьи уши маски чутко вздрогнули. - Как на чемодане. «Не местный». А по глазам видно - в них ещё огни большого города не погасли. Хотя скоро погаснут. Как тебя зовут-то, новенький? Этот вопрос, заданный после её странной прозорливости, казался ловушкой. - Антон. А тебя? - спросил я с вызовом, ожидая очередной уловки. - Имена - это просто ярлыки, Антон, - она протянула слова, будто разжёвывая их. - Наклейки, которые люди цепляют друг на друга, чтобы не запутаться. Как на банках в погребе: «Огурцы», «Варенье». А откроешь - а внутри может быть что угодно. Конфета. Или яд. Так что можно называть как угодно. В её словах была какая-то извращённая логика, которая вгоняла в ступор. Что ей ответить на такое? - Тогда… Алиса. Пусть будет Алиса, - выпалил я первое, что пришло в голову, просто чтобы что-то сказать, чтобы разорвать этот тягучий, странный момент. Она замерла. Казалось, она вслушивается в это имя. - Алиса… - она произнесла его медленно, смакуя каждый слог. - Интересно. Пусть. Мне нравится, когда что-то подходит. Ну что, Антон-Москвич, пойдём, провожу. Школа тут за поворотом. Без меня заблудишься. Тут тропинки любят менять направление. Она развернулась и пошла, не оглядываясь. У меня не было выбора. Я поплёлся следом, чувствуя себя глупо. Мы шли в молчании. Но это было не комфортное молчание. Оно было густым, как туман. Я ловил себя на мысли, что слушаю не хруст снега, а тишину вокруг. Она была слишком идеальна. Ни ветра, ни собак, ни скрипа чужих дверей. Только её почти неслышные шаги и моё тяжёлое дыхание. Именно поэтому, когда за моей спиной раздался голос, он прозвучал как выстрел. «Антон!» Не её голос. Низкий, мужской, хрипловатый. И не крик, а скорее… оклик. Как будто меня звал кто-то знакомый, кого я не видел сто лет. Я рванулся на месте, обернулся так резко, что чуть не поскользнулся. Позади была пустая улица, уходящая в серый туман, и пара ворон на заборе, которые смотрели на меня с немым, чёрным любопытством. - Что? - спросила Алиса, всё так же не оборачиваясь. - Кто-то… окликнул, - проговорил я, и мой голос прозвучал неуверенно. - Здесь никого нет, - констатировала она. - Тебе показалось. Часто кажется, когда думаешь слишком громко. Я обернулся к ней, намереваясь что-то возразить. Но её не было. Она исчезла. Тихо, мгновенно, без единого звука. На снегу передо мной лежали чёткие отпечатки её валенок. Они вели прямо ко мне и резко обрывались, будто она шагнула в невидимую дверь. В воздухе ещё витало слабое, едва уловимое ощущение её присутствия - смесь запаха старой шерсти и мокрого дерева. Я замер, сердце колотилось где-то в внутри. И тогда её голос снова коснулся моего сознания. Но не ушами. Он возник изнутри, холодный и тихий, как шелест страниц в пустой библиотеке: - После уроков жду. За школой. Там, где повешенный на стене нарисован. Последние метры до школы я прошёл на автомате. Тяжёлая, облупленная дверь с надписью «Вход» была похожа на крышку гроба. Я толкнул её плечом. Скрип петель был оглушительным в давящей тишине. Внутри пахло пылью, дешёвым мылом и чем-то кислым - запахом тоски и забытых детских страхов. Я переступил порог. Дверь с глухим стуком захлопнулась за моей спиной, отрезав последнюю связь с тем утром, которое уже не казалось просто хмурым, а стало другим.