хз название не придумала

Омар ненавидел вечеринки. Ненавидел липкий от чего-то пол, грохот музыки, от которого болела голова, и приторный запах дешёвой парфюмерии, смешанный с алкоголем. Но больше всего на свете он ненавидел, когда на такие вечеринки приходил Хабиб. Он стоял у балкона, стараясь дышать холодным воздухом, который смешивался с дымом от сигарет. Ему хотелось исчезнуть. Но его взгляд, будто против воли, снова и снова находил в толпе того, кого видеть не хотел. Хабиб был в центре зала. Без куртки, в простой белой футболке, которая почему-то сидела на нём так, будто стоила целое состояние. Он громко смеялся, перекрикивая музыку, и вокруг него, как спутники, кружились его друзья — такие же громкие, самоуверенные, чужие. «Смотри-ка, наше привидение вылезло из угла», — прошептал кто-то рядом, и знакомый голос пронзил Омара, как лезвие. Он не обернулся. Знакомые шаги приблизились, тяжёлые и неспешные. «Что, Омарик, воздухом дышишь? Или просто боишься, что от одного глотка пива твои мозги, и без того заученные, окончательно вскипят?» Голос Хабиба был низким, нарочито спокойным и пропитанным ядом. Омар стиснул зубы, чувствуя, как по спине пробегают мурашки — не от страха, а от чистой, концентрированной злости. «Отстань, Хабиб», — сквозь зубы выдавил он, продолжая смотреть в темноту за окном. «Ах, как грубо», — Хабиб прислонился к косяку рядом, так близко, что Омар почувствовал исходящее от него тепло. Оно было невыносимым. — «Мы же когда-то дружили. Неужели забыл? Или просто стыдно вспоминать, каким слабаком ты был?» Это было ниже пояса. Старая, гноящаяся рана, которую Хабиб любил ковырять. Омар резко обернулся. В глазах у Хабиба горел холодный, почти научный интерес — ему нравилось смотреть, как Омар корчится от боли. «Дружили? — голос Омара дрогнул от ярости. — Ты меня предал. Просто сдал, когда было трудно. А теперь ты просто... мудак». Он видел, как на лице Хабиба на миг промелькнуло что-то настоящее — что-то вроде злости, может, даже боли. Но тут же исчезло, сменившись привычной маской высокомерного презрения. «Предал? — Хабиб фыркнул. — Я просто перерос тебя, Омар. Ты так и остался тем самым плаксой в очках. И знаешь что? Ты мне противен. Противен своим тихим нытьём и этими своими умными глазками». Каждое слово било точно в цель. Омар чувствовал, как его лицо горит — не от стыда, а от бессильной ярости. Он ненавидел его. В эту секунду он желал ему всего самого плохого. «Иди к чёрту», — прошипел Омар и, оттолкнувшись от перил, пошёл прочь, в сторону выхода, в сторону спасения. Хабиб смотрел ему вслед, и странное, едкое чувство клубилось у него в груди. Да, он ненавидел Омара. Ненавидел его тишину, его принципы, его взгляд, который, казалось, видел Хабиба насквозь — видел того мальчишку, которым он был когда-то, и презирал того, кем он стал. Эта ненависть была единственной нитью, которая всё ещё связывала их. И он не собирался её рвать. «Смотри-ка, сбежал наш ботаник», — раздался рядом голос Техмы, его главного прихвостня. Техма подошёл, держа в руке две банки с пивом, одну протянул Хабибу. Хабиб взял банку, не отрывая взгляда от двери, в которую скрылся Омар. «Надоел он тебе конкретно, да?» — флегматично протянул Техма, делая большой глоток. «Он не надоел. Он — гвоздь в ботинке», — отрезал Хабиб, его голос стал тише и опаснее. — «Вечно ходит, смотрит, молчит. Как будто судит». «Так заткни ему рот. Раз и навсегда», — Техма усмехнулся, похабно подмигнув. Хабиб медленно повернул голову к нему. Идея, грязная и ядовитая, уже начала формироваться в его голове. Он помнил, каким слабым был Омар в детстве. Как доверял. Как его можно было сломать. Может, и сейчас можно? «И как?» — спросил Хабиб, и в его голосе прозвучал холодный, деловой интерес. Техма наклонился ближе, его дыхание пахло хмелем и азартом. «Да он же в тебя, я вижу, всё ещё пялится. Используй это. Сломай его по-настоящему. Сделай вид, что он тебе интересен. А потом... ну, ты понимаешь. У него наверняка есть что-то, чем он дорожит. Или чем можно его унизить». Хабиб замер. Мысль была отвратительной. Но в ней была дикая, тёмная привлекательность. Отомстить. Унизить. Доказать раз и навсегда, кто здесь слабак, а кто — победитель. Стереть с лица земли эту фальшивую, праведную маску Омара. «Это слишком... личное», — пробормотал Хабиб, но в его глазах уже загорелся тот самый огонь — огонь охотника, учуявшего лёгкую добычу. «Ну и что? — Техма пожал плечами. — Или слабо? Боюсь, он тебя всё ещё за того маленького Хабиба держит, который с ним в куклы играл». Это была последняя капля. Упоминание того времени, той дружбы, которую он сам же и растоптал, обожгло Хабиба изнутри яростью. «Слабо? — Хабиб медленно, почти механически, открыл банку. Звук шипения был похож на выдох. Он глянул в сторону, куда ушёл Омар, а потом перевёл взгляд на Техму. — Ладно. Идёт. Беру его на слабо. В прямом и переносном смысле». Техма заухмылялся. «И что, втюришься понарошку?» «Втюриться? — Хабиб сделал большой глоток, его горло громко сработало. — Я сделаю так, что он сам в меня влюбится. Как последний идиот. А потом, когда он будет полностью мой... я солью его. Всё. Переписки, фото, всё, что удастся выманить. И покажу всему классу, кто он на самом деле — жалкий, влюбленный щенок». В его голосе не было сомнений. Только холодная, отточенная жестокость. «Срок?» — уже серьёзно спросил Техма, понимая, что шутка переросла во что-то настоящее. «Две недели. До конца четверти. И он будет ползать у моих ног, прося ещё внимания. А я выложу всё в общий чат. С пометкой „Прощай, слабак“». Хабиб поднял банку, будто делая тост за свою же подлость. «Ставка принята», — кивнул Техма, и они чокнулись банками. Звук вышел глухим, похожим на похоронный колокол. В этот момент Омар, вытирая на балконе предательски навернувшиеся от злости слёзы, и не подозревал, что стал разменной монетой в игре, ставки в которой были — его собственное достоинство и всё, что от него осталось. А Хабиб, допивая пиво, смотрел на отражение в тёмном окне. И в его глазах, кроме торжествующей жестокости, на мгновение мелькнуло что-то ещё — пустота. Будто он только что заключил сделку не только с Техмой, но и с какой-то тёмной частью себя самого. Сделку, от которой пути назад уже не будет.