Предел прочности

            После той ссоры повисла тишина, какая-то особенная. Не просто пустота, а будто что-то плотное, густое и холодное, словно застывший сироп, заполнило всё вокруг. Она заняла место не после ругани, а будто вместо неё, в их комнатке в «Снежной Гавани». И это было куда страшнее всех криков. Теперь каждое утро начиналось не с противного звона будильника или ворчания Бакуго. Киришима просыпался от тихих, почти незаметных звуков. Слышал, как скрипят пружины кровати, как тихо шуршит ткань, как Бакуго ступает по полу почти бесшумно, будто крадётся. Слышал, как льётся вода в умывальнике. А потом – снова тишина. Ни крика «Подъём, соня!», ни даже раздражённого вздоха, если Киришима ещё не встал. Просто тишина. Будто Киришима перестал быть для него хоть кем-то, кто заслуживает какого-то внимания, пусть даже негативного. Когда Киришима всё-таки вставал, и их взгляды случайно встречались в маленьком, запотевшем зеркале, Бакуго не отводил взгляд со злостью или презрением. Он просто смотрел сквозь него, как сквозь пустое место. Глаза у него становились пустые, стеклянные, будто смотрел куда-то далеко за спину Киришиме. Он видел не его, а просто вещь, которая мешает пройти к зубной пасте, предмет, который нужно обойти. И на лице – ничего, никаких эмоций. Ни злости, ни обиды, ни усталости. Полный ноль. Будто он просто перестал существовать для Бакуго. На тренировках Горэки, старый вояка, сразу понял, что между ними пробежала холодная искра. И, то ли потому что любил поиздеваться (то ли был гениальным тренером, тут уж как посмотреть), он решил подлить масла в огонь. Он давал им задания, в которых физический контакт и полное доверие друг к другу были не просто полезными, а жизненно необходимыми для того, чтобы выжить в симуляции. Он намеренно создавал такие ситуации, где они вынуждены были работать вместе, несмотря на холодность в их отношениях. Иногда казалось, что Горэки просто наслаждается их мучениями, но в глубине души он надеялся, что эти трудности помогут им преодолеть разногласия и восстановить связь. Ведь в бою, как нигде больше, важна поддержка товарища, и Горэки хотел убедиться, что они готовы прикрыть спину друг другу, даже если в жизни между ними пробежала трещина. В памяти навсегда отпечаталось упражнение с говорящим названием «Трещина». Представьте себе огромный ангар, в котором воссоздали подобие ледника. И посреди всего этого – зловещая расщелина, уходящая вглубь на целых два метра. По одну сторону – команда, по другую – ящик с необходимым снаряжением. Между ними – только верёвка, пара карабинов и ледоруб. Задача простая: перебраться через трещину по одному, страхуя друг друга, а затем перетащить груз на свою сторону. Любая осечка – и ты уже летел в пропасть, а значит, провалил задание. Они справились. Без сучка и задоринки. Но как-то... отстранённо. Холодно. Словно роботы. Вот Бакуго, закрепив верёвку, просто перекинул конец Киришиме через эту пропасть. Ни единого слова. Киришима поймал, завязал узел и только кивнул в ответ. Бакуго, вцепившись ногами в скользкие ледяные выступы, превратился в живой якорь. Спина напряжена до предела, под курткой бугры мышц, но лицо – как застывшая маска. Киришима перебирался, стараясь не смотреть в эту чёрную бездну у себя под ногами. Потом они поменялись местами. Ни одного лишнего движения. Никаких подбадриваний или предостережений. Они напоминали два зубчатых колеса одного механизма, которые крутятся рядом, но никогда не соприкасаются. В другой раз было упражнение «Эвакуация раненого». В качестве раненого – манекен килограммов под семьдесят, напичканный датчиками. Задача – вытащить его из зоны огня (световые и звуковые взрывы, летящие со всех сторон мягкие снаряды) через минное поле (давление-сенсоры под слоем снега). Раньше они бы точно устроили спор: Бакуго – потащим напрямик, так быстрее, Киришима – нужно осторожно обойти. А сейчас даже этого не было. Бакуго просто оценил обстановку и рявкнул: «Ты – впереди, как щит, я тащу сзади. Шаг – только по моей команде». И всё. Киришима шёл первым, его затвердевшая кожа принимала на себя удары, имитирующие выстрелы. Он осторожно прощупывал снег впереди палкой, проверяя путь. Бакуго, не говоря ни слова, тащил за собой тренировочный манекен. Дышал он ровно, было видно, что он полностью сосредоточен на задаче. В какой-то момент Киришима допустил ошибку и наступил на датчик, который тут же щёлкнул, сигнализируя о подрыве. Бакуго даже бровью не повёл. Просто остановился, спокойно выслушал бесстрастный голос компьютера, объявившего о лёгком ранении и замедлении на 30 процентов, и продолжил свой путь, лишь немного снизив темп. Ни единого упрёка, ни малейшего намёка на раздражение. Только сухое, констатирующее: Ты ошибся. Теперь из-за этого мы двигаемся медленнее. Это равнодушие ощущалось как очень тонкий, но болезненный порез – сначала ничего не чувствуешь, а потом выступает кровь, и ты осознаешь, насколько глубока рана. Вечера в ледяной казарме превратились в настоящую пытку. После тяжёлого дня они возвращались в свою временную обитель, и тишина там становилась почти физической. Её словно ощущаешь кожей, настолько она густая. Она висела в воздухе между их кроватями, давила на стол, заполняла каждый угол комнаты. Бакуго обычно сразу же погружался в изучение планшета, где рассматривал тактические схемы и прогнозы погоды, либо снова брался за книгу о выживании в суровых условиях, которую, казалось, он уже выучил наизусть. Киришима пытался делать то же самое, но буквы перед глазами словно расплывались. Зачастую он просто смотрел в стену, стараясь уловить хоть какой-то звук. Он прислушивался к дыханию Бакуго. Раньше это был обычный фоновый шум, создающий ощущение безопасности и жизни. Теперь же каждый его ровный, чуть хрипловатый (из-за постоянного холода) вдох и выдох будто царапал слух. Это было постоянное напоминание. Напоминание о близости, которая внезапно стала невыносимой. О том, что всего в паре метров от него находится человек, который за эти непростые недели превратился для него из простого объекта восхищения и лёгкого раздражения во что-то гораздо большее… во что-то до глупости важное. И этот дорогой человек теперь старался вести себя так, словно Киришимы вовсе не существовало. Звук, словно пистолетный выстрел, раздался, когда Бакуго перевернул страницу в своей книге. Киришиму передёрнуло от неожиданности. Тяжёлый звук, с которым Бакуго бросил свой планшет на прикроватную тумбочку, показался оглушительным. Киришима почти физически ощущал, как начинает ненавидеть эти резкие звуки, и даже тишину, что следовала за ними. Он долго готовился к этому разговору. В голове крутились сотни вариантов: слова извинений, оправданий, попытки объяснить свой поступок. Послушай, я понимаю, что поступил неправильно, ослушался приказа. Но там был человек, ему нужна была помощь!. Мы ведь оба целы и невредимы, разве это не самое важное?. Я просто не хотел, чтобы ты рисковал собой. Но все эти фразы звучали как-то глупо и неубедительно даже в его собственных мыслях. С каждой минутой надежда на понимание таяла. Три дня подряд в их отношениях царила такая сковывающая, ледяная атмосфера. Каждую ночь Бакуго, как обычно, молча ложился в постель и выключал свет. Киришима, чувствуя, как напряжение достигает предела, просто не выдержал. В темноте, где обычно все углы сглаживаются, он набрался храбрости и тихо позвал Бакуго, обращаясь в пустоту комнаты: — Бакуго, насчёт того дня… на том склоне… — Спи, — оборвал его голос Бакуго. Его голос был плоским, безжизненным, как звук скользящего ботинка по льду. — Завтра подъём в пять утра. Не время для разговоров. Разговоры. Он назвал это разговорами? Его попытка объясниться, донести свои чувства, была для Бакуго лишь пустой болтовнёй, не стоящей его внимания. У Киришимы перехватило дыхание, в горле образовался ком, и он отвернулся к стене. К своему ужасу, он почувствовал, как по щекам потекли горячие, предательские слёзы. Он спас человека. Он сделал то, что считал правильным. Но почему тогда ему было так невыносимо, до тошноты, больно? С этого момента Киришима превратился в тень, украдкой наблюдая за Бакуго, словно одержимый, в надежде увидеть хоть какой-то намёк на потепление в его отношении. И однажды он заметил деталь, которая ранила его неожиданно глубоко. Это была баночка крема. Тот самый крем, который Киришима подарил Бакуго, стоял на прикроватной тумбочке, рядом с планшетом и зарядным устройством. Раньше этот крем всегда был открыт, и Бакуго им пользовался. Теперь же баночка стояла нетронутой. Крышка была плотно закрыта, и на ней образовался тонкий слой пыли. Пыль даже здесь, в его стерильном царстве льда. Бакуго больше не пользовался кремом. Он, видимо, решил, что подарок — часть той самой проблемы, лишняя эмоциональная связь, которую нужно разорвать. Этот тихий, безмолвный отказ был как пощёчина. В нём было больше презрения, чем в любом крике или ругани. Редкие моменты общения с другими людьми в «Гавани» были как глоток свежего воздуха, островок стабильности в этом хаосе. Помню, как-то вечером в столовой, где всегда стоял запах дешёвого хлеба и жирного супа, Каминари, наш неунывающий оптимист, пытался хоть как-то разрядить обстановку за ужином. Он выдал что-то вроде: Ну что, ледоколы, как продвигается изучение внутренностей айсбергов? Его улыбка выглядела натянутой, неестественной. Бакуго, как обычно, не обратил внимания, продолжая методично расправляться со своей едой. Киришима попытался поддержать шутку, но вместо улыбки у него получилась какая-то жалкая гримаса. Шутка повисла в воздухе, словно подстреленная птица, а Каминари тут же сник и замолчал. Сэро, сидя рядом, однажды, когда Бакуго отошёл, тихо сказал Киришиме, не поднимая глаз: Держись. Это тоже часть испытания. Самая сложная. В его тёмных глазах не было жалости, только понимание. Казалось, он единственный, кто по-настоящему понимал, чего стоит это молчание. Джиро наблюдала за нами со стороны, с отстранённым интересом, словно учёный, изучающий редкий и неприятный вид плесени. А Мина, обычно такая яркая и общительная, в нашей компании словно тускнела, её розовые глаза становились грустными. Даже она понимала, что здесь не место для её неуёмной энергии. И вот, пришло новое задание. Последнее перед тем, как нашу стажировку можно будет считать пройденной хотя бы наполовину. Горэки собрал нас в учебном классе. На большом экране появилась подробная карта местных гор и долин. Он объяснил, что нам предстоит провести разведку местности, найти несколько условных точек и собрать данные о климатических изменениях. Каждому выдали комплект оборудования: датчики, навигаторы, рации и прочее. Выглядело всё довольно серьёзно. После инструктажа все разошлись готовиться к заданию, понимая, что от его успешного выполнения зависит, сможем ли мы двигаться дальше. В воздухе висело напряжение, каждый был погружён в свои мысли, пытаясь предугадать, что нас ждёт впереди. Это молчание было гораздо тяжелее, чем любые слова. — Итак, завтра, — проскрипел он, прихлебывая свой неизменный, крепкий чай. — Запускаем финальный этап первой фазы. Предстоит двухдневный автономный выход. Работать будете в парах. Задача стоит не просто выжить, но и доставить груз в целости и сохранности. Он указал указкой на карту, развернутую на столе. — Вот ваши точки старта. А вот — финиш. Старая метеостанция «Северный олень». По прямой — около восемнадцати километров. Но учитывайте пересеченную местность и рельеф, получится все двадцать пять. С вами будет манекен, имитирующий пострадавшего альпиниста. Вес — пятьдесят кило. Ваша задача — доставить его в конечную точку, следуя маршруту и соблюдая все инструкции по безопасности. Он хмыкнул, затем продолжил говорить , — Погода вроде бы неплохая. Но это горы, они непредсказуемы. Горы не дают гарантий. Учтите это . Далее он сфокусировался на содержаний испытания и сказал серьезным тоном: — Проверке подлежит все: ваша физическая форма, навыки ориентирования, способность принимать верные решения в сложных обстоятельствах, умение удовлетворять базовые потребности и, самое важное, — слаженность работы в паре в условиях полной изоляции. Вы будете совершенно одни. Связь с базой — только для экстренных случаев и через спутниковый телефон. Если позвоните по пустякам — считайте, что провалили испытание. Затем начал смотреть на перечень пар и маршрутов и продолжил говорить холодно: — Список пар и маршруты… — он пробежался глазами по листу, и его взгляд остановился на них. — Первыми на маршрут «Северный олень-1» отправляются Бакуго и Киришима. Старт — в семь утра от главных ворот. Вопросы есть? Киришима почувствовал, как все внутри похолодело. Два дня. Целых двое суток. С глазу на глаз. В горах. С Бакуго.. Без возможности перекинуться словом с кем-то еще, потренироваться, отвлечься на что-нибудь. Только они, снег, горы и эта давящая тишина. Это звучало скорее, как изощренная психологическая пытка. Бакуго, как всегда, не терял времени даром. Пока остальные ещё переваривали новость, он, словно каменная статуя, даже не дрогнул. Лишь короткий, отрывистый кивок – и всё внимание снова к карте. Никаких лишних слов, никаких эмоций. Только холодный, расчётливый взгляд, сканирующий местность. Углы подъёма, возможные стоянки, особенно коварные участки – всё это моментально складывалось у него в голове в чёткую картину. Для Бакуго любая задача – это, прежде всего, набор параметров, которые нужно проанализировать и просчитать. Как шахматная партия, где каждая фигура имеет свою ценность, а каждый ход должен вести к победе. Эмоции? Чувства? Для него это лишнее. Даже присутствие Киришимы, вечно лезущего обниматься и подбадривать, он воспринимал скорее как досадную помеху, ещё один фактор, который нужно учитывать и, чего уж там, терпеть. Не более того. Никакой сентиментальности, только прагматизм и холодный расчёт. Он видел перед собой задачу, и ничто не должно было его отвлекать. Победа любой ценой – вот его девиз. И пока остальные предавались панике или наоборот, излишнему оптимизму, Бакуго уже вовсю разрабатывал план действий, готовый к любым неожиданностям и поворотам судьбы. В его мире не было места случайностям, только продуманные решения и точный расчёт. Именно поэтому ему всегда доверяли самые сложные задачи, зная, что он не подведёт. И сейчас, глядя на карту, он уже видел путь к успеху, путь, который приведёт их к победе, несмотря ни на какие трудности.                                     ….       Утро выдалось обманчиво хорошим. Не просто ясным, а каким-то ослепительно ярким. Мороз прижал, наверное, градусов до двадцати ниже нуля, и все вокруг превратилось в хрустящий под ногами хрусталь. Небо горело такой холодной, режущей глаз синевой, как бывает только высоко в горах – глубокое, как колодец. Солнце, едва поднявшись над горизонтом, не то чтобы грело, скорее слепило, отражаясь от бесконечного снежного поля. Без темных очков смотреть было просто невозможно. Тишина стояла звенящая – ни ветерка, ни звука птиц. Только твое дыхание и скрип снега под ногами. Когда они вышли за здоровенные ворота тренировочной базы «Гавань», было такое чувство, словно их выкинули из остатков цивилизации прямиком в безжизненную, но от этого не менее прекрасную пустыню. Рюкзаки за плечами тянули килограммов на тридцать каждый, а между ними, на специальных складных носилках-волокушах, лежал их пострадавший - манекен, укутанный в оранжевое термоодеяло, с дурацкой нарисованной улыбкой на лице. Такова их миссия. Первые четыре часа пролетели в той мертвой тишине, к которой Киришима вроде бы уже привык, но здесь, в открытом всем ветрам пространстве, она ощущалась как-то по-особенному. Бакуго шагал впереди, периодически поглядывая на навигатор на запястье и бумажную карту в прозрачном чехле. Он выбирал дорогу молча, не спрашивая ничьего мнения: то напрямую через заснеженный склон, то длинным обходом вдоль хребта, где поменьше снега, но зато круче подъем. Киришима шел следом, таща задние ручки волокуши. Скрип ботинок, легкий шелест полозьев по насту, да свист ветра (который к обеду разошелся не на шутку) в ушах – вот и вся музыка их похода. Двоя в одной упряжке, связанные общей целью, но далекие друг от друга, как два разных мира. Молчание между ними было таким густым, что его можно было резать ножом. К полудню группа добралась до первого ощутимого перевала. Бакуго, не говоря ни слова, вскинул руку, давая знак остановиться. Все поспешили сбросить рюкзаки с плеч, и Киришима, освободившись от тяжести, наконец-то поднял голову и огляделся. Открывшийся вид был одновременно захватывающим и пугающим. Казалось, они достигли края света, точнее, границы огромного, застывшего белого моря. Горные хребты и пики простирались вдаль бесконечными волнами, постепенно сливаясь с бледным небом на горизонте. Солнце, поднявшееся выше, заливало всё вокруг ослепительным, безжалостным светом, чётко подчёркивая каждую тень, каждую неровность на снежной поверхности. В этом пейзаже чувствовалась красота абсолютного одиночества – красота, равнодушная к присутствию человека. Величественная, древняя и смертельно опасная в своей отстранённости. Киришима пристально смотрел на эту ледяную пустыню, и чувство одиночества накрыло его с новой силой. Он находился здесь с человеком, который за эти несколько недель каким-то образом стал для него точкой опоры, ориентиром в хаотичном водовороте тренировок, страхов и небольших побед. Но сейчас этот человек казался дальше, чем любая из этих сверкающих вершин. Они дышали одним воздухом, их тени лежали рядом на снегу, но между ними выросла стена, казавшаяся прочнее любого горного массива. Бакуго, похоже, не обращал внимания на пейзаж. Он просто уселся на свой рюкзак, достал термос с горячим чаем и паёк – плотный, калорийный батончик. Он ел и пил размеренно, без всякого удовольствия, как будто просто заправлял «машину». Киришима последовал его примеру. Они сидели спиной друг к другу, на расстоянии около пяти метров, и звуки еды – шуршание обёртки, хруст, глотание – казались неестественно громкими и неуместными в этой всеобщей тишине. – Дальше пойдём вдоль этого гребня, – неожиданно произнёс Бакуго, не поворачиваясь. Его голос, впервые за много часов, звучал хрипло от холода и молчания. – Прямой спуск в ту долину – слишком рискованно. Там снег рыхлый, после недавних снегопадов. Лавиноопасно может быть. Чисто деловая информация, без всяких «что думаешь?» или «может, есть другие варианты?». Просто констатация факта и готовое решение. Киришима кивнул в ответ, хотя Бакуго этого и не видел. – Понял, – ответил он, и его собственный голос показался ему каким-то странно приглушённым. Они продолжили двигаться вперёд, и после полудня чистое утреннее небо начало меняться. С запада, откуда обычно приходила плохая погода, появились первые перистые облака, выглядящие безобидно. Они напоминали огромные размазанные птичьи перья. Но для опытного человека это было первое предупреждение. Бакуго, заметив их, лишь немного ускорил шаг, его взгляд стал ещё более сосредоточенным. Он ничего не сказал Киришиме, просто пошёл быстрее. Вскоре они спустились в узкую, извилистую долину. Ветер там стих, но холод, застоявшийся на дне, ощущался сильнее, словно тяжёлая жидкость. Он проникал под одежду, покалывал открытые участки лица и заставлял дышать короткими, бережливыми глотками. Передвигаться стало сложнее: снег стал глубже, часто по колено, а санки с манекеном цеплялись за скрытые неровности. Именно тогда и произошёл небольшой инцидент. Не трагедия, конечно, но неприятная, глупая проблема. Киришима шёл сзади, таща санки. На секунду он отвлёкся – может быть, на облако причудливой формы или на внезапную мысль. Он не заметил полускрытый снегом камень, торчащий как чёрный зуб. Правая полозья санок со скрежетом и треском налетела на него. Раздался звук ломающегося пластика и алюминия. Санки накренились, манекен съехал в снег, а одна из задних ручек, за которую держался Киришима, сломалась пополам, и в его руке остался бесполезный обломок. Они резко остановились. Бакуго обернулся. Его взгляд медленно, как сканер, прошёлся от упавшего манекена к сломанной ручке, задержался на ней, а затем поднялся и встретился со взглядом Киришимы. В алых глазах Бакуго не было той ярости, которую Киришима ожидал увидеть. Не было даже привычного презрения. Лишь холодный, безразличный, почти отстранённый анализ ситуации. Так. Ещё одна новая вводная. Ещё одна проблема, возникшая из-за невнимательности. Нужно её устранить. Это отсутствие эмоциональной реакции было, пожалуй, самым унизительным за все эти дни. Киришима ожидал крика, ругани, чего угодно, что показало бы хоть какую-то заинтересованность Бакуго в их общем деле. Но вместо этого он увидел лишь расчётливый взгляд, оценивающий ущерб и планирующий дальнейшие действия. Это молчаливое презрение ранило сильнее, чем любые слова. — Сделаем, — просто ответил Бакуго. Тон его голоса был спокойным и деловым. Он резко сбросил рюкзак на землю, достал свой мультитул и моток крепкого синтетического шнура, который казался таким же надёжным, как сталь. Никаких упрёков, вроде смотри, как надо, или в следующий раз будь внимательнее, растяпа. Он молча, с какой-то пугающей точностью и эффективностью, приступил к работе. Киришима замер, словно прирос к месту, ощущая, как его захлёстывает волна стыда и беспомощности. Ему хотелось хоть чем-то помочь, что-то сделать, но страх сковал его движения. Страх совершить ошибку, сказать что-то не то, вызвать хоть малейшее раздражение, которое лишь подчеркнёт его собственную никчёмность. В итоге он просто опустился на корточки рядом с Бакуго и молча стал придерживать манекен, пока тот чинил волокушу. Их лица оказались на одном уровне, совсем близко друг к другу. Киришима мог рассмотреть каждую мелочь: сосредоточенную складку между бровями Бакуго, словно вырезанную ножом, иней на ресницах, маленькую капельку пота, застывшую у виска, несмотря на мороз. Он наблюдал, как ловко пальцы Бакуго, облачённые в тонкие перчатки, орудуют инструментом, накладывая шину из крепкой ветки, которую он тут же срезал, и обматывая её шнуром, затягивая узлы, которые выдержали бы даже ураган. Он был так близко. Дыхание Бакуго, немного учащённое из-за напряжения, вырывалось белым паром и смешивалось с дыханием Киришимы. И в то же время он был так бесконечно далёк. Целая пропасть разделяла их в этот момент. — Готово, — коротко произнёс Бакуго, откусив зубами лишний конец шнура. Он резко потянул конструкцию на себя, проверяя её надёжность. Держалась мёртво. — Будь аккуратнее. Смотри, куда идёшь. Они поднялись, снова взвалили рюкзаки на плечи и водрузили манекен на починенную волокушу. Ремонт занял не больше двадцати минут, но у Киришимы в душе поселилось давящее, ледяное чувство вины, стыда и осознания собственной профессиональной несостоятельности. Они продолжили путь, и каждый скрип импровизированной оглобли в его руке казался укором. К вечеру погода окончательно испортилась, словно кто-то выключил свет. Облака нависли низко, стали тёмными, тяжёлыми, как свинец. Они полностью затянули небо, и мир вокруг потерял свои краски. Остались только серые и белые оттенки. Ветер не просто усилился, он внезапно ворвался в долину, с яростным воем, поднимая снежную позёмку. Эта позёмка стелилась по земле, похожая на живую змею, заметая следы и меняя очертания местности. Температура упала очень резко, стало по-настоящему холодно. Они вышли из долины на край широкого, открытого плато. По карте, именно здесь должен был находиться заброшенный метеорологический домик с названием «Северный олень». Его тёмный, невысокий силуэт уже виднелся вдали, едва заметный в снежной пелене, выглядя как обман зрения. — Надо успеть добраться до домика, пока эта дрянь на нас не обрушилась, — сказал Бакуго, глядя на небо. В его голосе впервые за сегодня прозвучало нечто большее, чем просто спокойствие. Чувствовалось лёгкое напряжение. Даже он, обычно невозмутимый, как скала, понимал серьёзность надвигающейся бури. И вот, когда цель была почти достигнута, а опасность стала ощутимой, произошло то, чего никто не ожидал. Звук был другим, не таким, как тогда на склоне горы. Не глухой гул, исходящий от всей горы. Он был более отчётливым и резким. Хруст. Сухой и чёткий, словно сломалась кость. Затем – щелчок. И сразу после – глухой удар. Бакуго, шедший впереди и прокладывавший путь по, казалось бы, ровному снежному полю, исчез. Не упал и не споткнулся. Он просто провалился вниз. Будто снег под ним был тонкой бумагой, а не толстым слоем наста. Киришима застыл на месте, его мозг отказывался принимать то, что он видел. Он смотрел на пустое место, где секунду назад была спина Бакуго. Видел облако снежной пыли, взметнувшееся в воздух. И только потом до него дошло, что случилось. Скрытая под снегом трещина. Промоина. Ледниковая расселина, коварно замаскированная снежным мостом. Одна из самых опасных ловушек в горах. «Нет! Нет, нет, нет!» Он рванулся было вперёд, но что-то внутри, смесь инстинкта и тренировок, заставило его замереть, как вкопанного, буквально в двух шагах от края. Подойти ближе сейчас – верная гибель. Одно неверное движение, и можно обрушить ещё больше снега. Медленно, стараясь распределить вес тела, он пополз вперёд по-пластунски. — БАКУГО! — Его крик тут же унесло ветром. Из чёрной дыры, что зияла посреди белой пустыни, донёсся приглушённый, но полный ярости голос. В нём отчётливо слышалась боль и какая-то первобытная злоба: — Держись подальше от края, придурок! Тут всё осыпается! — Ты в порядке?! – заорал Киришима в ответ. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. — Нога… блять. — Голос снизу звучал всё глуше. Было ясно, что Бакуго изо всех сил старается не закричать от боли. — Кажется, вывих. Или хуже. Не думаю, что перелом, но… я не могу подняться. И всё сыпется прямо на меня. Паника – ледяная, острая, вызывающая тошноту – волной поднялась из живота и сдавила горло мёртвой хваткой. Киришима осознал, что остался один. Один на этом открытом плато, где надвигающаяся буря вот-вот сотрёт все следы и похоронит их обоих под толщей снега. А его напарник… его Бакуго… оказался в ловушке там, внизу, в этой ледяной тьме, да ещё и с травмой. И самое ужасное – это была его вина. Хорошо, не напрямую, никто его туда не толкал. Но косвенно. Если бы не эта проклятая ледяная стена между ними, если бы они держались вместе, а не шли в таком идиотском отрыве друг от друга, если бы они разговаривали, обсуждали маршрут, то, может, Бакуго был бы осторожнее, может, он бы и сам вовремя заметил опасность… Цепочка этих глупых, виноватых мыслей пронеслась в голове, парализуя его на долгие секунды. И вдруг, сквозь этот панический шум, он услышал голос. Не свой собственный. Чужой голос. Чёткий, резкий, лишённый всяких эмоций, кроме холодной, как сталь, команды. Голос, который он слышал сотни раз во время тренировок. «Соберись! Хватит ныть! Действуй! Оцени ситуацию. Ресурсы. Угрозы. Действуй! Или он умрёт! И ты вместе с ним! ДЕЙСТВУЙ!» В голове Киришимы зазвучал внутренний голос Бакуго, поселившийся там давным-давно. И этот голос сработал как надо. Паника отступила, уступив место странному, холодному спокойствию. Мир перестал быть размытым пятном и снова обрёл чёткие очертания: свистящий ветер, тёмное небо над головой, зияющая чёрная дыра во льду и тяжёлый рюкзак за спиной. Главное сейчас – вытащить Бакуго. Киришима отполз от края трещины, быстро сбросил рюкзак и принялся доставать снаряжение. Руки тряслись от холода и выброса адреналина, но двигались уверенно. Вот верёвка, карабины, ледоруб и ледобуры – всё как на тренировках. Он снова подполз к краю, осторожно, лёжа на животе и стараясь распределить вес. – Не шевелись там! Я организую страховку! – крикнул он вниз, в чёрную пасть ледяного провала. – Не спеши, сделай всё надёжно! – донёсся приглушённый ответ снизу. В голосе Бакуго не было ни намёка на страх. Только боль, злость и… доверие? Пожалуй, не доверие. Скорее, понимание, что сейчас Киришима – его единственный шанс на спасение. И это осознание словно давило на Киришиму тяжёлым грузом. Он нашёл кусок скалы, торчащий из снега и не покрытый льдом. Забил в него ледобур до упора и пристегнул карабин. Потом использовал ледоруб для дополнительной страховки, воткнув его под углом глубоко в лёд. Получилась надёжная страховочная станция – не одна точка крепления, а две, равномерно распределяющие нагрузку. Его мозг работал чётко, как запрограммированный компьютер, рассчитывая углы, нагрузки и коэффициенты трения. Пристегнул верёвку и завязал контрольный узел. – Лови! – крикнул Киришима и сбросил свободный конец верёвки в ледяную бездну. Несколько долгих, мучительных секунд тянулись словно вечность. Вдруг верёвка резко натянулась, дёрнулась, словно живая. – Готово! – донёсся снизу голос Бакуго. – Тяни! Только аккуратней, чёрт побери! Там всё осыпается! Киришима, твёрдо упираясь ногами в скользкий снег, выпрямился и крепко ухватился за верёвку обеими руками. Все его мускулы – плечи, спина, ноги – напряглись почти до предела, задрожали от усилия. Бакуго весил не как тренировочный манекен. Это был вес живого человека, да ещё и отягощённый травмой. Плюс ко всему, нужно было учитывать трение верёвки о ледяные, крошащиеся стенки расщелины. Он начал тянуть. Медленно, буквально по сантиметру, чувствуя, как каждый позвонок в спине стонет под непосильной ношей. Снизу доносились приглушённые скрежеты, ругательства и тяжёлое, прерывистое дыхание Бакуго. Тот, стиснув зубы от боли, старался помочь себе, отталкиваясь свободной рукой и единственной здоровой ногой от скользких стен. И вот, наконец, над краем расщелины показались дрожащие пальцы в рваной перчатке. Затем – вся рука. Потом – второе плечо. Лицо Бакуго, багровое от неимоверного напряжения, исказилось гримасой боли и запредельного физического усилия. Его глаза – дикие, алые, горящие яростью и… ещё чем-то, чего Киришима не мог сразу понять – встретились с его взглядом. Киришима, не раздумывая, схватил его за куртку, за ремень, вцепился пальцами в плотную ткань. Собрав все оставшиеся силы в один, рвущий мышцы рывок, он вытащил Бакуго из пропасти и повалил его на твёрдый, безопасный снег плато. Они оба рухнули рядом, как подкошенные, тяжело дыша, словно раненые звери. Хриплые, рвущиеся на части звуки вырывались из их лёгких. Клубы пара от их дыхания смешивались в одно большое, дрожащее облако. Снег под ними был холодным и твёрдым – невероятно желанным после ледяной крошки и пугающей пустоты расщелины. Бакуго первым пришёл в себя. Он попытался сесть, но тут же схватился за правую ногу, и его лицо вновь исказилось от вспыхнувшей боли. — Аааах, бляяять… сука, сука, сука… – Дай посмотрю, – Киришима осторожно отодвинул его руку. Его собственные пальцы всё ещё дрожали, но теперь уже не от страха, а от изматывающей усталости и колоссального выброса адреналина. Лодыжка Бакуго быстро распухала на глазах, приобретая неестественную толщину и багровый оттенок. Кости, к счастью, остались целы – не было видно этого ужасного, неестественного изгиба. Но вывих был серьёзным, возможно, даже с разрывом связок. – Нужно зафиксировать её. Прямо сейчас. Киришима потянулся к своей аптечке. Его руки, как будто сами знали, куда тянуться, быстро достали эластичный бинт и шину. Он принялся за работу, стараясь делать все как можно быстрее, но в то же время следил, чтобы не причинить Бакуго лишней боль. Бакуго сидел, стиснув кулаки до побелевших костяшек, и смотрел в сторону, на надвигающийся снежный туман. Он не сказал ни слова, но его дыхание стало очень ровным и сдержанным, что говорило о сильной боли. Киришима завязывал бинт и вдруг не выдержал: – Ну почему… – начал он, но голос дрогнул, – Почему ты не кричишь?Хоть бы ругался. Бакуго медленно перевел на него взгляд. В его глазах была видна боль, но поверх нее – привычная стальная воля. – А смысл орать? – сквозь зубы проговорил он. – Что, от этого моя нога быстрее заживет? Нет. Так что это только лишняя трата сил. Бессмысленно. Делай дело и молчи. Наконец-то нога была зафиксирована, и ее с трудом удалось втиснуть обратно в ботинок. Они сидели в тишине, уставившись в одну точку – на темный силуэт дома. Раньше он казался спасением, а теперь стал недостижимым миражом. До него было еще около пятисот метров по рыхлому, неизвестному снегу. И нужно было как-то дотащить Бакуго, который сам идти не мог. А с запада надвигалась стена бури – темная, серая и без каких-либо деталей, как занавес. — Оставь меня, — вдруг произнёс Бакуго. В его голосе звучало какое-то непривычное спокойствие. Без тени вызова или привычной злобы. Только ясный и чёткий расчёт. — Ползи, беги к домику. Пережди там непогоду. Если выживешь, утром вернёшься сюда не один, приведёшь помощь. Или хотя бы подашь сигнал. Киришима опешил. — Ты вообще понимаешь, что несёшь? — он смотрел на него, словно не веря услышанному. — Вполне. Это самое логичное, что сейчас можно придумать. Я тебя торможу. Ты один доберёшься быстрее. У тебя больше шансов. Так мы снизим риск для всей миссии и… для твоего спасения. — Нет, — ответил Киришима. Просто и тихо, но с такой уверенностью, что Бакуго даже растерялся на мгновение и отвёл взгляд. — Я тебя не брошу. Это исключено. Бакуго снова посмотрел на него. И сейчас в его глазах не было прежней отстранённости или холодного анализа, будто там разгорелся настоящий пожар. Ярость от беспомощности, боль, отчаяние и… что-то ещё. Что-то напоминающее то же самое молчаливое, щемящее понимание, которое появилось у Киришимы в тот день, когда его засыпало лавиной, и он увидел, как Бакуго выкапывает его из-под снега. — Упёртый, тупой, чёртов идиот, — пробормотал он почти без злости. В его голосе слышалась усталая, горькая и почти покорная усмешка. — Самый упрямый кретин на свете. — Да, — согласился Киришима, и его губы тронула такая же печальная усмешка. — Твой упёртый кретин. И теперь ты будешь делать то, что я говорю. У меня есть план. Хорошо, вот переписанный, более человечный вариант текста: Он чётко и ясно обрисовал ситуацию. Это не звучало как просьба или предложение — скорее, как прямой приказ. Да, именно Киришима Эйджиро сейчас указывал, что делать Бакуго Кацуки. План был таков: Киришима берёт на себя оба рюкзака, один на спину, другой спереди. Манекен, который они тащили, он привяжет к себе так, чтобы волочить его за собой, словно сани. А Бакуго будет опираться на него, используя его плечо и ледоруб как костыли. Они двинутся вперёд. Очень медленно. Невыносимо медленно. Но они будут продвигаться вместе. Бакуго слушал, и сквозь пелену боли и злости в его глазах вдруг начали проскальзывать искорки. Искры азарта, предвкушения невозможного. То самое пламя, что обычно разгоралось в нём перед боем. — План… — прохрипел он, покачав головой. — Честно говоря, дерьмовый план. Для какого-то кретина. Но… похоже, у нас ничего другого нет. Ладно, пошли, пока окончательно не стемнело. Поднять Бакуго на ноги оказалось ещё одной непростой задачей. Он был тяжёлым, словно каменным, и любое движение вызывало у него дикую боль, которую он сдерживал лишь благодаря своей силе воли. Наконец, он всё же встал, крепко опираясь на Киришиму. Его хватка на плече была мёртвой, почти болезненной, как в тот день, когда они оказались в снежной буре. Но теперь в ней не было отчаяния, только та же самая решимость, что горела в глазах Киришимы, вцепившегося в верёвку. Общая, разделенная на двоих упёртость. И они пошли. Это была не просто дорога. Это было настоящее испытание. Каждый шаг давался им с невероятным трудом. Вес, который давил на Киришиму, был просто невыносимым. Он чувствовал, как лямки рюкзаков врезаются в плечи, как мышцы спины и ног горят огнём, а дыхание вырывается из груди короткими, прерывистыми хрипами. Бакуго, сильно хромая и почти волоча ногу, всем своим весом наваливался на него, и каждый его стон (подавленный, едва слышный), каждый сдержанный вздох боли отзывался в теле Киришимы острой, сочувствующей болью. Они молчали. Не то что говорить – дышать было тяжело. Просто шли. Шаг за шагом. Снег скрипел под ногами, а ветер выл все яростнее, словно зверь. Их дыхание, из-за жуткого напряжения, слилось в одно. Сердце колотилось так, что отдавалось в голове гулким эхом. И эта невероятная, безмолвная, полная поддержка друг друга. Они были как две половинки одного, измученного до предела существа, которое из последних сил пыталось доползти до спасения. Буря разыгралась не на шутку, когда до домика оставалось, может, метров двести. Снег бил не мягкими хлопьями, а жесткой, колючей крупой, ветер швырял ее в лицо со свистом. Видимость упала почти до нуля. Домик исчез из виду, словно его и не было. Они двигались почти на ощупь, ориентируясь по компасу и памяти. Киришима чувствовал, как его покидают силы. Ноги становились ватными, перед глазами все плыло. Он слышал, как Бакуго дышит все тяжелее и прерывистее – не только от боли, но и от полного изнеможения. – Еще… немного… – прохрипел Киришима, больше для себя, чем для него. – Заткнись… и просто иди… – прозвучал ответ, еле слышный за воем ветра. И вдруг – темный прямоугольник в белой мгле. Стена. Дверь. Они чуть ли не врезались в нее носом. Киришима, собрав остатки сил, толкнул плечом старую, скрипучую дверь. Она распахнулась с жалобным скрипом. Они буквально ввалились внутрь, в кромешную, густую темноту и тишину, которая, после оглушающего рева бури, показалась просто невероятной. Дверь с грохотом захлопнулась, отрезая их от внешнего ада. Они рухнули на пол, как мешки с песком. Даже сил не было отстегнуть ремни или снять рюкзаки. Просто лежали в темноте, тяжело и хрипло дыша, и слушали, как яростная буря бьется о стены их убогого убежища, будто живое, разъяренное существо. Словно хотела добраться до них, ворваться внутрь. Но пока – безуспешно. И это давало надежду на выживание. Все еще будет. Киришима очнулся первым. Освободившись от ремней и сбросив рюкзак, он включил фонарь. В свете фонаря проявилось небольшое, давно заброшенное помещение. Стены были сложены из грубых досок, покрытых тонким слоем инея. Под ногами скрипел дощатый пол. Вдоль стены тянулись две простые нары. В углу стояла старая, ржавая и давно нетопленная печка-буржуйка. В воздухе витал запах старости, пыли, мышей и пронизывающего холода. Осторожно помог Бакуго подняться и усадил его на нижние нары. Затем, дрожащими от усталости руками, он принялся за ногу Бакуго. Нужно было аккуратно снять ботинок, внимательно осмотреть ногу, обновить повязку и, если повезёт, попробовать вправить вывих, если это только вывих. Пальцы слушались плохо, но Киришима старался не показывать свою неуверенность. – Потерпи, – сказал он тихо и охрипшим голосом. – Сейчас... Бакуго молча кивнул. В свете фонаря его лицо казалось серым от усталости и боли, но взгляд, устремлённый на Киришиму, был полон напряжения. В нём не было ни ярости, ни холода. Там было что-то гораздо более сложное и глубокое, что Киришима не мог определить. – Ты... – начал Бакуго, но запнулся, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом, словно говорить было больнее, чем стоять на поврежденной ноге. Он сглотнул, отвел взгляд, но тут же снова посмотрел на Киришиму. – Ты сегодня... не сдался. Ни разу. Киришима замер, удивлённо глядя на Бакуго. В этих словах не было ни благодарности, ни извинений, ни признания правоты Киришимы. Это было что-то совсем другое. Это было признание силы духа. Самое искреннее и ценное, что Бакуго Кацуки мог предложить. Признание не силы физической, а силы моральной – стойкости, умения не сломаться под давлением и взять на себя ответственность. В этом признании было больше уважения, чем в любой похвале. – Это мы не сдались, – тихо, но уверенно поправил Киришима, возвращаясь к перевязке. – Мы выбрались. Вместе. Бакуго кивнул, еле заметно, как будто любое действие отнимало у него последние силы. Он медленно откинулся на ледяную стену, покрытую слоем инея, и прикрыл глаза. Перед тем как окончательно сомкнуть веки, он прошептал что-то почти не слышно, скорее для себя, чем для кого-то еще: Да... вместе. На данный момент. В его голосе не звучало ни угрозы, ни отторжения. Не было даже намека на то, что он надеется вернуть все как было. Скорее, это была уставшая, честная оценка ситуации. Их союз, изрядно потрепанный, почти разрушенный льдом, страхом и старыми обидами, сумел устоять перед самым серьезным испытанием – не перед стихией, а перед собственной слабостью. Нет, он не стал таким, как прежде. Он изменился. Стал каким-то более грубым, покрылся шрамами, все еще кровоточащими из-за той недавней ссоры, с памятью о молчании, которое ранило сильнее ледяного ветра. Но он выжил. И вот сейчас, в этом тусклом свете, льющемся от фонаря, под оглушительный вой бури, доносящийся из-за тонких стен, они молча сидели рядом. И это молчание уже не было похоже на вражду. Это было просто молчание двух людей, уставших до предела, израненных, но все еще находящихся вместе. И в этот момент, в этой забытой богом хижине, стоящей где-то на краю света, вполне достаточно было просто сидеть рядом, дышать одним воздухом. Этой немой, тяжелой связи – этого было достаточно.