хз название не придумала

— Ну что, комбатант, как успехи на фронте любовном? — Техма подловил Хабиба у выхода со школы, положив ему тяжёлую руку на плечо. Его ухмылка была отвратительно самодовольной. — Уже влюбил в себя нашего стесняшу? Фотки для общего чата готовишь? Хабиб почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки — не от страха, а от резкого, острого нежелания слышать это. Особенно слово «фотки». Особенно сказанное таким тоном. — Не лезь не в своё дело, — отрезал он, грубо стряхнув руку Техмы. — Я сам знаю, что делаю. — О-о-о, — протянул Техма, заинтересованно прищурившись. Он, как гончая, учуял запах слабины. — А по-моему, ты знаешь хуже, чем думаешь. Лицо у тебя какое-то… нервное. Неужели наш холодный и расчётливый Хабиб начал переживать? — Он фыркнул. — Слабак. Затеял игру, а сам в неё влип. Слово «слабак» ударило точно в солнечное сплетение. Именно его Хабиб боялся больше всего. Именно от этого ярлыка он бежал все эти годы, строя из себя непробиваемого циника. Его пальцы сами собой сжались в кулаки. — Повтори, — тихо, но очень чётко произнёс Хабиб. Техма отступил на шаг, подняв руки в mock-защите, но ухмылка не сошла с его лица. — Ладно, ладно, не кипятись. Просто напоминаю: срок-то идёт. Две недели почти прошли. Результат должен быть. А то будешь ты у меня слабаком, — он развернулся и пошёл прочь, бросив через плечо: — Не подведи, братан. Ждём-с. Хабиб остался стоять, чувствуя, как ярость и стыд борются внутри него. «Слабак». Он не слабак. Он просто… контролирует ситуацию иначе. Просто… Он вытащил телефон. На экране — переписка с Омаром. Вернее, её отсутствие. Он тыкал в клавиатуру, набирал и стирал сообщение двадцать раз. В итоге отправил то, что казалось нейтральным, но личным — крючок, по плану: Хабиб (19:43): Физра сегодня была ничего. Ты неплохо играешь, для очкарика. Сообщение улетело. И началась пытка ожидания. Хабиб не отрывал глаз от экрана, прокручивая в голове варианты: 1. Омар грубо пошлёт — хорошо, план работает, можно злиться и дальше играть в ненависть. 2. Омар проигнорирует — плохо, значит, он всё ещё в обороне. 3. Омар ответит — … а что, если ответит? Телефон завибрировал. Омар (19:51): Чего тебе? Сухо. Подозрительно. Без эмоций. Не план. Хабиба это взбесило. Он хотел реакции, живой, пусть даже злой, а не этого холодного отстранения. Пальцы сами понеслись по экрану: Хабиб (19:51): Да вот, скучно. Думал, ты тоже без дела. Может, потрёщем? Или для тебя это ниже достоинства? Грубо. Глупо. Слишком агрессивно. Он тут же нажал «удалить», но было поздно — «доставлено». Чёрт. Чёрт! Он всё портит. Он нажимал на кнопки снова: Хабиб (19:52): сообщение удалено Хабиб (19:52): Забей. Он швырнул телефон на кровать и провёл руками по лицу. Что с ним происходит? Он должен был кокетничать, затягивать Омара в паутину, а он грубит и паникует, как подросток. --- На следующий день на уроке литературы их судьбу решила старая добрая несправедливая случайность. Учительница, уставшая от их «особых отношений», которые теперь замечали все, решила «сплотить коллектив». — Хабиб, Омар, — сказала она, глядя поверх очков. — Вы будете готовить инсценировку диалога из «Горя от ума». Чацкий и Молчалин. Увидим, сможете ли вы найти общий язык хотя бы на сцене. Остаётесь после уроков. Приговор был оглашён. Омар побледнел. Хабиб почувствовал, как в животе ёкнуло что-то странное — не злорадство, а предчувствие бури. Пустой класс после уроков был полон призраков их же напряжения. Они сидели за одной партой, между ними — раскрытая книга. Омар сидел, откровенно ожидая подвоха, заломившись, как пружина. Хабиб должен был использовать этот момент. Сблизиться. Сделать шаг по плану. — Давай просто сделаем и разойдёмся, — услышал Омар его голос. Голос был не злой, не насмешливый, а… усталый. И это было страшнее всего. Они начали читать по ролям. Слова Чацкого, полные сарказма и боли, выходили из уст Хабиба как-то слишком естественно. Омар, отвечая за Молчалина, пытался вложить в тихие реплики всю свою язвительность. Получалось плохо. И тут, на реплике Чацкого «Я странен, а не странен кто ж?», они поспорили. — Он не странный, он просто единственный, кто не лицемерит! — вдруг с жаром сказал Омар, забыв на секунду, с кем говорит. — Да? — Хабиб поднял на него взгляд. — А по-моему, он просто идиот, который лезет на рожон и ждёт, что все поймут его «высокую» душу. Никто не обязан. — Это потому что ты сам такой же! — выпалил Омар. — Ты думаешь, что если орать громче всех и всех задеть, то тебя будут уважать? Это не уважение, это страх! Хабиб вскочил. Его лицо исказилось не злостью, а чем-то другим — обидой, признанием, болью. — Зачем ты тогда всегда такой… — он начал срывающимся голосом и замер. Он хотел сказать «умный»? «Честный»? «Невыносимый»? Слово, которое вертелось на языке, было «прав». — Такой какой? — спросил Омар, и в его голосе не было издёвки. Было искреннее, ошеломлённое любопытство. Хабиб посмотрел на него — на его распахнутые карие глаза за стёклами очков, на чуть приоткрытые губы, на то самое выражение, которое сводило его с ума. И он покраснел. Горячая, предательская волна залила его скулы, шею, уши. — Задолбал! — прохрипел он, с такой силой отшвырнув стул, что тот грохнулся об пол. — Делай всё сам, ботаник! И он выбежал из класса, оставив дверь распахнутой. Омар остался сидеть, не в силах пошевелиться. В ушах гудело. Он только что видел это. Хабиб покраснел. Не от злости. От смущения. От того, что его раскусили, задели за живое. И он сбежал. Самый самоуверенный, самый жестокий Хабиб сбежал от него, Омара, как испуганный школьник. Этот образ переворачивал всё с ног на голову. --- Хабиб почти бежал по пустынным улицам, не чувствуя холода. В ушах стучало: слабак, слабак, слабак. Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней, пытаясь отдышаться. План. Был же план. Влюбить. Унизить. Слить. Всё просто. Чисто. Он подошёл к столу, взял телефон. Палец сам потянулся к галерее. Там было несколько фотографий. Одна — с вечеринки, где Омар смеялся, ещё не зная о споре. Другая — тайком сделанная в душевой: не интимная, просто Омар, отряхивающий мокрые волосы, с лёгкой, невольной улыбкой. Хабиб сделал её неделю назад, «для отчёта». Но он её не показывал Техме. Он её не удалил. Он смотрел на это фото, и в груди чтото болезненно сжималось. Это не было триумфом охотника. Это было… что-то другое. Что-то тёплое и колючее одновременно, от чего хотелось и ударить кулаком в стену, и прижать телефон к груди. Он провалился на кровать, уставившись в потолок. Образ Омара из класса — удивлённый, беззащитный, спрашивающий «такой какой?» — не выходил из головы. Он думал о подвале, о раздевалке, о том, как Омар краснел, но огрызался. Как он был силён в игре и слаб под его взглядом. Как он, Хабиб, хотел его сломать, а теперь сам разбивался о него, как волна о скалу. Он закрыл глаза. «Черт. Что я наделал?» Тишина комнаты не давала ответа. «И… что я теперь делаю?» План лежал в руинах. А на его обломках стоял только он, Хабиб, и смотрел в лицо простой, ужасающей правде: ему было уже не всё равно. И от этого не было пути назад.