хз название не придумала

Третий день в подвале начался не с молчания, а с новой, изощрённой жестокости. Хабиб, казалось, решил компенсировать тот неловкий момент на лестнице удвоенной агрессией. Но это была не просто агрессия. Это была демонстрация. Он не ковырялся в голове Омара вопросами. Он комментировал всё. Каждое движение. — Осторожней, очкарик, а то сейчас чихнёшь и снесёшь пол-архива, — раздавалось через пять минут после начала работы, когда Омар сдувал пыль с папки. — Что, мозоли на руках уже натёр? Не привык к физическому труду, интеллигент? — звучало через полчаса, когда Омар переставлял тяжёлые коробки. Но в его словах была странная, навязчивая частота. Он не отпускал одну колкость и не затихал на полчаса. Он непрерывно держал связь. Как будто боялся, что Омар, погрузившись в работу, сможет его игнорировать, вычеркнуть из своего пространства. Омар молчал. Стискивал зубы, краснел от злости, но молчал. Его тактика была проста — абсолютное игнорирование. Он делал вид, что не слышит, отворачивался, уходил в другой конец подвала. Это бесило Хабиба до дрожи в руках. Перелом наступил, когда Омар, пытаясь достать книгу с верхней полки, потянулся на цыпочках. Куртка задралась, обнажив узкую полоску кожи на пояснице. Хабиб замолчал. Резко. Настолько резко, что тишина стала оглушительной. Омар почувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, прилипчивый, совсем не злой. Он опустил куртку и обернулся. Хабиб не отвел глаз. Он просто смотрел. И в этом взгляде было что-то… голодное. — Чего уставился? — рявкнул Омар, чувствуя, как по спине бегут противные мурашки — не только от отвращения. — Ничего, — хрипло ответил Хабиб и, нахмурившись, грубо отвернулся. Но он больше не возобновил поток колкостей. Он стал работать молча, но его молчание теперь было напряжённым, почти вибрирующим. Он постоянно посматривал на Омара украдкой, быстрыми, жадными взглядами. А потом совершил первую активную провокацию. Проходя мимо стола Омара, он «случайно» задел плечом стопку аккуратно сложенных журналов. Они с грохотом рухнули на пол. — Ой, сорян, — произнёс он без тени сожаления, но и не уходя. Он стоял и смотрел, как Омар, покраснев от ярости, будет нагибаться и собирать их. Он ждал реакции. — Ты же сделал это нарочно — сквозь зубы процедил Омар, поднимая журналы. — А если и так? — Хабиб скрестил руки на груди, вызывающе подняв бровь. — Что ты сделаешь? Побежишь жаловаться Гаджиевне? Или снова будешь молчать, как рыба? Омар встал, сжимая в руках пачку журналов. Он был в двух шагах от Хабиба. Дыхание участилось. — Просто отстань от меня, — сказал он тихо, но так, что каждое слово било, как хлёсткая пощёчина. — Твоё внимание мне противно. Ты мне противен. Каждое твоё слово, каждый взгляд. Ты — пустое место, которое орет, чтобы его заметили. Так вот я тебя не замечаю. Понял? Он видел, как лицо Хабиба исказилось — не от злости, а от чего-то более острого, похожего на боль. Но через секунду оно снова стало каменным. — Ага, понял, — насмешливо бросил Хабиб. — Ты такой крутой, такой независимый. Только почему тогда краснеешь, как девчонка, каждый раз, когда я подхожу? Почему твои руки дрожат? Он сделал шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство. Омар не отступил. Они стояли почти вплотную, и напряжение между ними было густым, как смола. — Это от ненависти, — прошипел Омар. — Уверен? — Хабиб усмехнулся, и в его усмешке прозвучала странная, нервная нота. — А по-моему, ты просто не знаешь, как ещё реагировать на то, что ты кому-то не безразличен. Даже такому мудаку, как я. Это было так неожиданно, так близко к правде, что Омар потерял дар речи на секунду. Этого момента Хабибу хватило. Он вдруг поднял руку — не для удара. Он медленно, почти с вызовом, протянул её к лицу Омара, как будто собираясь дотронуться до его щеки, до очков. Омар отшатнулся, как от огня. «Не смей». Хабиб замер, рука повисла в воздухе. Потом он медленно её опустил. В его глазах плясали демоны — торжество, разочарование, злость. — Как скажешь, — процедил он и, наконец, отступил. Но он не вернулся к работе. Он просто смотрел, как Омар, стараясь сохранить достоинство, возвращается к своему столу. Смотрел так, будто больше ничего в этом подвале для него не существовало. --- Тем временем в школе ситуация обрастала слухами. Техма, верный своей роли подстрекателя, не подходил к Омару. Вместо этого он начал распускать сплетни. — Видели, как они вчера из подвала вышли? — с похабным хихиканьем говорил он Саиду и Ахмеду, но так, чтобы слышали и другие. — Омар весь красный, будто его… ну, вы поняли. А Хабиб ходит, как угорелый. Говорю вам, там что-то происходит. Не просто так Гаджиевна их туда согнала. Может, учит их… мириться особым способом. Слухи, как ядовитая пыльца, разлетелись по классу. Заида слышала их и смотрела на Омара с возрастающей тревогой. Марьям слышала и хмурилась, ловя на себе слишком заинтересованные взгляды парней. Она решила действовать. Подловила Омара в пустом кабинете после уроков. — Омар, что происходит между тобой и Хабибом? — спросила она прямо, без предисловий. — Техма несёт какую-то дичь. Все шепчутся. — Ничего не происходит, — отрезал Омар, слишком резко. — Мы просто работаем. Он издевается, я терплю. Всё. — А почему тогда он смотрит на тебя так, будто ты… не знаю, последняя бутылка воды в пустыне? — не отступала Марьям. — Это уже не похоже на просто издевательства. Это… личное. — Чего? — грубо огрызнулся Омар, это было последней каплей— Хватит уже! Все лезут со своими советами и мнениями! Мне надоело! Он выбежал из кабинета, оставив Марьям в полном недоумении. Но она была не из тех, кто сдаётся. Она видела, как рушится его холодное спокойствие. И она видела, как на перемене Хабиб, проходя мимо Омара, не просто бросил колкость, а намеренно задел его плечом, замедлив шаг, будто ожидая… чего? Ответа? Взгляда? Контакта? Это была не вражда. Это было тяготение, уродливое и болезненное, но тяготение. И Марьям это пугало. --- Вечером в подвале Хабиб, раздражённый слухами (которые до него, конечно, дошли) и полной неудачей в попытках вызвать у Омара хоть какую-то реакцию, кроме ненависти, перешёл к отчаянным мерам. Он встал между Омаром и выходом. — Хватит, — сказал он тихо. — Что «хватит»? — Омар попытался его обойти, но Хабиб перегородил путь. — Хватит делать вид, что меня нет! — в голосе Хабиба прорвалось что-то настоящее — отчаянное и злое. — Кричи на меня! Плюнь мне в лицо! Дай сдачи! Сделай что угодно, но перестань смотреть сквозь меня, как будто я пустое место! Омар остановился. Впервые за день он посмотрел на Хабиба по-настоящему, прямо в глаза. И то, что он там увидел, заставило его замереть. Там была не просто жестокость. Там была паника. Паника человека, который изо всех сил бьётся о стеклянную стену, а его не слышат. — Ты и есть пустое место, — холодно сказал Омар, и эти слова, казалось, физически ранили Хабиба. Он дёрнулся, как от удара. — Твои слова ничего не значат. Твои поступки — дешёвый спектакль. Ты просто шум. И я научился его не слышать. Хабиб засмеялся. Звук был сухим, надтреснутым. — Отлично, — прошептал он. — Просто отлично. Значит, я сделал всё правильно. Я такой ужасный, что ты решил просто… удалить меня из своей вселенной. — Он шагнул вперёд, заставляя Омара отступить к стеллажу. — Но я не исчезну, Омар. Я буду тут. Каждый день. Буду орать, буду гадить, буду делать всё, чтобы ты не мог меня игнорировать. Потому что твоё равнодушие… оно хуже любой ненависти. Оно — конец. Он был так близко, что Омар чувствовал его дыхание. Вид у Хабиба был потерянный и опасный одновременно, как у зверя в капкане, который готов отгрызть себе лапу. — Чего ты хочешь? — сорвалось у Омара, и в его голосе вдруг прозвучало не только отвращение, но и изнеможение. Хабиб наклонился так, что его губы почти коснулись уха Омара. Его шёпот был горячим и горьким: — Хочу, чтобы ты наконец посмотрел на меня. Не как на врага. Не как на шум. А как на человека, который… — он запнулся, сглотнув, — который здесь. Рядом. Всё время. Он отстранился. Его глаза метались по лицу Омара, выискивая хоть какую-то реакцию. Любую. Но Омар ничего не дал. Он просто смотрел на него ледяным, бездушным взглядом, который вырабатывал годами для защиты. Взглядом, который говорил: «Ты для меня — ноль». Хабиб выдержал этот взгляд несколько секунд. Потом его лицо исказилось гримасой, в которой было всё — и ярость, и боль, и стыд. Он резко оттолкнулся от стеллажа, с такой силой, что тот зашатался. — Ладно, — хрипло бросил он. — Играем по твоим правилам. Он вышел, хлопнув дверью подвала с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. Омар остался один в тишине, которая теперь казалась оглушительной. Он медленно сполз по стеллажу на пол, обхватив голову руками. Его сердце бешено колотилось. Он выиграл этот раунд. Он заставил этого монстра, этого Хабиба, отступить. Почему же тогда у него не было чувства победы? Почему было чувство, будто он только что наступил на что-то хрупкое и живое, и услышал тихий, почти неслышный хруст? И почему в ушах до сих пор звучал тот отчаянный, срывающийся шёпот: «…как на человека, который здесь. Рядо́м»?