Солнце здесь не светит

Коридор встретил Антона Петрова гулкой, промозглой тишиной, которая впитывала каждый звук, будто вата. Воздух пах старыми учебниками, мокрым шифером и чем-то еще - отдававшим сыростью и забвением. Застенчивый и тихий по характеру, Антон инстинктивно прижал к себе портфель. Его взгляд, несмотря на плохое зрение, уловил странную деталь, от которой по спине пробежал холодок, не связанный со сквозняком. Окна. Все окна первого этажа, выходившие на сторону поселка, были просто грязными, сквозь серый налет смутно угадывались силуэты домов. Но те, что смотрели в лес, - их рамы были наглухо заколочены серыми, почерневшими от времени досками. Не просто завешены, а именно забиты, как будто запирая что-то снаружи. Или не пуская что-то внутрь. «Как будто здесь знают, откуда ждать беды», - мелькнула мысль. Его проводница, женщина с усталым, почти выгоревшим лицом и строгой прической, представилась Лилией Павловной, завучем. Антон вспомнил, как мама вчера, нервно куря у окна, говорила, что их классная — мать Кати. Он робко кивнул. - Петров Антон, - отчеканила она, не глядя на него, а смотря куда-то сквозь стену. - Девятый «Б». Вас ждут. Вы для нас… новый ресурс. Надеюсь, будете усваивать программу без лишних проблем. Слово «ресурс» прозвучало странно и бездушно, будто речь шла не о человеке, а о мешке угля для котельной. Она протянула ему потрёпанный учебник по истории, обложка которого была затерта до дыр. Антон автоматически открыл его на форзаце. И замер. Чьей-то детской, неуверенной рукой, вероятно, простым карандашом, было выведено: «Оно в подвале ест». Буквы были неровными, а в слове «подвале» явно чувствовалась дрожь или спешка. Антон быстро прикрыл учебник, словно увидел что-то запретное. - Что это? - не удержался он. - Что? - завуч обернулась, и в ее пустых глазах на секунду мелькнуло раздражение. - Старые учебники. Экономим. Не рисуйте в них - и всё. Она уже шла дальше, и её каблуки отстукивали по бетонному полу сухой, отрывистый марш. Антон покорно поплелся следом, стискивая злополучный учебник. «Не школа, с горечью подумал он, оглядывая голые стены и тусклые лампы. - А пересыльный пункт. Здесь не учат - здесь отбывают срок. Пока родители ругаются на кухне из-за какого-то «Заячьей губы» и прошлых грехов отца. Пока лес за этими досками не решит забрать своё». Он вспомнил варежку пропавшего Вовы на ветке, жуткий репортаж по телевизору о Хозяине леса и танцующих в ночи зверей. Этот поселок не просто глухой - он больной. И школа казалась его главным симптомом: местом, где дети тихо ждут своей участи, будто зайцы на опушке, прислушиваясь к шороху в темноте. Завуч остановилась у двери с табличкой «9 Б». - Входите. И помните, она наконец посмотрела на него прямо, и в ее взгляде не было ни тепла, ни интереса, только усталая обязанность, у нас ценят дисциплину. И не любят лишних вопросов. Она открыла дверь, и на Антона хлынул гул голосов, в котором он уже слышал не просто школьный шум, а первый лай своры, почуявшей новичка. Сжимая в руке учебник с его зловещей надписью, Антон переступил порог. Его срок начинался. Дверь захлопнулась за спиной, отрезав путь к отступлению. Шум, который секунду назад был единым гулом, распался на голоса, смешки, скрип парт. Девятый «Б». Учитель, представившийся усталым «Иван Петрович», жестом указал Антону на единственную свободную парту в середине, как на ладони. Проходя, Антон успел мельком охватить взглядом комнату. Это был не просто класс. Это была карта выживания. На последней парте у окна, заваленной тетрадями, корками хлеба и какими-то железками, сидел крупный парень. Не просто хулиган. Хищник. Он сидел развалившись, одна рука перекинута через спинку стула, и его темные глаза, медленные и оценивающие, проводили Антона от двери до места. Рядом с ним притулились двое, и было видно, как они копируют его позу, его снисходительную усмешку. Они были его тенью и отголоском. Через ряд от этого трио сидела девочка. Одета аккуратнее других, но в ее прямой спине и спокойно сложенных на парте руках читалась не уверенность, а высокая, почти болезненная собранность. Как у солдата на чужой территории. Когда Антон сел, она повернула голову и сказала четким, вежливым, но пустым голосом: - Привет. И сразу же отвернулась, будто выполнив необходимый ритуал. На задней парте, в углу, царил свой хаос. Парта была завалена хламом так, что сидевшего за ней мальчика почти не было видно. Из-за груд бумаг только мелькала его рука, быстро-быстро выводящая что-то в тетради. Антон поймал взгляд: глаза мальчика были широко распахнуты, но смотрели не на него, а сквозь, куда-то в пространство за его плечом. И в уголках его губ дрожала странная, одному ему понятная улыбка. Оттуда же доносилось тихое, непрерывное бормотание, похожее на спор с невидимым собеседником. Прямо перед Антоном сидела другая девочка. Она вся будто стремилась сжаться в комок, втянуть голову в плечи. Но ее глаза, испуганные и быстрые, метались по классу, лихорадочно выискивая что-то. Их взгляды встретились на секунду - и она тут же, испуганно, отвернулась, словно ее поймали на краже. На рукаве ее поношенного пиджака Антон заметил несколько мелких, аккуратно нарисованных синим мелком сердечек. Они шли ровной цепочкой, будто оберег или счет. Остальные ученики были серой, апатичной массой. Ни любопытства, ни насмешки - только усталое равнодушие выгоревших душ. Они уже все видели. Они уже ни на что не надеялись. Иван Петрович, человек с лицом, изможденным не столько работой, сколько постоянным внутренним напряжением, начал урок. Он говорил о древних государствах, но его голос был плоским, как стук капель по крыше. - Месопотамия, - монотонно произнес он, - часто именуется колыбелью цивилизации… - Иван Петрович! — громко, на всю классу, перебил голос с последней парты. Это был тот самый парень-хищник. В классе наступила мертвая тишина. - А правда, что того, кто ночью в туалет сходит, Безликий в трубы утаскивает? Тишина стала густой, звенящей. Несколько девочек впереди невольно поежились. Учитель замер, и Антону показалось, что лицо педагога стало на оттенок белее мела в его руках. В его глазах промелькнул не гнев, а чистый, животный страх. Страх не перед учеником, а перед тем, что стояло за его словами. - Роман, не неси... ерунды, - с трудом выдавил Иван Петрович, и его голос дал трещину. - Садись. Урок у нас. История. Но энтузиазм, и без того призрачный, окончательно угас. Учитель уткнулся в учебник, бормоча что-то о Тигре и Евфрате, но его уже никто не слушал. Власть в классе снова была продемонстрирована — и она принадлежала не ему. Антон чувствовал, как на него смотрят. Он поднял глаза от учебника с его зловещей надписью и встретился взглядом с тем самым мальчиком с задней парты. Тот уже не улыбался. Он смотрел на Антона тем же остекленевшим, проникающим сквозь плоть взглядом. Его губы шевелились, и Антону, показалось, он различил шепот, похожий на шипение: «...оно уже здесь... оно слушает...» Антон резко отвернулся, сердце заколотилось где-то внутри. Он смотрел на затылок сгорбленной девочки перед ним, на ее цепочку из сердечек-оберегов, и его собственная мысль прозвучала в голове с пугающей ясностью: «Это не школа. Это стая. У каждого здесь своя роль. Хищник. Пленник. Безумец. Жертва. А я... я теперь новичок. Дичь. На кого они укажут первым?» Снаружи, из-за заколоченных досок, доносился глухой шум леса. Урок продолжался. Звонок прозвучал не как освобождение, а как приговор к казни. Мгновение тишины и коридор взорвался грохотом, криками. Антон, стараясь стать невидимым, пробирался к раздевалке. Он почти поверил, что пронесёт, когда тяжёлая рука легла ему на плечо, пригвоздив к месту. - Эй, новенький. Антон, да? Перед ним стоял Рома Пятифан. Не один. Двое его тушковатых спутников, как барсы, встали чуть по бокам, отрезая пути к отступлению. Сам Рома улыбался, но его глаза, холодные и оценивающие, были лишены всякого веселья. От него пахло дешёвым табаком и чем-то звериным, тёплым. - Ну что, как у нас? начал Рома, дружелюбно хлопая его по плечу, но с такой силой, что Антон качнулся. Осмотрелся? Посёлком нашим гостеприимным? Леском нашим... красивым? Классная дверь была уже далеко. Вокруг них сформировался живой круг никто не вмешивался, все делали вид, что заняты своими делами, но краем глаза ловили каждое движение. Свита Ромы хихикнула. - Слышал, наверное, истории, продолжил Рома, наклоняясь ближе. Его голос стал тише, интимнее, отчего стало ещё страшнее. Про пропавших. Про то, как ночью в окна смотрят. Не бойся, это всё для туристов. У нас порядки другие. Простые. Чёткие. Нужно знать, где чьё место. А то лес... он неразборчивый. Заблудившегося может и забрать. По ошибке. Он уставился на Антона, наслаждаясь моментом. Давление нарастало, физическое и психологическое. Антон чувствовал, как холодеют пальцы, как сердце глухо колотится о рёбра. Он искал глазами учителя, любого взрослого, но коридор словно вымер для них. - Ром. Голос прозвучал негромко, чётко и без эмоций, как дикторское объявление. Полина Морозова подошла бесшумно, будто материализовалась из воздуха. Она не встала между ними, а разместилась чуть в стороне, как наблюдатель. — Отстань от него. Он же новенький, сказала она, глядя не на Антона, а на Рому. Он ещё не раскусил, где тут что. Не понял правил. Её слова не были защитой. Это был расчёт. Рома медленно перевёл взгляд на неё, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. Он отступил на шаг, разводя руки. - Ладно, ладно. Полина вступилась. Значит, ты теперь под её... эгидой, что ли? Он усмехнулся. «Полинин мальчик». Смотри не подведи нашу девочку. Он шлёпнул Антона по щеке, не сильно, но унизительно, и, кивнув Полине, двинулся прочь, уводя за собой свиту. Круг зевак мгновенно рассосался. Антон стоял, глотая воздух, чувствуя жгучий стыд и облегчение одновременно. Полина взглянула на него её взгляд был пустым, профессиональным. - Не лезь ему на глаза. И не выгляди потерянным. Здесь это приманка для хищников, отчеканила она и ушла, не дожидаясь ответа. Она не спасла его. Она просто переназначила, поставила печать. Теперь он был не просто новеньким, он был «чем-то», принадлежащим ей. И эта метка была опаснее открытой вражды. Антону нужно было спрятаться, прийти в себя. Он, почти не глядя, рванул в первый попавшийся тихий угол тупичок у запасного выхода, заваленный старыми партами. И только оказавшись там, он понял, что он не один. В самом углу, на полу, скрючившись, сидел Бяша. Он что-то быстро-быстро рисовал на грязном линолеуме обломком мелка — те же сложные, повторяющиеся спирали и углы. Антон замер, не зная, уйти или остаться. - Она с тобой говорила, внезапно произнёс Бяша, не поднимая головы. Его голос был хриплым, будто давно не использовался. Лиса. В красном. В снегу. Антон похолодел. «Лиса». Так в его смутных, почти забытых снах появлялась девочка с маской. - О чём ты? выдавил он. - Теперь ты в игре, продолжал Бяша, как будто не слыша вопроса. Он нарисовал точку в центре лабиринта и резко перечеркнул её. Все начальные локации пройдены. Вводный квест завершён. Дальше — хардкор. - Какой игры?! голос Антона сорвался на шёпот. Бяша наконец поднял на него глаза. Но смотрел не на него. Его взгляд был сфокусирован где-то за его плечом, на уровне пустоты. - Если бы я говорил с тобой, ты бы это понял, медленно, с натугой проговорил он, словно каждое слово давалось с трудом. А раз не понял... значит, я разговариваю не с тобой. И он указал пальцем, грязным от мела, прямо в пустое пространство за спиной Антона. По спине у Антона побежали ледяные мурашки. Он инстинктивно оглянулся. Никого. Только тень от пожарного щита. Когда он обернулся обратно, Бяша снова уткнулся в свой рисунок, бормоча что-то неразборчивое. Диалог был окончен. Антон вырвался из тупика, сердце колотилось как бешеное. Ему нужно было на воздух, в безопасное, людное место. Он почти добежал до выхода во двор, когда из-за угла, возле женского туалета, мелькнула тень. Катя Смирнова. Она выглядела ещё более испуганной, чем в классе. Оглянувшись по сторонам, она стремительно подскочила к нему, сунула что-то холодное и смятое в руку и прошептала так тихо, что он скорее угадал слова по движению губ: - Не ходи туда, куда она зовёт. Папа говорит... там дверь. В которой нет темноты. Там хуже. И, не дав опомниться, она юркнула обратно в туалет, словно её и не было. Антон разжал ладонь. В ней лежал бумажный самолётик, сложенный из старой, пожелтевшей тетрадной страницы. На крыле, детским, но аккуратным почерком было выведено: «Игра началась. Хочешь сохраниться?» Он сжал самолётик в кулак. Клеймо «Полинин». Шёпот Бяши про Лису. Предупреждение Кати. И эта записка. Он стоял посреди грохочущего коридора, но чувствовал себя совершенно одиноким, как будто его только что вытолкнули на сцену чужого, страшного спектакля, не дав текста роли. И занавес уже не опустить.

***

Столовая дышала единым, гулким дыханием. Воздух был густым от запаха дешёвого масла, переваренной крупы и компота. Здесь не смеялись. Даже самые громкие разговоры были приглушёнными, уставшими, словно люди делились не новостями, а выученными молитвами. Антон взял поднос с той же серой овсяной кашей, что и у всех, и выбрал стол у стены, максимально пустой. Он съел лишь 2 ложки безвкусной массы, когда к нему без приглашения подсела Полина Морозова. Она поставила свой поднос каша аккуратно съедена по краям и села с безупречной, почти акробатической осанкой. Её присутствие было не дружеским, а функциональным, как визит инспектора. - Ты неправильно сел, начала она без предисловий, не глядя на него, а наблюдая за залом. Стол у окна, выходящего в лес, после трёх часов не для новичков. Да и для старожилов нежелателен. - Почему? спросил Антон, переставая есть. Полина наконец повернула к нему голову. В её глазах не было интереса, лишь усталое знание. - Есть правила. Неписанные. Их не учат на классном часе. Первое: не смотри в лесные окна после трёх. Особенно если тебе кажется, что там кто-то есть. Особенно если машет. Второе: не оставайся один в школе после окончания уроков. Уборщицы не помогут. Третье: если услышишь, как тебя зовут из подвала по имени, голосом мамы, друга, кого угодно не отзывайся. Даже если узнаёшь голос. Она произнесла это так же буднично, как объясняла бы расписание. Антон почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный со сквозняком из форточки. - Это… из-за пропавших? - Это из-за того, что здесь так надо, парировала Полина. Чтобы выжить. Чтобы не стать тем, о ком потом будут говорить в прошедшем времени. Она покрутила ложкой в своей каше, но есть не стала. - Рома тебя не тронет. Пока. Ты теперь под моей… рекомендацией. Он это уважает. В своих рамках. - Он что, тут главный? не удержался Антон, и в его голосе прозвучала горечь. Полина почти усмехнулась. Почти. - Он не плохой. Не злой. Он просто… сильный. В том смысле, в каком сильным может быть волк в загоне. Он устанавливает порядок. Без него тут был бы хаос, а хаос здесь привлекает… другое. Она помолчала. Здесь нужно быть сильным. Или найти сильного. Иначе сожрут. Или утащат. Разница невелика. Антон сглотнул. Вопрос жёг его изнутри с того самого момента, как он услышал шёпот Бяши. - А… Алиса? Имя повисло в воздухе, и что-то в столовой изменилось. Не внешне гул не стих. Но будто натянутая струна дрогнула где-то в самой реальности. Вежливая, отполированная маска Полины дала трещину. Её лицо на мгновение стало молодым, испуганным, усталым таким, каким и должно быть лицо шестнадцатилетней девочки в этом аду. Она быстро оглянулась, будто проверяя, не услышал ли кто. - Откуда ты знаешь это имя? её голос стал тише, острее. - Мне… сказали. Что она «Лиса». Полина закрыла глаза на секунду. Когда открыла, в них была та самая смесь острая, почти ревнивая зависть и леденящий душу страх. - Её не всегда видно, прошептала она. Она не из наших. Она из леса. Или из-под него. Она не играет по нашим правилам. У неё свои. С ней не играют. Потому что это не игра. Она сама выбирает, с кем… контактировать. Она посмотрела на Антона, и этот взгляд был подобен медицинскому диагнозу. - Поздравляю. Ты приглянулся. Это и клеймо, и защита. И проклятие. Рома теперь и правда трижды подумает, прежде чем лезть. Но и другие… другие могут отшатнуться. Она резко встала, словно исчерпала лимит откровений. - Бяша не опасен. Он просто сломанный приёмник. Ловит волны, которые нам не слышны. Не обращай внимания. Катя… здесь Полина сделала небольшую, но многозначительную паузу. С ней будь осторожнее. Она ищет, к кому прицепиться. Соломинку. А прицепившись, уже не отпустит. Утянет на дно. Она уже однажды это сделала. Не дав ему опомниться и спросить, что значит «уже однажды», Полина взяла свой поднос и пошла прочь, растворившись в толпе у мойки. Её место мгновенно заняла тень, а потом и физическое присутствие к столу подсели двое старшеклассников, громко обсуждая что-то своё. Антон сидел, уставившись в холодную кашу. Слова Полины висели в воздухе, как острые осколки. Правила. Сила. Алиса. «Поздравляю». Он чувствовал себя не человеком, а пешкой, которую только что передвинули на чужой доске, объяснив при этом лишь базовые ходы. А правила настоящей игры, её цель, её цена всё это оставалось за кадром. Он невольно поднял взгляд на большое заколоченное окно в дальнем конце столовой. Было без двадцати три. Скоро наступит «после трёх». И он с отвращением, но и с неодолимым любопытством понял, что обязательно посмотрит в ту сторону. Просто чтобы проверить. Чтобы понять, машет ли там кто-то.

***

Урок назывался «Технология», но по сути был легальной повинностью. Иван Петрович, еще более серый и понурый, чем на своем основном предмете, мотнул головой в сторону люка в полу у подсобки. «Петров. Спустись, принеси ящик. С банками олифы. Или что там осталось». В его голосе не было даже оттенка просьбы. Это был приказ, отмашка – избавиться от новичка, выдернуть из класса на полчаса. Из задних рядов кто-то тихо хихикнул. Рома лениво потянулся, его взгляд скользнул по Антону: «Иди, новенький. Осмотри достопримечательности». Люк скрипел ржавыми петлями, открывая черный квадрат. В нос ударил запах – не просто сырости. Это была смесь старой земли, прогорклой краски, гнилой древесины и чего-то сладковато-кислого, будто испорченных ягод. Запах подполья. Запах того, что спрятано. Лестница шаталась. Каждый скрип ступеней отдавался в нем гулом. Сверху луч дневного света сузился до щели, а потом и вовсе пропал, когда люк с глухим стуком захлопнулся. Не полной темноты – тусклая, запыленная лампочка горела где-то вдалеке, отбрасывая жидкие желтые тени. Антон замер на последней ступеньке, давая глазам привыкнуть. Подвал был лабиринтом из старых парт, сломанных стульев, груд покрытых паутиной учебников. Но не это привлекло его взгляд. Стены. На штукатурке, местами осыпавшейся, тянулись царапины. Не граффити, не надписи. Длинные, параллельные борозды, сантиметра по три-четыре друг от друга. Будто кто-то огромный, разведя когти, медленно прошелся вдоль коридора, скребя камень. Следы были старыми, в них засела пыль, но от этого они не казались менее свежими. Они просто были. Тишина была особенной. Не живой, а вымершей. Давящей. Он слышал только собственное дыхание и гул в ушах. Двигался на ощупь, вдоль стены с этими ужасными бороздами. Где-то здесь должен быть ящик с банками. И тогда он услышал. Сначала - дыхание. Не своё. Сдавленное, влажное, хриплое. Оно доносилось из-за массивной, обитой железом двери в конце прохода. Дверь в старую котельную. Она была заколочена крест-накрест толстой доской, прибитой огромными, ржавыми гвоздями. Антон застыл, кровь стыла в жилах. Дыхание стихло. И на его месте возник другой звук. Тихий, но отчетливый. Стук. Неравномерный: три быстрых, пауза, два медленных. Тук-тук-тук… тук… тук. назад, в первую ночь в новом доме. Он доносился с чердака. Он тогда думал – трубы, старый дом. Теперь он слышал его здесь, в подвале школы, за заколоченной дверью. «Оно здесь. Или оно везде? Оно в трубах, в стенах, в самой земле под посёлком. Оно просто ждёт, пока я останусь один» - пронеслось в голове, холодной и ясной паникой. Ноги сами понесли его прочь от двери. Он споткнулся о груду хлама под лестницей, едва не упал. И тут луч света от лампочки упал на то, что было спрятано в самом темном углу, под нижней ступенью. Это была кукла. Старая, тряпичная, когда-то белая, а теперь ставшая землисто-серой от плесени и времени. Узнаваемая длинноухая форма - заяц. Но у этого зайца было лицо, сшитое из темной ткани, с двумя пуговицами-глазами, одна из которых оторвалась и висела на нитке. А на его тряпичной шее была туго затянута, вросшая в ткань гнилая верёвка. Петля. Кукла сидела, прислонившись к стене. И в её сшитые лапы была вложена, аккуратно вложена, сложенная треугольником бумажка. Антон, дрожащими пальцами, взял её. Бумага была ломкой, пахла той же смертельной сыростью. Он развернул её. Чернила почти выцвели, но детский, неуверенный почерк угадывался: «Прости, что не спас». Подписи не было. Только дата в углу, почти стершаяся: . . . 7 октября Он отшатнулся, выпустив записку из пальцев. Она плавно опустилась на пол, рассыпаясь в труху от прикосновения. Он стоял, глядя на куклу с петлей на шее, на стены в царапинах, слушая тишину, в которой уже не было стука, но от этого было только страшнее. Сверху донесся приглушенный крик Ивана Петровича: «Петров! Ты там уснул?!». Голос из реального мира, резкий и раздраженный, вонзился в кошмар. Антон, не помня себя, схватил первый попавшийся ящик, стоявший рядом. Не глядя, что в нем. Он побежал к лестнице, спотыкаясь, чувствуя на своей шее ледяное прикосновение несуществующей верёвки, слыша в такт шагам эхо того стука в трубах. «Прости, что не спас». Кто не спас? Кого? И от чего? Он выскочил наверх, в яркий, пыльный свет подсобки, хлопнув люком. Лицо было мокрым от холодного пота. Иван Петрович, увидев его, брезгливо сморщился. - Что с тобой? Нашёл или нет? Антон молча поставил ящик. Внутри что-то громко звякнуло. - Нашёл, – хрипло выдавил он. В классе на него смотрели десятки глаз. Рома оценивающе, Полина - с холодным интересом, Бяша - своим сквозным взглядом, будто видел следы подвальной грязи на его душе. Катя отвернулась, уткнувшись в учебник, ее плечи были напряжены. Антон сел на место. Под партой его руки все еще дрожали. Он чувствовал запах подвала, въевшийся в одежду. И понимал одну простую вещь: граница только что была пересечена. Он не просто спустился в подвал. Он ступил в другой мир. И этот мир теперь знал о нём.

***

Последний урок - физика проходил мимо Антона, как радиопомехи сквозь свинцовую стену. Голос учительницы, ровный и безжизненный, рассказывал о законах Ньютона, но единственной силой, которую Антон ощущал, было давление взглядов. Оно висело в воздухе плотным, липким электричеством. Со стороны окна, от группы Ромы и его свиты, шёл изучающий взгляд. Тяжёлый, медленный, как прицеливание. Рома откинулся на стуле, перебирая в пальцах телефон, но его глаза, узкие и оценивающие, раз в несколько минут находили Антона, будто проверяя: не сломался ли? Не дал трещину после подвала? Антон старался не встречаться с ним глазами, чувствуя, как по спине ползет холодок животного беспокойства. С самого заднего ряда, сквозь нагромождение хлама на парте, его пронизывал пустой, сквозной взгляд Бяши. Тот не смотрел на него, а будто смотрел сквозь него, на что-то, что прилипло к нему сзади или сидело внутри. Время от времени Бяша что-то быстро записывал в свою вечно раскрытую тетрадь, и его губы шевелились в беззвучном диалоге с невидимым собеседником. Этот взгляд был хуже Роминого в нём не было угрозы, только констатация нездорового факта. И третий взгляд цепкий, голодный взгляд Кати. Она сидела двумя рядами впереди и чуть левее, и её голова постоянно, почти судорожно, поворачивалась на едва заметный угол. Чёрные, испуганные глаза ловили его профиль, задерживались на дрожащей руке, сжимающей ручку, и тут же отскакивали, будто обожжённые. В её взгляде была паника и что-то ещё… ненасытная потребность. Потребность в свидетеле? В соучастнике? В новой соломинке, за которую можно ухватиться. Антон сглотнул ком в горле. Его пальцы сами потянулись в карман куртки, где лежал смятый бумажный самолётик. Он развернул его под партой, прикрываясь учебником. То, что он увидел, заставило его кровь замереть не от страха, а от ледяного, схематичного ужаса. Это не был текст. Это был рисунок, нацарапанный синей шариковой ручкой на пожелтевшей бумаге. Детский, неумелый, но оттого ещё более жуткий. В центре — коробка с крестиками-окнами: школа. Прямо за ней, на уровне второго этажа, была нарисована виселица. Три балки, петля. От этой петли к школе тянулась жирная, дрожащая линия. Она не просто соединяла их она впивалась прямо в одно из окон. В окно подвала. Линия была похожа на пуповину, толстую, питающуюся. Или на щупальце. Внизу, под рисунком, тем же детским, старательным почерком, что и на первой записке, было выведено: «Не корми его». Антон резко скомкал бумагу в кулаке. Сердце забилось так, что стало трудно дышать. «Кормить? Чем? Страхом? Вниманием? Своим присутствием здесь, в этой комнате, под этими взглядами?» Мысли путались, накатывая волнами. Страх был первым, острым и парализующим. Он был в ловушке. В школе, которая соединена пуповиной с виселицей. Среди существ, каждое из которых играло в свою игру, правила которой ему не сообщили. Затем поднялась злость. Глухая, беспомощная ярость на всю эту ситуацию. На этот проклятый посёлок, на этих сломанных людей, на родителей, которые бросили его здесь, на самого себя за свою слабость. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Но под страхом и злостью, как подземный родник, пробивалось любопытство. Осторожное, смертельно опасное. Что ест «Оно» в подвале? Кто нарисовал эту карту и почему решил передать именно ему? И над всем этим, как тихая, гипнотизирующая мелодия, висела мысль об Алисе. О Лисе в маске, в снегу. Полина сказала: «Она сама выбирает, с кем играть». Бяша сказал: «Она с тобой говорила». В этих словах не было полутонов, игр, намёков, которые нужно разгадывать. Это были констатации. Пугающие, но чистые. В этом безумии она единственная, кто говорил с ним прямо. Пусть и не словами, а снами, ощущением. Она была частью кошмара, но в этом кошмаре она казалась… честной. Он начал её ждать. Это осознание пришло внезапно и обезоружило его. Несмотря на леденящий душу ужас подвала, несмотря на схему с виселицей, он ловил себя на том, что смотрит в окно, выходящее на лес, не с опаской, а с томительным ожиданием. Увидит ли он сегодня тот рыжий всполох среди чёрных стволов? Услышит ли тот самый стук, но уже не как угрозу, а как… сигнал? Как приглашение к игре, где правила, наконец, будут ясны, даже если цена — жизнь. Звонок с урока прозвучал как взрыв. Антон вздрогнул. Он сунул смятый рисунок в карман, рядом с первым самолётиком. Два предупреждения. Два кусочка пазла, не складывающихся в картину, только запутывающих ещё больше. Рома, проходя мимо его парты, намеренно задел его плечом, тяжёлым и твёрдым. - Как там, внизу, новенький? Интересно? бросил он, и в его голосе была неприкрытая насмешка. Он знал. Каким-то образом он знал, что там что-то произошло. Антон ничего не ответил, только потупил взгляд. Когда Рома прошёл, Антон поднял глаза и встретился взглядом с Катей. Она стояла у своей парты, сжимая книги у груди. Её глаза были огромными, полными мольбы и ужаса. Она быстро кивнула на его карман, где лежал рисунок, и тут же, сгорбившись, поспешила к выходу, будто боялась, что он сейчас заговорит с ней, при всех, протянув эту пуповину от неё к себе. Антон остался в пустеющем классе последним. Он смотрел на заколоченное окно. Скоро будет вечер. Скоро лес сомнёт свои тени над посёлком. И где-то там, в этих тенях, будет она. Единственная, кто не играет в их больные, людские игры. Он надеялся на это. И этот надежда пугала его больше всего. Он взял портфель и вышел в коридор. Длинный, пустой, освещённый мерцающими люминесцентными лампами, отбрасывающими зеленоватый свет. Половицы под ногами скрипели с неестественной громкостью, каждый звук отдавался эхом. Он шёл мимо заколоченных окон, за которому уже сгущались ранние зимние сумерки. Лес был тёмным пятном, безмолвным и всевидящим. Его ноги сами принесли его к задней двери школы той самой, что вела не на парадный двор, а в захламлённый угол, к старой яблоне, к тому самому месту. «Повешенный». Дверь была тяжелой, деревянной, краска на ней облупилась. На ней кто-то выцарапал кривую спираль, похожую на рисунки Бяши. Антон остановился, положив ладонь на холодную металлическую ручку. В голове, вопреки воле, всплывали обрывки другой жизни. Москва. Вечерние огни за окном квартиры. Смех друзей в наушниках во время онлайн-игры. Тёплый свет монитора. Бессмысленные споры о чём-то абстрактном и далёком. Всё это было сном, - пронеслось у него в голове с леденящей ясностью. Приятным, ярким, но нереальным сном. А это - вот этот скрип половиц, этот запах плесени и страха, этот холод, просачивающийся сквозь щели в раме, - это и есть настоящая жизнь. Единственная, которая имеет значение. Холодная. Тёмная. Пахнущая сырой землёй из подвала и горькой полынью с пустыря. И, кажется, у этой жизни… у этого места… на меня свои планы. Он глубоко вдохнул. Воздух в лёгких обжёг холодом. Он толкнул дверь. Резкий, пронизывающий ветер ударил ему в лицо, застучал полами расстёгнутого пальто, рванул на себе шарф. Дверь с грохотом захлопнулась за его спиной, наглухо отрезав путь назад, в условное тепло, в иллюзию безопасности. Он стоял на пороге. Ветер выл в голых ветвях яблони.