Не недооценивай жену

      Залу Центрального окружного суда сегодня не повезло. В него, как буря ворвались Шин Рюджин и Хван Йеджи.       Негромкий стук каблуков по полированному полу звучал так, словно отмерял время до чьей-то публичной казни. Их тени скользили впереди, и уже этого было достаточно, чтобы оппонент — солидный мужчина в дорогом классическом костюме — нервно поправил галстук.       Это была их сцена, а сегодняшнее дело — очередной спектакль с предсказуемым финалом.       Рюджин была первой. Её образ кричал о её холодном и расчётливом подходе. Идеально сидящий тёмно-серый пиджак с атласной подкладкой, белоснежная рубашка, застёгнутая на все пуговицы и юбка-карандаш угольного цвета. Её волосы, собранные в тугой низкий пучок, не оставляли ни одной непослушной пряди. В левой руке — сумка-дипломат из кожи, в правой — металлическая ручка, которую её длинные пальцы уже начали крутить. Её оценивающий взгляд скользнул по присяжным, по судье, по оппоненту, считывая слабые точки, как сканер. Рюджин щёлкала дела как орешки, обожала этот процесс. Обожала разоблачать людей, выводя их на чистую воду.       Йеджи шла следом и от неё исходила совершенно другая энергия. Её пиджак висел на сгибе руки, обнажив рубашку с коротким рукавом нежного персикового оттенка и строгий галстук, повязанный свободным узлом. Юбка была точно такая же, как и у Рюджин. Её блондинистые волосы, уложенные идеальными волнами, блестели под лампами. Она улыбнулась секретарше, кивнула знакомому репортеру — создавая открытый, почти дружелюбный образ, но в её карих глазах, когда они встретились с ледяным взглядом Рюджин, вспыхнула та самая искра — азартная, хищная, почти убийственная.       Их методы работы были отточены до автоматизма, до языка жестов и взглядов.       Начала Рюджин. Её выступление было безупречным сооружением: фундамент из неопровержимых фактов, стены из цитат из прецедентов, перекрытия из ледяной логики. Она говорила чётко, без лишних эмоций, лишь изредка подчеркивая ключевой момент лёгким ударом ручки о ладонь. Оппонент пытался возражать, но её аргументы, как скалы, разбивали его хлипкие попытки.       И тут, в самый напряжённый момент перекрестного допроса свидетеля другой стороны, под столом почувствтвался лёгкий, но отчётливый толчок. Это была Йеджи. Её нога в лаковой лодочке коснулась щиколотки Рюджин. Рюджин перевела на свою жену вопросительный взгляд и приподняла бровь. Йеджи говорила с Рюджин одними глазами:       «Он нервничает. Справа. Смотри на переносицу и на то, как он моргает».       Не нужно было слов. Рюджин начала говорить, чуть сместила взгляд. Свидетель, пойманный в ловушку её внезапной точечной атаки, запутался в показаниях.       Теперь была очередь Йеджи. Она встала и её энергия заполнила зал. Голос теперь звучал то сочувственно-тёплым, обращаясь к присяжным — «Вы же понимаете, каково это…», то острым и язвительным, когда она вгрызалась в слабые места в позиции обвинения. Она была пламенем, которое сжигало всë на своем пути. И в тот момент, когда она задавала решающий вопрос, её взгляд на долю секунды метнулся к Рюджин. Не для того, чтобы попросить подсказки, а как напоминание, чтобы она внимательно наблюдала за тем, как другая сторона начинала тонуть.       В перерыв все покинули зал. Коридоры суда были потрясающе красивыми, большие колонны, витиеватые лестницы, статуя с весами. Именно здесь, у высокого узкого окна, выходившего на серый двор, девушки стояли сейчас. И это были уже не Шин и Хван — грозный дуэт, а просто Рюджин и Йеджи — женатая пара.       В их руках были два бумажных стаканчика из которых поднимался ароматный пар. Кофе из автомата был обычный, горький и не самый вкусный, но в этой ситуации он был не напитком, а скорее предлогом просто остаться вместе и постоять спокойно хотя бы пять минут.       Рюджин прислонилась плечом к холодному стеклу, сняв наконец свой пиджак и перекинув его через руку. Она сделала маленький глоток и поморщилась.       — Ужасный, — констатировала она, но без привычной ледяной критики в голосе, скорее с лёгкой усмешкой.       — Как будто его сварили из пыли, — согласилась Йеджи, стоя напротив, облокотившись о подоконник. Она подняла стаканчик в подобии тоста. — За ещë одно дело.       Рюджин ответила едва заметным кивком и таким же движением. Их взгляды встретились поверх стаканчиков. И в них не было ни стратегических расчётов, ни скрытых подсказок, была просто усталость и… Тепло.       — Ты помнишь, — начала Йеджи, глядя в свой стакан, а не на жену, — того рыжего кота, который вечно сидел у кафе возле нашего старого офиса?       Рюджин задумалась на секунду, её брови чуть нахмурились. Она шустро промотала пленку воспоминаний в своей голове.       — Толстый. Вечно выпрашивал круассаны, — наконец сказала она. — Он, кажется, считал тебя своей личной покровительницей.       — Я его подкармливала, — призналась Йеджи с лёгким виноватым смешком. — А потом он вдруг исчез. Я даже волновалась.       — Переехал в более хлебный район, — невозмутимо заявила Рюджин, делая ещё один глоток. — К пекарне в центре, где самая вкусная сладкая выпечка. Я видела его месяц назад. Расплылся в прямом смысле слова.       Йеджи тихо рассмеялась.       — Значит, предатель. А я-то переживала.       Они замолчали, глядя в окно на скучный пейзаж. Тишина между ними была уютной, почти домашней. Такая тишина, которая была возможна только когда двум людям было вместе хорошо даже без слов.       — Слушай, — вдруг сказала Рюджин не меняя позы. — Эти новые шторы в гостиной… Они должны быть такими… Бледно-серыми? Или всё-таки с оттенком зелёного? Тот дурацкий каталог называет это «цветом морской пены», но я, честно говоря, вижу только грязный асфальт после дождя.       Йеджи повернула к ней голову, её глаза блеснули весельем, а с губ сорвался почти беззвучный смешок.       — О, великая Шин Рюджин повержена перед выбором между двумя оттенками серого. Это исторический момент. Я бы предложила взять образцы, а то ты потом будешь всю жизнь на них смотреть и вздыхать, что выбрала «асфальт» вместо «пены».       — Я не вздыхаю, — возразила Рюджин, но в её тоне не было прежней резкости. Была лишь лёгкая и игривая обида. — Я констатирую факт ошибки. А образцы — это логично.       Они снова замолчали, попивая свой ужасный кофе. Йеджи ловила взгляд Рюджин и улыбалась. Улыбкой женщины, которая смотрит на свою жену и просто рада, что она вот здесь, рядом, в этой пятиминутной передышке между изматывающей работой. Рюджин в ответ позволяла своей маске растаять окончательно. Её лицо, обычно такое серьёзное и напряжённое, расслаблялось. Взгляд, блуждавший по двору, становился рассеянным, почти мечтательным. Она не смотрела на Йеджи как на партнёра по работе. Она смотрела на неё, как на свою любимую жену.       Когда из-за двери донёсся голос секретаря, объявляющего о продолжении заседания, они обменялись быстрыми взглядами. В них не было ничего от рабочих намёков, было лишь лёгкое сожаление, что перерыв подошёл к концу. Йеджи допила кофе до дна и сморщила нос.       — Ладно, назад в бой, — вздохнула она. Её глаза снова сверкнули привычным огоньком азарта.       Рюджин кивнула, её лицо уже начало собираться в привычную маску, но прежде чем надеть пиджак, она вдруг протянула руку и кончиками пальцев, быстро и почти нежно, поправила выбившуюся прядь волос на виске у Йеджи.       — Чуть растрепалась, красавица, — произнесла она чуть смущённо, отводя руку.       Йеджи поймала её взгляд и улыбнулась той самой улыбкой, которая была предназначена только для Рюджин. Еë видела и заслуживала только она.       — Спасибо.       Они надели пиджаки, расправили плечи, и за секунду две женщины у окна исчезли. На их месте снова стояли Шин Рюджин и Хван Йеджи — непробиваемый альянс, холодная логика и неудержимая страсть, готовые снова войти в зал и выиграть дело.       Воздух в зале суда стал невыносимо душным, накал рос с каждой секундой. Оппонент — адвокат Кан, допустил роковую ошибку. Он попытался апеллировать к эмоциям, упустив из виду бюрократическую мелочь — штамп на копии документа, дату внутренней регистрации. Мелочь, на которую никто, кроме Шин Рюджин, не обратил бы внимания.       Она не встала сразу. Сначала её пальцы, обхватившие ручку, замерли. Металл, согретый её кожей, перестал крутиться между пальцев. Все, включая судью, невольно затаили дыхание, ощутив перемену.       — Ваша честь, — голос Рюджин прозвучал негромко, но чётко. — Коллега ссылается на представленный им договор, пункт семь точка четыре, как на доказательство осведомлённости моего клиента.       Она медленно поднялась. Йеджи, сидевшая рядом, слегка откинулась в кресле, освобождая пространство. На её губах играла тень предвкушения — сейчас её жена покажет всем высшее мастерство.       Рюджин подошла к стойке. Она не взяла документ в руки, лишь указала на него кончиком своей ручки.       — Обратите внимание, — её интонация была смертельно вежливой. — Представленная копия имеет внутренний регистрационный штамп архива компании-ответчика. Дата штампа — пятнадцатое октября. Согласно представленному же коллегой служебному письму от десятого октября, оригинал данного договора был изъят для аудиторской проверки и находился в сейфе главного бухгалтера до двадцать пятого числа. Вопрос…       Она сделала паузу. В зале было слышно, как жужжал кондиционер. Адвокат Кан побледнел, а Йеджи едва сдержала довольную ухмылку.       — Каким образом, — Рюджин повернулась к нему и её взгляд был буквально ледяным. — Каким образом копия могла быть заверена и зарегистрирована пятнадцатого октября, если оригинал физически отсутствовал в архиве? Единственный логичный вывод — представленный документ является ретроспективной копией, изготовленной постфактум, а следовательно…       Она снова обратилась к судье, закончив фразу:       — А следовательно, не может служить доказательством чего-либо, кроме как плохой организации документооборота у ответчика или, что более вероятно, намеренной фальсификации.       Оппонент беззвучно открыл рот. Его аргумент был не просто оспорен. Рюджин его уничтожила.       Йеджи смотрела. Она смотрела не на побеждённого оппонента, не на судью, вытирающего платком лоб. Она смотрела на Рюджин. В её карих глазах не было простого профессионального восхищения. Там горел влюблённый восторг. Она следила за каждым движением жены: за изгибом запястья, держащего ручку, за едва заметным напряжением линии плеч под тонкой тканью рубашки, за тем, как свет от лампы ловил еë лицо, подсвечивая и заставляя сиять.       Когда Рюджин произносила смертельный вердикт о «фальсификации», уголки губ Йеджи дрогнули в едва сдерживаемой улыбке. Она гордилась. Рюджин творила искусство. Она вслушивалась в её голос, переходящий от ледяной вежливости до угрожающего тона.       И в тот миг, когда Рюджин, закончив, слегка наклонила голову в сторону судьи, её взгляд на долю секунды скользнул к Йеджи. В нëм сквозил вопрос: «Видела?». Йеджи в ответ не кивнула, она просто прикрыла ресницы на мгновение, а затем снова открыла глаза, устремив на Рюджин наполненный обожанием взгляд, что от него в зале стало ещё жарче. В её взгляде читалось: «Боже, как же ты прекрасна. Это было идеально».       Она наблюдала, как её жена возвращается на место, едва заметно отдернув пиджак. И Йеджи знала: через час, когда они останутся одни, этот лёд растает под её прикосновениями, а пока она наслаждалась зрелищем. Наслаждалась своей Рюджин на пике её силы, топящей оппонентов одним лишь безупречным ходом мысли, под её влюблённым взглядом.       Дуэт Шин и Хван — убийственная комбинация. Эти двое умели пользоваться законами настолько, насколько никто даже и не подозревал.       В юридических кругах Сеула ходила одна невероятная история. Её рассказывали за бокалом вина после тяжёлого процесса, передавали шёпотом на курсах повышения квалификации и обсуждали в коридорах судов, пока ждали вызова. История о двух адвокатах, чьё партнёрство не поддавалось обычной логике.       Их называли «Золотым дуэтом», «Непробиваемым альянсом», но чаще всего — просто «Шин и Хван». Их имена звучали как заклинание, гарантирующее победу, и как предостережение для любого, кто осмеливался встать у них на пути. Их карьера была выстроена из глянцевых и безупречных побед, но людей, как это всегда бывает, интересовали не столько победы, сколько то, что за ними скрывалось. Все любили сплетни.       Слухи рождались из взглядов, брошенных в переполненном зале суда и из того, как они вели себя в моменты предельного напряжения.       — Представьте, что происходит, когда они спорят, — говорила молодая практикантка, боготворившая Йеджи, старшему коллеге за ланчем. Её глаза сияли от любопытства.       Она видела это сама. Видела, как во время особенно жарких прений Рюджин могла повернуться к Йеджи, и её обычно ледяной взгляд на секунду вспыхивал таким огнём, что казалось — она сейчас не опровергнет аргумент коллеги, а разорвет его на атомы. И это был не взгляд на оппонента. Это был взгляд на неё, на Йеджи, на, чёрт возьми, свою жену. Молчаливый крик: «Ты действительно считаешь, что этот путь лучше моего?».       А Хван Йеджи в ответ не отводила глаз. Она встречала взгляд Рюджин своим и в её взгляде тоже бушевало пламя. Он будто говорил: «Да, считаю. И ты это прекрасно знаешь. Попробуй меня остановить».       Эти взгляды, мелькавшие между ними в секунды пауз, когда оппонент лихорадочно листал бумаги, были настолько насыщенными, что казалось между ними начинал электризоваться воздух. Наблюдающие замирали, чувствуя, как будто они случайно подсмотрели не ссору партнёров, а что-то гораздо более интимное и опасное — битву двух мощных сил, которые в любой момент могли обратиться против друг друга.       — Однажды, — рассказывал в курилке седой адвокат, проигравший им дело, — они так спорили о тактике прямо перед выходом судьи, что я подумал, дело кончится дуэлью между ними. Шин говорила что-то сквозь зубы, её лицо было каменным, а Хван встала так близко, что мои студенты подумали, что она еë поцелует. Они не кричали, просто шипели друг на друга. И я, старый дурак, почувствовал настоящий страх. Не за исход дела, а за них. Казалось, они сейчас уничтожат друг друга прямо в зале суда.       Именно это и будоражило воображение общественности. Если в зале суда, на публике, под прицелом сотен глаз, между ними пролетают такие огненные шары — что же творится за закрытыми дверями? Что происходит в их роскошном офисе с панорамными окнами, когда там остаются только они? Как звучат их голоса, когда не надо сдерживаться ради приличия? Летят ли в такой момент друг в друга не взгляды, а острые, отточенные годами совместной работы слова? И как, чёрт возьми, они вообще продолжают работать вместе после этого? Как они совмещают брак и эту утомительную работу?       Ходили романтичные версии: что их споры — это лишь обратная сторона страсти, что они спорят так же яростно, как и… Как и делают всё остальное. Ходили циничные: что их брак — лишь деловая договорённость, рассыпающаяся на глазах. Но большинство просто гадали, потому что логика отказывалась понимать этот феномен. Как два таких пламени, два таких сильных, таких пылких и таких разных человека могли не просто уживаться, а создавать нечто абсолютно непобедимое? Эта загадка, эта тень частной, скрытой от всех жизни, делала их публичные победы ещё более ослепительными и пугающими.

***

      Дверь в их пентхаус захлопнулась с оглушительным звуком, отсекая всю жизнь с её законами и правилами. Тишина в прихожей, в которой пахло дорогим ароматом диффузора, длилась ровно три секунды.       Потом грянул гром.       — Ты сегодня по ходу дела Чона совершила стратегическую ошибку, — голос Рюджин прозвучал резко, пока она ставила свою сумку на полку, не глядя на жену. Её движения были нервными. — Ты дала ему возможность разговориться о мотивах. Он начал лить воду, мы потеряли темп.       Йеджи, скидывая на вешалку пиджак нежно-карамельного цвета, фыркнула.       — Ошибку? — она повернулась, и её глаза, обычно такие спокойные, сейчас горели огнём. — Это называется «установление раппорта с присяжными», любовь моя. Твой «темп» и твои факты — они утомляют. Людям нужно хоть что-то человеческое. Им нужно увидеть, что мы тоже понимаем что-то в эмоциях.       — Эмоции — это ненадёжная валюта, Йеджи, — Рюджин не сняла туфли, прошла в гостиную на своих острых каблуках, которые отчётливо стучали по полу, отбивая ритм её раздражения. — Факты — это стандарт. Ты дала ему крючок, за который он мог бы зацепиться. К счастью, он оказался слишком глуп, чтобы это сделать.       — О, так теперь я полагаюсь на глупость оппонентов? — Йеджи последовала за ней, её шёлковая рубашка тёмно-красного цвета переливалась под светом ламп. Она не уступала Рюджин в резкости. — Это новый уровень высокомерия, даже для тебя, Рюджин. А если бы он не был глуп? Если бы он сыграл на этой эмоции? Ты своими холодными расчётами завела бы нас в логический тупик, из которого пришлось бы выкручиваться моими методами!       Они стояли посреди просторной гостиной, залитой последними лучами заходящего солнца, в полной боевой готовности: строгие юбки и идеально сидящие рубашки. Между ними висело облако нервов, которое копилось часами — сдержанные взгляды, невысказанные поправки, тактические разногласия, отложенные «на потом».       — Мои методы выиграли это дело, — отчеканила Рюджин. Её лицо было идеальной маской, но по напряжённым скулам было видно, что та давала трещину. — Твоё «установление раппорта» лишь создало ненужный эмоциональный шум.       — Без моего «шума» твои факты звучали бы как сухой отчёт! — парировала Йеджи, делая шаг вперёд. Их разделяло теперь меньше метра. — Присяжные засыпали бы! Ты забываешь, что мы имеем дело с людьми, а не с машинами.       — Люди иррациональны! На них нельзя полагаться! — голос Рюджин сорвался на полтона выше. В её глазах вспыхнуло то самое «убийственное» пламя, которое видели в суде, но здесь ему не было преград. — Надо брать их за горло логикой, а не гладить по голове сантиментами!       Градус спора нарастал, сжимая пространство. Они парили, как два ястреба над одной добычей, каждая была уверена в своей правоте, у каждой были железные аргументы, отточенными годами практики. Рюджин с её безупречной, но хрупкой холодностью, и Йеджи с её взрывной, сжигающей всё на своём пути, страстью.       И тут Рюджин, доведённая до предела, сделала то, что было её беззвучным криком. Её рука поднялась к шее, пальцы с короткими, идеально покрытыми прозрачным лаком ногтями вцепились в узел галстука. И резким движением она дернула его, ослабив узел. Галстук скользнул вниз, повиснув на её груди бесполезным куском ткани. Это был жест капитуляции перед условностями, жест освобождения от давящего кольца. Жест неподдельного раздражения.       — Ты просто не хочешь признать, что есть другие эффективные стратегии, кроме твоей, — выдохнула Йеджи, и в её голосе проскользнула не только злость, но и капля разочарования и усталости.       Эта ссора была не только о деле Чона. Она была обо всём. О постоянном балансировании на лезвии между их двумя мирами. Рюджин открыла рот, чтобы выпалить новый, ещё более убийственный аргумент, разматывая клубок логики, который окончательно должен был поставить Йеджи на место.       Но Йеджи её опередила. Она не выдержала. Не выдержала этого бесконечного спора, этих рабочих перепалок в своём же доме, этой стальной стены в глазах жены. Её терпение лопнуло.       Она стёрла расстояние между ними одним стремительным шагом. Её руки вцепились в воротник белой рубашки Рюджин, сминая хлопковую ткань. И прежде чем та успела издать звук, Йеджи прижалась губами к её губам, затыкая поцелуем. Это поцелуй не был воплощением нежности и попытки успокоить. Он был горячий, влажный, безжалостный в своей страсти. В нём был весь жар их спора, вся невысказанная ярость, всё накопившееся за день напряжение.       Йеджи впилась в её губы, как будто хотела выбить из них сам спор, выжечь его своим пламенем. Рюджин на мгновение застыла, её тело напряглось от неожиданности, а затем ответило — сначала сопротивлением, потом такой же яростной отдачей. Её пальцы впились в шёлк рубашки Йеджи на талии, сминая дорогую ткань.       Они дышали друг другом, Йеджи безжалостно кусала губы Рюджин, а потом зализывала раны языком, каблуки скрипели на полу. Воздух наполнился не словами, а звуками — прерывистого дыхания и слабых стонов.       Йеджи отстранилась первой, её губы блестели, дыхание сбилось. Глаза, всё ещё тёмные от страсти, смотрели на Рюджин с вызовом. Губы Рюджин были покусанными, ныли от силы поцелуев жены. Она попыталась вернуться к реальности. Сделала шаг назад, вдохнула, и её мозг уже начал формулировать новую фразу, поправку, продолжение спора.       — Но статистика, — выдохнула она, а голос охрип, — статистика показывает, что эмоциональные апелляции…       — Злишь меня, госпожа Шин, — прошипела Йеджи. Это была констатация неоспоримого факта. Бесконечные споры с Рюджин выматывали и раздражали, а особенно после работы.       Она снова не дала договорить. Второй поцелуй был ещё отчаяннее. Он был лишён даже тени вопроса и не спрашивал согласия второй стороны. Йеджи одной рукой вцепилась в волосы Рюджин, путая пальцы в распущенных прядях, а другой притянула её за талию так близко, что между ними не осталось места даже для воздуха, не то что для споров. Она заставила её замолчать. И на этот раз Рюджин не сопротивлялась. Она сдалась, позволив поцелую уничтожить все свои железные аргументы.       Йеджи резко отстранилась, с едва слышным влажным звуком, оборвавшим поцелуй на самом пике. Её губы были опухшими и влажными, взгляд скользнул до затуманенных удовольствием глаз Рюджин. Её собственное дыхание срывалось, пряди тёмных волос падали на разгоряченные щеки. Йеджи отступила на шаг, позволяя воздуху скользнуть между ними и остудить пыл, но её поза оставалась вызывающей. Это был адвокат, готовый огласить вердикт. И она его огласила.       — Сегодня вообще-то четырнадцатое февраля, а ты даже не вспомнила.       Это не было упрёком. Это была констатация факта и удар ниже пояса для Рюджин. Последний, неоспоримый аргумент в многолетнем споре их натур. Ирония витала в воздухе: они только что яростно спорили о деле, где каждая цифра и дата были выверены до миллиметра, а Рюджин забыла эту дату.       Рюджин моргнула. Лёд в её глазах растаял, уступив место растерянности, а затем — мгновенному осознанию. Уголки губ резко поползли вниз.       — Я знаю, что сегодня четырнадцатое февраля, — выпалила она, и в её тоне прозвучала слабая защита. Защита того, кто был пойман с поличным, но отказывался сдаваться без боя. Она знала число как юрист, как человек, живущий по календарю, но она не вспомнила его суть.       Йеджи лишь фыркнула. Она развернулась на каблуках, её юбка резко обрисовала линию бедра, и направилась к кухне, к матовой двери огромного холодильника. Движения её были плавными, она наслаждалась своей правотой. Она открыла холодильник, и холодный свет выхватил из темноты маленькую, но изысканную коробку. Йеджи извлекла её, поставила на кухонный стол и сняла крышку.       Внутри лежал небольшой торт. Нежная ванильная основа, прослойка из лёгкого мусса с маракуйей и безупречная глазурь алого цвета, на которой белым кремом было выведено: «Love you». Йеджи обмакнула палец в крем, украшавший край, и медленно, с наигранным наслаждением, облизала его. Её победный взгляд вернулся к Рюджин, застывшей посреди гостиной с расстёгнутым воротником и распущенными волосами.       — Какие у вас на этот раз аргументы, миссис Шин Рюджин? — она произнесла это с самой ядовитой, самой сладкой усмешкой, на какую только была способна.       Рюджин чуть не хлопнула себя по лбу — физический жест крайнего раздражения на себя. Её плечи на миг опустились. Опять. Чёрт возьми, опять. Календарь в её сознании был забит датами слушаний, исками, сроками давности. Праздники, особенно такие откровенно сентиментальные проваливались в эти щели. Она сжала переносицу, чувствуя, как жар стыда и досады поднимался к вискам. Она могла выстроить защиту корпорации-гиганта, но не могла запомнить День всех влюблённых.       Йеджи, тем временем, достала два бокала и бутылку каберне. Она налила вино небрежно, плеснула в бокалы так, что капли разлетелись по столу, а с губ сорвался лёгкий и весёлый смешок.       — Один ноль в мою пользу, — прокомментировала она, поднимая свой бокал в насмешливом тосте в сторону жены.       Игра была в самом разгаре и Йеджи только что заимела себе преимущество.       Это была красная тряпка для быка. Поражение? Нет. Стратегическая ошибка, требующая немедленной и эффектной контратаки. Рюджин выпрямилась, её взгляд стал сосредоточенным и деловым. Она не извинится — она просто исправит, желательно быстро и максимально эффективно.       Её пальцы уже скользили по экрану смартфона. Она не искала и не выбирала долго — она знала самый дорогой, самый эксклюзивный сервис, тот, что работал круглосуточно и для избранных. Заказ был сделан за минуту: самый большой букет, который можно было собрать в этот час. Сумма из шести цифр мелькнула на экране и была тут же подтверждена отпечатком пальца. Логика Рюджин была проста: если не можешь быть первой — будь самой громкой, а если забыла — затми внимание впечатлениями.       Через пять минут в доме прозвенел домофон. Курьер, парень лет двадцати, едва переступал порог, еле волоча огромный букет. Роскошные бордовые розы. Он был упакован в грубоватую крафтовую бумагу, подчёркивавшую его роскошь. Букет пах летом, любовью и безумными деньгами.       Йеджи, отрезавшая себе первый кусочек торта, обернулась. Её бровь приподнялась вверх, а язык скользнул по нижней губе.       — Попыталась реабилитироваться? — спросила она, прокручивая в пальцах вилку. — Дорого, красиво, эффектно. Ожидаемо, миссис Шин.       Рюджин приняла букет, который почти скрыл её за собой, и поставила его на пол. В её глазах мелькнула тень прежней ярости, но теперь она была направлена на саму себя. Она подошла к Йеджи, оставив за спиной это цветочное безумие. Глаза её смягчились, и в уголках губ появилась смущённая, по-настоящему виноватая улыбка.       — Тебе не повезло с забывчивой женой, — тихо сказала она, и в её голосе теперь не было того напора, была только нежность и лёгкая злость на себя.       Затем она сделала нечто совершенно для неё нехарактерное: опустилась на колени прямо на прохладный пол, рядом со стулом, на котором сидела Йеджи. Она взяла одну-единственную, самую идеальную алую розу, которую вытащила из плотного букета, и протянула её жене.       Йеджи смотрела на неё — на эту сильную, гордую, безупречную женщину, стоявшую на коленях в помятой рубашке с протянутым цветком. Её насмешливая улыбка растаяла. Она взяла розу, пальцы лишь на секунду коснулись пальцев Рюджин.       — Спасибо, поставь в вазу, милая, — шепнула она.       Взгляд Йеджи говорил: «Я простила тебя ещё до того, как ты заказала этот букет». Она повернулась назад к торту, отрезала второй кусочек и положила его на тарелку перед Рюджин, которая уже поднималась с пола. Молчаливый приказ: «Ешь. Всё хорошо».       Они сидели за столом и руки почти соприкасались, а торт стремительно убывал, как и вино. Спустя полчаса между ними стояла пустая тарелка, усыпанная крошками, и два полупустых бокала. Букет-великан стоял в тени, наполняя кухню дорогим ароматом роз.       Но этот покой был обманчив.       Йеджи, облизывая вилку, бросила небрежную реплику о поведении ключевого свидетеля в деле Чона. Она говорила о «психологической уязвимости», которую стоило бы использовать мягче. Это была искра. Рюджин, чей разум, отвлечённый на время вином и стыдом, снова включился в привычный режим анализа, она тут же нашла слабое место.       — Мягче? — её голос вновь приобрёл обычный строгий тон. Она отставила бокал. — Это не уязвимость, Йеджи, это нестабильность. Играть на ней — всё равно что строить дом на болоте. Один неверный вопрос и всё рухнет. Нужно было давить фактами, а не надеяться на его благосклонность.       — Давить фактами, — передразнивала Йеджи, её глаза снова загорелись знакомым огнём спора. — Твои факты, милая, уложили бы присяжных спать к обеду. Нужно было создать историю. А он — идеальный герой для неё.       Их голоса, сначала тихие, снова начали набирать силу, окрашиваясь знакомыми интонациями — сталью у Рюджин, жаром у Йеджи. Они уже не ели и не пили. Они снова вели перекрестный допрос друг друга. Вино и сахарная сладость лишь придавали спору особую липкую остроту. Они говорили о тактике, о психологии, о прецедентах, но подтекстом звучало вечное: «мой путь лучше», «ты не понимаешь людей», «ты пренебрегаешь логикой».       Напряжение росло, повышая градус выше, чем тот был в вине. Рюджин, увлёкшись, сделала резкий жест рукой — тот самый, каким она в зале суда останавливала оппонента. Её лицо снова стало маской холодной уверенности в своей правоте.       — Знаешь что? Я докажу, сейчас, — она отодвинула стул, и его ножки противно заскрипели по полу.       Она уже повернулась по направлению к полке, где рядом с её сумкой лежала папка с материалами дела. Её пальцы потянулись к ней. Она готова была устроить здесь, посреди ночи, ещё одно совещание, разобрать всё по косточкам, доказать свою правоту цифрами и выдержками.       Но Йеджи её опередила. В тот миг, когда Рюджин потянулась за папкой, рука Йеджи шустро метнулась вперёд. Её пальцы вцепились в запястье Рюджин. Резким движением она дернула её на себя. Рюджин, потеряв равновесие, с лёгким вздохом удивления рухнула не на пол, а прямиком на колени к Йеджи. Она оказалась в её объятиях, её строгая юбка задралась выше колен, а ноги в чулках беспомощно упёрлись в пол. Прежде чем она успела вскрикнуть или возмутиться, губы Йеджи уже нашли её рот.       Этот поцелуй не был похож на предыдущие. В нём была вся ярость жены, которой надоели споры. Йеджи прижала её к себе так сильно, будто хотела стереть в порошок то минимальное расстояние, что ещё оставалось между ними. Несчастные раздражающие миллиметры. Одной рукой она держала её за талию, другую запустила в её распущенные волосы, снова их спутывая. И Рюджин ответила. Её первоначальное сопротивление растворилось в долю секунды. Она обвила шею Йеджи руками, её пальцы скользнули в шелковистые блондинистые пряди.       Когда они на секунду оторвались, чтобы перевести дыхание, между их губами протянулась сияющая нить. На уголке рта Рюджин осталось пятнышко алого крема от торта и Йеджи заметила его. Она не вытерла его пальцем, лишь притянула Рюджин снова и провела по тому месту кончиком языка, нарочно медленно слизав крем. Вкус ванили и маракуйи смешался со вкусом их поцелуя. Рюджин, в ответ, нашла крошечную каплю вина на нижней губе Йеджи и повторила жест, её касание было таким же влажным и не уступало в настойчивости.       Они обе были растрëпаны. Причёски, стоившие часов работы стилиста утром, теперь представляли собой дикий беспорядок вокруг их лиц. Рубашки были помяты, расстёгнуты ещё на пару пуговиц, обнажая ключицы и декольте. Галстук Рюджин уже валялся на полу, забытый всеми. Они целовались и целовались. Поцелуи становились глубже, медленнее. Руки исследовали знакомые изгибы под тонкой тканью, не спеша. Всё, что можно было сказать словами, было сказано. Всё, что нужно было доказать, было доказано этим молчаливым, всепоглощающим погружением друг в друга.       Руки Йеджи задрали юбку Рюджин ещë выше, располагаясь на бедре, чуть сжимая. Рюджин простонала прямо в поцелуй, а пальцами надавила на затылок Йеджи чуть сильнее, углубляя поцелуй.       Это и был их единственный финал. Каждый спор, каждая схватка умов, каждый обмен «убийственными взглядами» в зале суда вели сюда — к этому хаосу на кухне, к этому сладкому беспорядку, к этой тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием и тихими стонами.       Жар, постепенно переместившийся с кухни в спальню, спадал, растворяясь в ритуалах вечерней рутины. Они освобождались от следов тяжëлого дня.       Первой сдалась Йеджи. С лёгким вздохом она спихнула с колен Рюджин. Без лишних слов, лишь проведя ладонью по щеке жены, она направилась в ванную. Вскоре оттуда донёсся ровный шум воды, а потом скользнул пар, пропитанный ароматом её дорогого геля с нотками сандала и ванили.       Пока Йеджи была в душе, Рюджин осталась сидеть на стуле, её пальцы бессознательно гладили место на бедре, ещё хранившее тепло ладони Йеджи. Затем она встала и, с внезапной деловитостью, подошла к своему гардеробу. Она открыла не основную секцию, а тот самый ящик комода, где хранилось то, что не предназначалось для чужих глаз. Она долго копалась в ящиках, раздвигая разные пары трусов, кружевные бюстгальтеры, шурша упаковками. Её лицо в полумраке спальни было сосредоточенным, будто она выбирала не бельё, а искала ошибки в важных документах. Наконец, её пальцы нащупали то, что искали — новую, ещё не распакованную коробку. Она извлекла её содержимое, и в свете торшера мелькнул отблеск кружева такого глубокого синего цвета, что оно казалось чёрным, пока на него не падал свет.       Шум душа стих. Йеджи вышла, завëрнутая в пышное полотенце, волосы были распущенными и чуть влажными. Она лишь кивнула Рюджин, уже державшей наготове своё тайное оружие и полотенце, и прошла в спальню.       Когда дверь ванной закрылась за Рюджин, Йеджи уже была готова ко сну. Она надела свою привычную одежду — короткий пеньюар из тёмно-бордового шёлка. Он действительно был похож на платье: тонкие бретельки, глубокий, но элегантный вырез, отделанный чёрным кружевом, длина, которая едва доходила до середины её бёдер. Материал струился по телу, переливаясь при каждом движении. Она залезла под одеяло, прижалась к куче подушек и взяла телефон. Её пальцы лениво листали ленту, свет экрана освещал её расслабленное, немного задумчивое лицо. Она изредка улыбалась чему-то, слыша за дверью приглушённый шум воды. Казалось, день, со всеми его битвами и примирениями, окончательно отступил.       За дверью ванной Рюджин стояла под почти обжигающими струями воды дольше обычного, смывая последние следы дневной усталости. Она вытерлась насухо, её кожа под воздействием горячей воды и полотенца покраснела и стала чувствительной. Затем она надела своё приобретение.       Вода перестала течь. Прошла минута тишины, а затем ещë несколько таких минут. Потом дверь ванной приоткрылась. Сначала в щели показалась струйка пара, а затем — Рюджин. Она не вошла сразу, лишь встала в проходе, на границе света и тени. Чтобы привлечь внимание она легко кашлянула — негромко, но достаточно отчётливо.       Йеджи оторвалась от экрана, подняла глаза и замерла. Палец застыл над экраном. Рюджин стояла, залитая мягким светом торшера из спальни. На ней не было ни халата, ни пижамы — только бельё. И это было не обычное бельё, которое Рюджин носила каждый день. Комплект был из кружева, которое блестело на свету. Это был бюстгальтер сложного кроя — с ажурными вставками из темной сетки, которые не скрывали, а скорее, подчеркивали самые манящие места. И трусы из такого же кружева, которые безупречно облегали линию её бёдер, делая ноги бесконечными. Это чëртово бельë не прикрывало абсолютно ничего.       Ткань была роскошной, крой — безупречным, а фигура Рюджин в нём казалась недоступной и одновременно соблазнительной. Это был наряд явно не для сна.       Она стояла, не пытаясь принять вызывающую позу. Её поза была обычной — спокойная, с лёгким налётом сдержанности, но в этом и была вся гениальность. Контраст между её привычной строгостью и этим внезапным, роскошным откровением был ошеломляющим. Её волосы, слегка влажные на концах, были переброшены на одно плечо, обнажая длинную линию шеи и ключицы, подчёркнутую тонкой лямкой.       Йеджи медленно опустила телефон на одеяло. Её взгляд, сначала удивлённый, затем оценивающий, прошёлся от босых ног Рюджин до её лица. В её карих глазах отразился весь спектр эмоций: лёгкий шок, моментальное признание качества «материала», затем медленное восхищение и, наконец, та самая хищная искра, которая говорила, что её «один-ноль» в игре было, возможно, преждевременным.       Она не сказала ни слова, просто смотрела. Смысл был и так предельно ясен: забытый праздник, прощённый букетом и поцелуями, теперь был исправлен с такой изощрённой точностью, что перевешивал всё. Это было не просто «реабилитировалась», а настоящая победа.       Уголки губ Йеджи дрогнули. Она чуть откинула край одеяла на своей стороне кровати в молчаливом приглашении. В её взгляде читалось: «Ну что ж, миссис Шин. Ваш ход принят. Подходите, обсудим условия капитуляции… Или продолжим переговоры».       Рюджин сделала те несколько шагов, которые отделяли порог ванной комнаты от кровати. Её босые ноги бесшумно ступали по прохладному полу, а затем утонули в мягком ворсе ковра. Свет от торшера выхватывал из полумрака блеск на её теле, каждый контур, подчёркнутый темно-синим кружевом.       Йеджи не отводила глаз, наблюдая, как её жена, это воплощение невозмутимости, приближалась. Она до последнего делала вид, что увлечена экраном, хотя давно уже не видела мелькающих картинок. Рюджин остановилась у края кровати, её тень нависла над Йеджи. Она наклонилась нарочно медленно. Её пальцы обхватили смартфон и Йеджи даже не сопротивлялась, позволив забрать его из своих рук. Рюджин выпрямилась, повернулась и положила телефон на прикроватную тумбу.       Затем она повернулась обратно. Её движение было стремительным и лишённым всяких сомнений. Она взялась за край тяжёлого одеяла, наброшенного на Йеджи, и одним резким движением отбросила его в сторону. Одеяло подлетело и бесшумно свалилось на пол, полностью обнажив Йеджи, лежащую в своём коротком бордовом пеньюаре.       На губах Рюджин играла хитрая улыбка. Не та холодная ухмылка победителя в суде, а нечто более личное. Улыбка человека, который знает все правила игры и вот-вот собирается их с блеском нарушить. Йеджи приподнялась на локтях, её карие глаза смотрели снизу вверх. Она сделала вид, что удивлена, даже немного возмущена.       — Что собираешься делать, миссис Шин? — её голос звучал с напускной невинностью, хотя по её собственному учащённому дыханию, по тому, как взгляд скользнул вниз по силуэту Рюджин в откровенном белье, было ясно — она прекрасно знала. И даже больше, нетолько знала, но и предвкушала.       Рюджин не ответила словами. Она опустилась на колени на край кровати, нависла над Йеджи и прижалась губами к её губам. Йеджи тут же послушно приоткрыла рот, впуская Рюджин, позволяя углубить поцелуй. Ладони Рюджин скользнули по бокам Йеджи, ощущая под тонким шёлком пеньюара тепло её кожи, изгиб талии, затем поднялись выше, к рёбрам, очерчивая.       Йеджи тихо рассмеялась в поцелуй. Смех вышел сдавленным, оттого ещë более очаровательным. Но этот смех почти мгновенно застрял у неё в горле, превратившись в прерывистый вздох. Потому что вслед за ним, по всему её телу, от кончиков пальцев до корней волос, разлилось жгучее, почти болезненное ожидание. Каждое прикосновение Рюджин, каждое движение её уверенных рук будто подливало масла во внутренний огонь Йеджи.       Рюджин почувствовала эту дрожь под своими пальцами. Она медленно оборвала поцелуй, но не отстранилась. Её губы скользнули по линии челюсти Йеджи, оставляя влажные следы, затем поползли к её уху. Она почувствовала, как Йеджи вздрогнула, когда её горячее дыхание коснулось чувствительной кожи. В этот момент её правая рука, до этого лежавшая на бедре Йеджи, проскользнула под короткий подол. Прохладная ладонь Рюджин коснулась горячей кожи на внутренней стороне бедра. Это прикосновение было не просто лаской — Рюджин показывала, что принадлежит ей. И это заставило Йеджи затаить дыхание.       Тогда Рюджин наклонилась к её уху ещё ближе. Её губы почти касались мочки. Голос был чуть хриплым от сдерживаемого желания.       — Я собираюсь, миссис Хван, — прошептала она, и её губы коснулись мочки уха, мягко обхватывая, — снять с тебя этот великолепный, но совершенно лишний сейчас шёлк… И доказать тебе на практике, что моя тактика — самая эффективная. Что я помню всё. И что забыть одну дату — не значит забыть, как заставить тебя забыть всё на свете, кроме моего имени.       Она позволила словам повиснуть в воздухе, а своей руке под пеньюаром продвинуться на сантиметр выше, обещая, но не спеша исполнять. Йеджи вспыхнула. На её щеках, шее и декольте выступил яркий румянец. Рюджин взглянула в глаза Йеджи — ох уж этот щенячий взгляд. Дрожь, которая нарастала от ожидания, теперь стала явной. Рюджин увидела это и её хитрая улыбка превратилась в выражение торжества. Она выиграла не просто спор — она выиграла всё. И игра, наконец, могла перейти к самой приятной части — безоговорочной капитуляции противника и награждению победителя.       — Я всë равно не изменю своего мнения, Рюджин-и. Даже с помощью секса. Я всë равно права в данной ситуации.       Рюджин услышала шёпот Йеджи и с губ неконтролируемо сорвался хриплый смешок.       — Так, — прошептала Рюджин, и еë губы снова коснулись уха Йеджи, а рука под шëлковым подолом замерла в сантиметре от цели. — Давай обсудим твои аргументы… Более тщательно.       Она не торопилась. Губы Рюджин оставили ухо и проложили путь из влажных поцелуев по изгибу шеи Йеджи, к ключице, к основанию горла, где пульс отчаянно бился, словно пытаясь вырваться наружу. Каждый поцелуй был тщательным, каждое прикосновение языка к горячей коже будто оставляло печать. Еë свободная рука поднялась к застёжке лямки на плече Йеджи. Небольшое движение пальцев Рюджин и тонкая бретелька соскользнула. Шëлковая ткань потеряла натяжение, обнажив плечо и округлую грудь.       Рюджин отодвинулась, чтобы посмотреть. Еë жена, чëрт возьми, прекрасна в любом виде, в любой одежде и без неë тоже. Она наклонилась и коснулась губами той самой чувствительной кожи у сгиба шеи и плеча, а затем провела кончиком языка по тому же пути. Йеджи выгнулась, с губ сорвался тихий стон.       — Ш-ш-ш, — прошептала Рюджин, не отрываясь. — Мы же обсуждаем.       Еë ладонь, наконец, решительно легла на обнаженную грудь Йеджи, но не для ласки, а скорее для доказательства своего превосходства в данной ситуации. Она ощутила под своей рукой учащенное сердцебиение, упругость и мягкость, отзывающуюся на еë прикосновение. Большим пальцем она медленно, с мучительной неторопливостью провела вокруг уже возбужденного соска, намеренно избегая самого чувствительного центра. Она дразнила, рисовала невидимые круги, заставляя ожидание нарастать до невыносимого.       — Рюджин… — выдохнула Йеджи, и в еë голосе уже не было вызова, была лишь мольба и лëгкое раздражение.       — Я слушаю, — отозвалась Рюджин, наконец позволяя подушечке большого пальца скользнуть по самому кончику затвердевшего соска.       Йеджи резко вдохнула, еë пальцы впились в простыни. Но Рюджин снова отвела палец, оставив лишь лëгкое, почти призрачное касание. Она оттягивала всë, растягивая каждый момент, заставляя желание вспыхивать в каждой клетке тела еë жены.       Вторая рука, всë так же находясь под пеньюаром, наконец достигла цели, но не для того, чтобы утолить жажду, а чтобы ещë больше еë разжечь. Заставить Йеджи нуждаться в еë прикосновениях. Пальцы лишь скользнули по влажной, пылающей коже, едва касаясь, намекая, но никогда не давая нужного давления, нужного ритма. Это было изощренное издевательство, идеально рассчитанное на то, чтобы свести с ума.       Йеджи уже не смеялась — она задыхалась. Еë дыхание было прерывистым, губы приоткрыты, глаза, полные мольбы и ярости, были прикованы к лицу Рюджин. Еë тело было покрыто лëгкой испариной, каждая мышца напряжена в тщетной попытке приблизить то, что Рюджин так искусно держала в одном шаге от неë. Она была на грани, эта грань становилась все тоньше и острее, и держаться на ней было невыносимо.       И тогда Рюджин полностью остановилась. Еë руки замерли. Она приподнялась, чтобы взглянуть в глаза Йеджи. Еë собственное дыхание было тяжёлым, а на лице играла наглая и хитрая улыбка. В глазах плясали черти, Йеджи была готова в этом поклясться. Она смотрела на возмущенное, растерянное, пылающее желанием лицо жены.       — Всё ещё права, милая? — спросила Рюджин тихо, и в еë голосе звучала не просто насмешка, а сама суть их вечного противостояния.       Йеджи зажмурилась. Она глубоко, с трудом вздохнула, горло сжалось. Нет, она не была готова уступить, но еë тело, еë разум, уставший от этого сладкого и невыносимого напряжения, кричали о капитуляции. Хотелось касаний, хотелось влажных поцелуев, цепких пальцев и горячего языка.       Йеджи открыла глаза. В них уже не было огня спора, была усталость и всë та же пьянящая жажда.       — Ты… Невыносимая, — прошипела она, и это было еë белым флагом.       Улыбка Рюджин смягчилась. Она не сказала «я знаю», она просто наклонилась и поцеловала Йеджи снова, но на этот раз поцелуй был не властным, а успокаивающим, обещающим конец пытки. Ладонь мягко проскользила по шее, слегка оцарапывая кожу ногтями, а затем опустилась на округлую грудь, мягко сжимая. Господи, Рюджин это обожала.       — Тогда будь тише и не возмущайся, — прошептала она ей в губы. — Хотя это меня очень заводит, — тихая усмешка, сорвавшаяся прямо в приоткрытые губы Йеджи.       — Незаметно, судя по тому, как ты тормозишь, Шин Рюджин.       — Ой, моя нетерпеливая девочка. Чем больше ты говоришь, тем дольше не получишь ничего, — шепнула Рюджин, проскальзывая кончиками пальцев по внутренней стороне бедра Йеджи. — Любительница поспорить.       И это ей говорила самая главная «любительница поспорить». Йеджи вспыхивала от каждого чëртового слова. Рюджин почти мурлыкала, отчего по всему телу проносились толпы невыносимых мурашек. Еë жена знала каждую слабость в теле, знала каждую уязвимую точку и бесстыдно этим пользовалась. Хотя, иногда казалось, что такого понятия как «стыд» — Шин Рюджин совсем не знала.       Рюджин перешла от пыток к исполнению, когда Йеджи перестала спорить. Еë прикосновения перестали быть дразнящими. Они стали решительными, ощутимыми и точными, полными власти. Пальцы, наконец, дали то давление и тот ритм, в котором так отчаянно нуждалось тело Йеджи. Другой рукой она огладила грудь, провела по соску и снова сжала, губы спустились к груди, и на этот раз не было никакой медлительности — только касания влажного языка, от которого у Йеджи потемнело в глазах.       Это уже не была игра на грани — было только уверенное движение к обрыву. Рюджин вела еë туда безжалостно. Она чувствовала, как тело под ней дрожало, как напряжение, которое она так тщательно наращивала, начинало стремительно и неконтролируемо рассыпаться.       Пальцы наращивали темп, то соскальзывая вниз и утопая в горячей влаге, то поднимаясь вверх и наслаждаясь пульсацией под подушечками. Губы блуждали по разгорячëнным щекам, спускались на шею, оставляя влажные следы. Рюджин прикусывала нежную кожу, впивалась как вампирша.       И когда Йеджи наконец сорвалась в пропасть, в комнате вдруг наступила тишина, потому что крик застрял у неë в горле, вырвавшись лишь резким, сдавленным выдохом, а всё еë тело выгнулось, как у кошки. Рюджин не отстранилась. Она удерживала еë там, в эпицентре бури, своими руками, своими губами, всем своим телом, пока последние отголоски не стихли, оставив лишь тяжёлое дыхание и дрожь в расслабленных конечностях.       Только тогда Рюджин медленно ослабила хватку, прижавшись щекой к горячей и влажной коже на груди Йеджи, слушая, как еë сердце постепенно возвращалось к нормальному ритму. На её губах появилась победоносная усмешка.       — Не так уж и плохо, когда твоя жена забывает праздники, да? — тихо рассмеялась Рюджин.       Она приподнялась, чтобы поцеловать Йеджи в щёку, в уголок её влажных приоткрытых губ. В этом поцелуе была вся сладость этого мира. Йеджи медленно открыла глаза. Они всë ещë были затуманены страстью и удовольствием. Она выдохнула, и в выдохе послышалась преувеличенная усталость и… издёвка.       — Просто отвратительно, — прошептала она. — Ни черта не умеешь, что на работе, что в постели. Мои стратегии и методы всегда лучше.       Рюджин фыркнула и этот звук через секунду перерос в искренний звонкий смех. Она резво приподнялась, оперевшись на локоть, и возмущённо шлёпнула Йеджи по ягодице — не больно, но с отчётливым звуком, который нарушил тишину. Это было наказанием за острый язык Хван.       — А чего же ты сейчас едва дышишь, если я так плоха во всём, м? — спросила она, наклоняясь ближе, её глаза блестели в полумраке. Взгляд был выжидающим. Она походила на кошку, которая притаилась, нацелившись на добычу.       Йеджи закатила глаза, но на её губах дрогнула улыбка — та самая, с которой она оспаривала неопровержимые доказательства в суде. Она набрала воздуха в лёгкие и выпалила с фальшивым сожалением:       — Ну должна же я подыграть своей драгоценной жене.       Это было последней каплей и последним словом, которое Рюджин позволила ей сказать в эту ночь. Она больше не стала спорить. Она знала такую Йеджи. Знала, чего та добивалась, не говоря прямым текстом. За несколько лет в браке Рюджин уже успешно выучила все еë повадки и все правила еë грязных игр и изощренных приемов.       Одним резким движением она соскользнула вниз, оказавшись лежать между ног Йеджи. Её руки легли на внутреннюю сторону бёдер, удерживая. Рюджин властным движением раздвинула ноги Йеджи, располагаясь между ними поудобней, и прежде чем Йеджи успела понять намерения, Рюджин прильнула к ней ртом.       И такая чувствительная Йеджи вздрогнула всем телом, как от удара током, от первого влажного и абсолютно точного касания языка. Рюджин лишь тихо хмыкнула, и этот вибрирующий звук обжёг кожу Йеджи, доводя до дрожи.       — Рюджин! — и вместо вздоха с её губ сорвался шумный стон.       Голос сломался. Йеджи инстинктивно попыталась выгнуться, откинуть голову назад, но руки Рюджин удерживали её на месте, не позволяя сдвинуться ни на сантиметр. Удовольствие, неожиданное и сокрушительное по своей силе, прокатилось по всему телу сногсшибательной волной, заставив заёрзать на простынях, извиваясь, пытаясь и прижаться ближе, и убежать одновременно. Тело было уже на пределе чувствительности и эта новая атака сметала все защитные барьеры.       Йеджи судорожно пыталась ухватиться пальцами хоть за что-то. Её руки метались по шелковистой поверхности простыней, цеплялись за изголовье кровати, пытались вцепиться в угол тумбочки, сминали подушку под головой в жуткий комок. Ногти впивались в ткань. Всё её нутро, обычно такое контролируемое было сведено к одному — к точке, где фокусировались все ощущения, к настойчивому ритму, который диктовала Рюджин.       А Рюджин… Рюджин наслаждалась. Йеджи, её телом, её реакцией, вкусом еë тела, её жадным, всепоглощающим желанием, которое Йеджи больше не могла скрыть. Она была неумолима. Её язык был орудием высшей точности, то медленным и исследующим, то быстрым и целенаправленным, то создающим непрерывное давление, от которого у Йеджи темнело в глазах в десятый раз за вечер. Она знала каждую её реакцию, каждый вздох, каждый малейший спазм. И она использовала эти знания безжалостно, чтобы дразнить, доводить, подводить к краю и снова отступать, растягивая ожидание и наслаждение.       Оргазм, который она в итоге вызвала, был не просто разрядкой и удовольствием. Это было настоящим разрушением. Йеджи почти задохнулась. Всё её тело застыло, а затем рассыпалось в череде долгих и неконтролируемых спазмов, которые, казалось, выворачивали её наизнанку. Волны наслаждения накатывали снова и снова, не давая передышки, выбивая из неё все мысли, всю ярость, всё, кроме ослепляющего наслаждения. Ей казалось, что мир сжался до вспышек под прикрытыми веками и до этого жгучего сладкого наслаждения в самом центре еë тела. Она сходила с ума, и это было самым прекрасным, самым нереальным ощущением в её жизни.       Когда, наконец, она смогла сделать глубокий вдох, первым делом она притянула Рюджин к себе. Её руки нашли её плечи, шею, волосы и потянули наверх, заставляя подняться. Рюджин позволила это сделать. Она оказалась над Йеджи, и её вид был просто прекрасным: щёки пылали насыщенным румянцем, губы блестели влагой, а волосы были очаровательно растрёпаны, обрамляя её сияющее и довольное лица. Она улыбалась — широко и не стесняясь, с таким торжеством и нежностью, от которых у Йеджи сжалось сердце, даже несмотря на полную физическую опустошённость.       Йеджи смотрела на неё, пытаясь просто жить дальше, дышать, ощущая, как её тело постепенно возвращалось к ней, в еë власть. Рюджин, ничего не говоря, мягко наклонилась и поцеловала её. Этот поцелуй был полной противоположностью всему предыдущему: медленным, сладким, успокаивающим. Затем она легла рядом, повернулась на бок и крепко обняла Йеджи, прижав её спину к своей груди, уткнувшись носом в её растрëпанные светлые волосы. Объятия были тёплыми, как кокон, защищающий от всего мира.       Йеджи лежала, прислушиваясь к ударам их сердец, которые постепенно подстраивались друг под друга. Время утекало сквозь пальцы, а сознание медленно возвращалось. Она повернула голову, чтобы встретиться взглядом с Рюджин. Её глаза были тёмными, спокойными, в них отражался свет лампы, стоящей на тумбе.       — Господи, Рюджин… — тихо шепнула Йеджи восхищенно. — А к чему было бельё, если ты даже не разрешила снять его с себя? — она протянула руку и провела пальцем по тонкой бретельке, все ещё лежавшей на плече Рюджин.       Рюджин усмехнулась, и её губы коснулись плеча Йеджи в лёгком и ласковом поцелуе.       — Отвлекающий манёвр для отвода глаз, — прошептала она, оставляя на плече Йеджи ещë один поцелуй в подтверждение. — В следующий раз обязательно сделаешь с ним то, что захочешь, а пока… Понравился подарок на День святого Валентина?       Йеджи закатила глаза с наигранным вздохом, но уголки её губ предательски дрогнули в улыбке. Она шлёпнула Рюджин по бедру и прижалась к ней ближе. Хотелось утонуть в еë запахе и в тепле еë тела.       — Не недооценивай свою жену, — с тихой усмешкой прошептала Рюджин прямо ей в ухо.       Она поцеловала Йеджи в шею, и в этом поцелуе уже не было ни торжества, ни вызова, только бескрайняя нежность, которая всегда переполняла Рюджин, когда она была рядом со своей женой. Йеджи не ответила, она просто позволила себе расслабиться. Её пальцы сонно провели по руке Рюджин, наслаждаясь мягкостью и теплом. Она уткнулась носом в подушку, пахнущую собственным шампунем и такими родными духами — пряными, древесными, с лёгкой горчинкой. Это был запах Рюджин, а ещë запах еë дома, еë семьи и её забывчивой, но сообразительной жены.       В тишине, нарушаемой лишь далёким гулом ночного города за окнами, обнажилась вся невероятная абсурдность и красота их жизни. Сегодня утром они были грозой зала суда, бросая друг другу взгляды, от которых у стажёров стыла кровь. Дома они спорили так яростно, что, казалось, по стенам пойдут трещины. Они топили оппонентов холодной логикой и страстной риторикой, а вечером топили друг друга в ином, куда более сладком.       Каждый их спор всегда кончался поцелуями. Каждое противостояние — капитуляцией, которая оказывалась обоюдной победой. Их брак был их величайшим и самым сложным делом, где не было проигравших, потому что ставкой было нечто большее, чем просто победа. Ставкой было само пространство между ними — вечно колеблющееся между конфликтом и абсолютной гармонией.       Рюджин почувствовала, как дыхание Йеджи стало глубже и выровнялось. Она притянула её ещё ближе, зарываясь носом в изгиб шеи, и улыбнулась, когда руки Йеджи сомкнулись на еë руках, которые лежали на животе. Она вспомнила сегодняшнюю ошибку — забытую дату, и поняла, что это неважно. Важны были не букет и не дорогое белье, важен был этот момент — тишина после бури, усталость после работы, уверенность в том, что завтра они снова будут защищать людей в зале суда, спорить по пути домой и до жара в этой самой спальне. И снова помирятся.       Рюджин прошептала в темноту, уже не ожидая ответа, просто констатируя факт, самый важный из всех:       — Мы выиграли сегодня, — разрушил тишину охрипший голос. — Мы всегда выигрываем.       Йеджи не открыла глаз, она лишь провела ладонью по её руке, обнимавшей за талию, и слабо сжала её пальцы в ответ. Жест, вместивший в себя всё: «Да, и завтра выиграем, и послезавтра, потому что мы — это мы. Шин Рюджин и Хван Йеджи. На работе и дома. Непобедимый золотой дуэт, о котором ходят легенды».