хз название не придумала

Омар ненавидел физкультуру. Не сам спорт — бегать и даже иногда играть в мяч он мог. Ненавидел он момент до. Момент, когда нужно было раздеться в общей, шумной, пахнущей потом и дешёвым дезодорантом раздевалке. Он всегда выбирал шкафчик в углу, поворачивался лицом к стене и делал всё максимально быстро. Сегодня было не лучше. Он уже снял рубашку, торопливо сунул её в шкафчик и взял в руки спортивную футболку, когда кожу между лопатками заскребло ощущением. Острое, неоспоримое — на него смотрят. Не просто мельком, а так, будто изучают под микроскопом. Омар замер, сжимая в пальцах тонкую ткань формы. Он знал, чей это взгляд. Знать не знал, но чувствовал. Словно радар, встроенный куда-то в основание черепа, начал пищать тревогу. Он медленно, пытаясь сохранить равнодушное выражение лица, обернулся. Хабиб стоял у соседнего шкафчика, прислонившись к нему плечом. Он был уже в спортивных шортах, но верх ещё не надел. Его взгляд, тяжёлый и неспешный, скользнул с напряжённых плеч Омара вниз, по спине, к талии, и снова вверх, чтобы встретиться с его глазами. В уголке его рта играла та самая, знакомая, ядовитая полуулыбка. — Твоя проблема в том, что личное пространство — это пустой звук? — сорвалось у Омара прежде, чем он успел обдумать слова. Он попытался вложить в голос всю возможную язвительность, но получилось слишком громко и чуть выше, чем он хотел. — Или тебя в детстве не научили, что на людей пялиться невежливо? Он инстинктивно прижал футболку к груди, как щит. Хабиб не моргнул. Его улыбка лишь стала шире. — Пространство не личное, если ты в общей раздевалке, Омарик, — парировал он, растягивая слова. — А насчёт вежливости… — Он сделал преувеличенно задумчивое лицо, постучав пальцем по подбородку. — Просто интересно. Ты же вроде не дрищ. Ничего так… комплекция. Чего стесняешься-то? Краснеешь, как первоклашка на утреннике. Слово «краснеешь» достигло цели с меткостью снайпера. Омар почувствовал, как по щекам разливается предательское, жгучее тепло. — Я не краснею! — выпалил он, и это прозвучало так по-детски, что ему тут же захотелось провалиться сквозь пол. — И отстань уже со своими… наблюдениями! Иди своих друзей разглядывай, если тебе некуда деть глаза! В запале он резко дёрнул футболку, пытаясь надеть её, но попал головой не в горловину, а в ткань под мышкой. На секунду он застрял, слепой и беспомощный, отчаянно дёргая ткань. Унижение достигло космических масштабов. Когда он наконец вынырнул, запыхавшийся и с растрёпанными волосами, Хабиб всё так же стоял и смотрел. Но в его глазах теперь было не просто издевательство. Было… удовлетворение. Глубокое, почти животное. — Друзья не такие… интересные, — мягко произнёс Хабиб, понизив голос так, что его почти не было слышно за общим гамом. Он сделал едва заметный шаг вперёд. — У них не горят уши, когда на них смотрят. — Он сделал паузу, дав словам впитаться. — И спина не покрывается мурашками. Я видел. Последняя фраза прозвучала как приговор. Омар замер. Его защитная язвительность рассыпалась в прах, обнажив голое, беззащитное смущение. Он стоял, чувствуя, как тот самый, описанный Хабибом румянец ползёт с щёк на шею, на уши. Он был раздет и изучен, и хуже всего было то, что Хабиб прав. Его тело предало его, выдав все те реакции, которые он так отчаянно пытался скрыть. — Ты… — голос Омара сорвался, стал тихим и беспомощным. — Просто ненормальный. Это была не колкость. Это была констатация факта, выдохнутая с поражением. Хабиб тихо рассмеялся. Звук был низким, довольным. — Возможно, — согласился он, наконец отталкиваясь от шкафчика. — Но зато наблюдательный. И с этими словами он развернулся и пошёл к выходу из раздевалки, к залу, оставляя Омара одного посреди хаоса звуков и запахов. Тот медленно, будто в тумане, доделал переодевание. Пальцы его всё ещё слегка дрожали, когда он зашнуровывал кроссовки. В ушах звенело от тишины после того, как Хабиб ушёл. Но внутри гудело от осознания: он только что проиграл очередной раунд. И проиграл его не потому, что слаб физически. А потому, что стесняется. И Хабиб нашёл самую уязвимую точку и нажал на неё, получив всё, что хотел — его реакцию, его смущение, его потерянный вид. Омар глубоко вдохнул, пытаясь собрать остатки достоинства. Но зерно сомнения было посеяно. Если Хабиб видит так много, что ещё он видит? И что он собирается с этим делать? В спортзале пахло мастикой для пола, потом и азартом. Сегодня играли в баскетбол. Омар, до сих пор чувствуя жгучий след того взгляда на спине, решил: здесь он в своей стихии. Здесь можно не краснеть, можно действовать. И, как назло, их поставили в противоположные команды. Хабиб поймал его взгляд через площадку и подмигнул — мол, погнали. В его глазах горел не спортивный азарт, а что-то более личное, более опасное. Игра началась. Омар, забыв на время о стеснении, ловил мяч, вёл, отдавал пасы. Он был быстр и точен. Хабиб, напротив, играл грубо, напористо, всем телом. Их столкновения были не случайны. В один из моментов Омар рванулся к кольцу. Хабиб бросился в подкат, блокируя путь. Они столкнулись грудью в грудь с глухим стуком. Сила удара отбросила Омара назад, он едва удержал равновесие, споткнувшись. — Ой, не ушибся? — раздался сверху знакомый, притворно-заботливый голос. Хабиб стоял над ним, протягивая руку, но в его глазах не было ни капли сожаления. Было любопытство. Что будешь делать теперь? Омар оттолкнул его руку и сам поднялся на ноги, отряхиваясь. Глаза его сузились. — Переживай за себя, — сказал он, и в голосе снова зазвучали стальные нотки. — Следующий раз не увернусь, и придётся тебе мою форму отстирывать от твоего лица. Вокруг засмеялись. Хабиб только усмехнулся, но взгляд его стал острее. Ну наконец-то, будто говорил он. Настоящая реакция. Дальше игра превратилась в их личную дуэль. Хабиб жёстко опекал его, почти не давая дышать, но Омар уворачивался, находил лазейки и даже забил пару мячей прямо из-под его носа. Он ловил на себе его взгляд — уже не насмешливый, а сосредоточенный, почти уважительный. Это придавало сил. Здесь, на площадке, он был равным. Здесь он мог дать сдачи. Но всё хорошее кончается. Прозвенел звонок. --- В душевых было шумно и парко. Омар стоял под прохладными струями, стараясь смыть с себя и пот, и остатки адреналина. Он почти расслабился, пока краем глаза не заметил движение в соседней кабинке. Хабиб. Он стоял под душем, спиной к Омару, но его голова была чуть повёрнута, взгляд скользил по зеркальной плитке, в которой отражалась фигура Омара — смутная, расплывчатая, но узнаваемая. Омар замер. Вода вдруг показалась ледяной. Он быстро намылился, стараясь не смотреть в ту сторону, но ощущение было таким же острым, как и в раздевалке. Его видели. И теперь, когда спортивный запал угас, смущение вернулось, давящее и неловкое. Он выключил воду и накинул полотенце, стараясь сделать это максимально быстро и закрыто. Когда он потянулся за шортами, висящими на крючке, до него донёсся тихий, размытый звуками воды голос: — Не торопись. Я ещё не насмотрелся. Омар обернулся. Хабиб уже вытирался, его взгляд был открытым, наглым и голодным. Он не просто смотрел — он изучал каждую деталь: капли воды на ключицах, влажные волосы, застенчивую попытку прикрыться полотенцем. — Ты совсем с катушек слетел? — попытался парировать Омар, но голос снова подвёл его, звуча сдавленно. — Отвернись. — Не хочу, — просто сказал Хабиб, делая шаг вперёд. Вода стекала с его волос на плечи. — И знаешь почему? Потому что это — единственный момент, когда ты не можешь притворяться. Не можешь строить из себя язвительного зануду. Ты просто стоишь. И краснеешь. И это… честно. Омар чувствовал, как горит всё его тело — уже не от воды, а от этого взгляда, от этих слов. Он хотел выдать колкость, отшить его, но слова застревали в горле. Он стоял, прижав к груди мокрое полотенце, и молчал. И это молчание было хуже любого признания. Хабиб медленно, почти небрежно, провёл рукой по своему мокрому прессу, не отводя глаз от Омара. — В игре ты был хорош, — произнёс он, и в его голосе вдруг прозвучала странная, не свойственная ему нота — почти искренняя. — Сильный. Быстрый. Но вот это… — он кивком указал на всё его смущённое, влажное существо, — вот это гораздо интереснее. Он подошёл так близко, что Омар почувствовал исходящий от него пар и запах чистого тела. — Ты говорил, что я — шум, — тихо, только для него, сказал Хабиб. — Но шум можно не слышать. А вот это… это тишина. Такая громкая, что аж в ушах звенит. И я её слышу. Каждый раз, когда на тебя смотрю. Он протянул руку, не чтобы дотронуться, а как бы очерчивая контур в воздухе рядом с его щекой. — И мне нравится этот звук. С этими словами он наконец отступил, взял своё полотенце и, не торопясь, направился к выходу из душевой. Омар остался стоять на мокром кафеле, сжимая в окоченевших пальцах полотенце. Вода с его волос капала на плечи, но он не чувствовал холода. Внутри всё горело. От стыда. От злости. От чего-то ещё, чему он не смел дать имя. Зерно сомнения, посеянное в раздевалке, проросло и стало огромным, темным деревом. Он видит. Видит всё. И самое страшное было то, что часть Омара, та самая, что заставляла его краснеть и молчать, хотела, чтобы он смотрел.