Предел прочности

      Тишина в Снежной Гавани после отбоя обладала особыми свойствами, превращаясь в нечто большее, чем просто отсутствие звука. Она не была абсолютной — её заполняли базовые, натуральные звуки этого ледяного мира. Издалека, сквозь слои утеплённых стен и двойное остекление, пробивался нескончаемый вой ветра. Это был не просто плач, а скрежет когтей по острым краям скал, эхо, которое разносилось в узких горных ущельях, словно где-то бродил древний гигантский зверь, обречённый на вечное бодрствование. Время от времени раздавался глухой, едва приглушённый хруст — это с отвесных склонов срывались лавины, и массивы снега наконец находили зыбкий баланс. Глубоко внизу здания непрерывно звучал ровный, низкий гул — дизель-генераторы, те самые «вены» этого искусственного сердца, которые гнали свет и тепло в промёрзшие пути лаборатории. И, конечно, было дыхание — живое, близкое — лишь в паре метров за тонкой перегородкой, которая скорее напоминала символ разделения, чем настоящую стену. Киришима лежал на спине, глядя в потолок. По его поверхности расплывалось блеклое пятно света от уличных прожекторов. Прошла уже неделя. Неделя в этом ледяном аду, который с издёвкой именовали Гаванью. Его тело — закалённое тренировками и испытаниями — начинало адаптироваться: мышцы становились крепче, реакция на холод — атрофированной до состояния привычного фона. Он учился экономить энергию, двигаться размеренно и целенаправленно, чтобы сохранить больше тепла. Даже в окружающих пейзажах находилось что-то дикое, необузданное и первобытно прекрасное — белые просторы за узким окном с их суровой, лишённой компромиссов красотой внезапно захватывали дух. Но сознание… оно всё ещё сопротивлялось. Оно барахталось в попытках обрести устойчивость в этой новой реальности с приподнятыми гранями. Самым большим потрясением оказалось даже не утробное завывание метелей или морозы под двадцать градусов. Не тренировки и не физические нагрузки. Самым сложным был внезапный вызов круглосуточной близости. С Бакуго Кацуки. За это время он успел научиться различать оттенки его тишины. Их существовало несколько. Одно из них было напряжённо-сконцентрированным: в такие моменты Бакуго погружался в свои мысли, его взгляд стекленел и уходил внутрь себя, а указательный палец правой руки ненавязчиво постукивал — по столу, по колену или оголённому предплечью. Будто он вводил данные в какой-то невероятно мощный внутренний процессор. Было и другое молчание — опустошённое усталостью: после долгих и жёстких тренировок он буквально обрушивался на кресло или кровать. В такие минуты огонь внутри него затухал, а тело напоминало бесчувственную оболочку. Он мог замереть на десять или двадцать минут, уставившись перед собой пустым взглядом. В этих глазах не было ничего, кроме тяжёлой, вязкой утомлённости — чёрной и глубокой как бездна. И тишина была напряжённой, как натянутая струна, полная невысказанного раздражения и сдержанного гнева — проявляется это неизменно, если что-то не вписывалось в его тщательно продуманный план. Когда погода вдруг нарушала прогнозы, когда оборудование отказывало, когда инструктор Горэки ставил задачу, которую Бакуго сразу же отвергал как бессмысленную демонстрацию. В такие моменты он не взрывался. Он сжигался изнутри. Его плечи поднимались, становясь твёрдыми, напрягались, челюсть сжималась так сильно, что на скулах проступали острые контуры. Казалось, что он превращался в сжатую пружину, готовую разорваться с необузданной мощью, чтобы уничтожить всё вокруг. Но взрыва не происходило. Потому что не было подходящего объекта для его ярости. Не на Горэки, который являл собой образ непреклонной логики. Не на погоду, которая просто существовала, независимо от любых эмоций. Не на задание — его всё равно требовалось выполнить. И в этом беззвучном, подавленном кипении таилась едва уловимая угроза, направленная внутрь самого себя. Но было ещё кое-что, скрытое за всем этим напряжением. Что-то, что Киришима замечал словно случайно, на периферии собственной внимательности, когда считал себя незамеченным. Взгляд. Бакуго смотрел на него по-другому. Не со злостью или сарказмом, не оценивая и не бросая насмешливых искр. Это был взгляд наблюдающий, задумчивый. Сложный взгляд человека, столкнувшегося с непонятным явлением — своеобразной загадкой под именем Киришима Эйджиро. Загадкой, которая постоянно находилась рядом: за одним столом во время обеда, дышала тем же холодным воздухом в одной комнате за общей стеной и присутствовала практически в каждом моменте его жизни. И это явление требовало изучения. — Ты опять пялишься в потолок, думая, что там тайны большого подвига написаны? — раздался хрипловатый голос из темноты, ещё непроснувшийся и тянущийся в сон. Бакуго бодрствовал. Киришима вздрогнул, неожиданно выдернутый из своих мыслей. Он даже не заметил момента, когда тот повернулся. — Я не смотрю на потолок… — ответил автоматически и без особой уверенности. — Просто размышлял. — О чём? — вопрос прозвучал неожиданно прямо. Обычно Бакуго не интересовался его мыслями, если только они не касались тактики или немедленной угрозы. Киришима на мгновение замялся, чувствуя странную неловкость. Признаться в чём? В том, что думал о нём? О том, как всё это необычно? — Да просто… о завтрашнем выходе, — быстро ответил он первое, что пришло в голову, и вдруг понял, что это правда. — Горэки на брифинге сказал, что мы впервые выходим за периметр. На настоящие склоны. — Ну и? — Бакуго повернулся на бок, лицом к центру комнаты. В слабом отблеске отражённого от снега света видно было только размытые очертания его силуэта под одеялом и блеск прищуренных глаз. — Страшно? — Нет, не страшно, — Киришима поспешил ответить. В его голосе прозвучала легкая уязвлённость, хотя глубоко внутри всё-таки чувствовался маленький холодный комок тревоги. Это не симуляторы. Не учебные полигоны в закрытых помещениях. Это горы. Настоящие горы, которые могли убить, просто потому что были огромными, безжалостными и ледяными. — Просто… непривычно. Реальные горы. А не модели. — Горы — это такие же препятствия, — произнёс Бакуго с едва уловимой ноткой философского размышления, хотя в его тоне всё равно преобладал привычный прагматизм. — Только они больше, холоднее и их не подорвёшь парой точных ударов. Главное правило — не тормозить и не делать глупостей. — Например, каких? — не удержался Киришима и тоже повернулся боком, чтобы лучше его видеть. — Лезть туда, где тебя не ждали, и пытаться стать героем без необходимости. Один неверный шаг, одна тщеславная ошибка — и на том склоне тебя не найдет даже божественная рука. Природа — не манекен, её грубой силой не одолеешь. Её можно только перехитрить, обойти или, в крайнем случае, спрятаться и ждать, как последнее ничтожество, пока она успокоится. Потому что перед природой все мы ничтожны. Понял? — Голос Бакуго стал жестче, холоднее, зазвучав словно сталь. Это была самая длинная, одна из самых насыщенных речей Бакуго на такую постороннюю тему за всю историю их… всего. Киришима слушал затаив дыхание, поражённый не только словами, но и самим фактом их произнесения. Бакуго размышлял об этом — глубоко размышлял. — Ты умеешь так говорить, будто сам это знаешь, — осторожно произнёс он. Непродолжительная пауза. В темноте показалось, что Бакуго пожал плечами. — Читал перед отъездом, — сухо ответил тот. — Основы выживания в горах зимой, альпинистские премудрости, методы передвижения по снегу, расчёты лавиной опасности. — Он замолчал на секунду, а затем добавил с привычной язвительностью в тоне: — Если ты думал, что я сюда сунулся, рассчитывая только на свои взрывы, то ты ещё больший идиот, чем я ожидал. Сюда едут не чтобы красиво погибнуть. Сюда едут учиться выживать. И побеждать. Всё остальное — для зрителей. Киришима почувствовал легкий теплый толчок в груди, то ли под рёбрами, то ли в самом сердце. Бакуго готовился. Не просто тренировался физически или совершенствовал свои навыки боя. Он сидел где-то в своей комнате в общежитии и изучал статьи, инструкции, схемы. Вероятно, во имя собственного выживания. Но между ними была связка — и это значило, что он думал о них обоих. Казалось бы вполне логичным, но почему-то настолько важным фактом. — Спасибо… — почти шёпотом произнёс Киришима в темноту. — За что? — Бакуго ответил незамедлительно, почти машинально, однако в его голосе уже появилась едва уловимая угроза. Будто благодарность могла быть воспринята как покушение на его гордость или попытка навязать лишнее тепло. — За то… что ты не приехал сюда вслепую, — нашёлся Киришима и сдержанно улыбнулся в подушку. Подготовка перед выходом напоминала тщательно отработанный ритуал, сродни тому, что сапёры выполняют перед разминированием. Каждый слой экипировки, каждая застёжка, каждый ремешок проверялись дважды. Натягивая утеплённый подшлемник, Киришима краем глаза наблюдал за Бакуго, который, уже почти полностью одетый, перед тем как накинуть усиленные перчатки-взрыватели, вытащил из рюкзака небольшую баночку с кремом. Тот самый — подарок на Тайного Санту. Бакуго открутил крышку, зачерпнул густую массу и начал методично втирать её в кожу. Обработал ладони, внутреннюю сторону пальцев, суставы — быстро, без показного рвения, словно это была просто техническая часть подготовки оружия. Но сам факт того, что он использовал принесённый кем-то подарок — этот небольшой жест внимания и заботы — заставил что-то теплое и необъяснимо радостное разлиться внутри Киришимы. Он отвернулся, чтобы скрыть улыбку, внезапно появившуюся на лице, и с сосредоточенностью принялся поправлять куртку. В шлюзовой зоне царила напряжённая тишина. Шесть пар участников готовились к выдвижению. Тодороки, стабильно невозмутимый, проверял застёжки костюма. Яойорозу нервно перебирала ремешки рюкзака, явно что-то обдумывая. Каминари быстро тараторил что-то Сэро, который лишь молча слушал, изредка кивая. Атмосфера была пропитана ожиданием. Одетый в камуфляжный комбинезон затянутый инеем, Горэки шагнул вперёд, держа планшет в защищённом корпусе с одной рукой. Его голос звучал уверенно и чётко: речь была поставлена идеально для того, чтобы перекрывать даже шум ветра. — Сегодняшнее задание максимально простое по формулировке. Группы по две пары направляются по маршруту «Северный склон». Вам необходимо провести проверку трёх лавинных датчиков. Это мачты с маячками. Полагается, что шторм ночью мог повлиять на их работу. Нужно добраться до каждой, снять показания и оценить состояние визуально. Действуйте строго по стандартному протоколу. От выхода и до возвращения у вас два часа. Связь осуществляется через зашифрованный канал рации. Поддерживайте визуальный контакт с напарником. И главное — никаких геройских поступков. Вы здесь не за подвигами. Ваша задача — вернуться целыми и невредимыми, выполните её без лишнего риска. Остальное не имеет значения. Всё ясно? — Так точно! — прозвучал слаженный, хотя и не совсем уверенный ответ. У некоторых ребят голоса дрожали. — Первая группа выдвигается: Бакуго, Киришима, Тодороки и Яойорозу. Остальные — по расписанию, с десятиминутными интервалами. Никаких столпотворений у склона! Бакуго коротко и резко кивнул. Его взгляд пересекся с взглядом Тодороки — обоюдный кивок, немногословное подтверждение понимания. Они вроде и разные, но оба чётко осознавали важность чётких и слаженных действий. Яойорозу глубоко вдохнула и расправила плечи. Киришима пощупал рацию на поясе, убедился, что микрофон на месте. Огромная стальная дверь, массивная, как в банковском хранилище, с тяжёлым скрежетом и шипением гидравлики поползла в сторону. Даже сквозь толщину стали сразу же прорвался звук – нет, даже не ветер, а бешеный вой стихии. И тут же хлынул мороз. Не такой, как в коридоре. Этот был злой, кусачий, моментально пытался проникнуть под одежду, жечь открытые участки лица. И снег. Мелкая ледяная крошка, как песок, тут же застучала по маскам, зашуршала по капюшонам. Бакуго, нагнувшись, первым шагнул в эту белую мглу. Обернулся и чётко показал рукой в толстой перчатке: — За мной. Держитесь рядом. И они двинулись вперёд. Эта четвёрка была авангардом, разведкой, первыми, кто столкнулся с непогодой в полную силу. От них зависело многое, если не всё. Остальные ждали, кто с тревогой, кто справляясь с ней, но все понимали – сейчас там идёт тяжёлая борьба. Снег не прекращался, ветер не стихал, и каждая минута, проведённая снаружи, требовала неимоверных усилий. Нужно было идти вперёд, пробиваться сквозь стихию, доказать, что ничто не сможет их остановить. Ведь за ними были товарищи, на которых они не смели возложить лишнюю ношу. Ответственность давила, но она же и придавала сил. Первые метров пятьдесят стали настоящим крещением огнем. Даже сквозь маску дышать было непросто — воздух обжигал холодом и был каким-то пустым. Ноги утопали в снегу то по колено, а то и выше. Бакуго шел впереди, прокладывая дорогу сквозь сугробы. Его тело, привычное к мощным взрывам, теперь работало как бур, продавливая снежную массу. Киришима следовал за ним по пятам, стараясь попадать точно в след, чтобы сберечь силы. Позади, в паре метров, шли Тодороки и Яойорозу. Тодороки, несмотря на свои размеры, двигался на удивление легко, словно опытный лыжник. А Яойорозу, девушка более изящная, почти парила за ним по проложенной колее. Продвижение вперед шло медленно, каждый метр давался с трудом. Ветер постоянно менял направление, то подталкивал в спину, помогая идти, то обжигал лицо, заставляя останавливаться и нагибаться. Снежная буря то немного стихала, позволяя увидеть впереди мрачные очертания скал и изгибы склона, то снова усиливалась, и мир вокруг превращался в белую круговерть. Ориентироваться можно было только по компасу и по темным силуэтам товарищей впереди. Спустя сорок минут, которые показались вечностью, они добрались до первой точки. Из снега торчала мачта толщиной с руку, на вершине которой мигал тусклый, но различимый красный огонек маяка. Она была наклонилась набок, почти на треть занесена снегом. Бакуго и Тодороки, переглянувшись, сразу же принялись за дело. Бакуго короткими, точными взрывами расчистил снег у основания мачты, стараясь не повредить конструкцию. Тодороки приложил руку к металлу и на мгновение сосредоточился — лед, сковавший механизм, мгновенно растаял, не оставив после себя ни капли воды. Яойорозу присела у основания мачты, достала планшет, подсоединила кабель и, несмотря на перчатки, уверенно управляла интерфейсом. — Датчик в порядке, — прокричала она в микрофон рации. Ее голос тонул в помехах и завывании ветра. — Наклон в пределах нормы. Показания стабильные. Из рации, потрескивающей, как старая пластинка, раздался голос Горэки: «Понял. Направляйтесь ко второй точке. Координаты уже у вас». Вторая точка находилась дальше, и что еще хуже, выше. Гора стала гораздо круче. Идти друг за другом стало рискованно - любая оплошность могла привести к тому, что один упадет, а остальные полетят за ним. Бакуго притормозил, внимательно осмотревшись. Снег здесь был глубже и рыхлее, чем раньше. — Так, - сказал он спокойно, его голос донесся до уха Киришимы по рации. —Идем зигзагом. Я первым. Киришима, ты за мной, на два шага в стороне. Тодороки и Яойорозу, вы делаете такой же зигзаг, параллельно нам, метров пять левее. Не сближайтесь. Нужно, чтобы каждый лучше стоял на ногах. Это был разумный план. Они растянулись, образовав не линию, а как будто веер. Стало медленнее, но определенно безопаснее. Бакуго стал использовать свои взрывы по-другому - не для движения вперед, а для того, чтобы уплотнить снег. Короткие точечные взрывы, направленные снизу вверх, создавали твердые площадки под ногами Бакуго и Киришимы, так что они почти не проваливались в снег. Это требовало огромного внимания и умения - одно неверное движение, и можно потерять опору или обрушить снежный выступ. Тодороки, тем временем, нашел другое решение. Там, где гора была особенно крутой и скользкой, он касался ее рукой, и под ногами Яойорозу появлялась узкая, но крепкая и почти не скользкая дорожка из подмороженного, спрессованного снега - не лед, а что-то среднее, что идеально подходило для того, чтобы не упасть. Эти две пары, такие разные, работали как два независимых, но слаженных механизма, решающие одну и ту же проблему разными, но работающими способами. Они дополняли друг друга, чтобы обеспечить безопасность всей группы. Киришима шёл следом за Бакуго, и его взгляд невольно задерживался на его спине. Даже сквозь толстую куртку он замечал, как напрягаются и играют мышцы при каждом движении, при каждом взрыве, который Бакуго использовал для ускорения. Казалось, Бакуго даже не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Киришима рядом. Он то немного замедлял шаг, то резко взмахивал рукой, показывая на опасные трещины во льду или участки с рыхлым снегом. Это уже давно перестало быть простым выполнением приказа. Скорее, это стало чем-то вроде негласной договорённости, настоящей связью, когда один чувствует другого почти на подсознательном уровне. И вот в этой морозной глуши, где каждый обычно заботится только о себе, это ощущение партнёрства было самым ценным и согревающим. Они добрались до второй точки. Там всё было в порядке: мачта стояла крепко, приборы показывали отличные результаты. Оставалась последняя точка – самая высокая, расположенная на вершине небольшого хребта. Говорили, что в хорошую погоду оттуда открывается потрясающий вид на долину. Но сегодня вершина хребта была во власти штормового ветра. Подъём туда был похож на то, как если бы заходишь в логово разъярённого зверя. Ветер здесь был не просто сильным, он был каким-то агрессивным. Он поднимал снег с гребня и швырял его в лицо, словно из пулемёта, создавая снежную бурю, которая ползла по склону, подобно белому савану, постоянно меняя очертания местности и мгновенно заметая следы. Видимость упала до пяти, максимум семи метров. Мир вокруг сузился до крошечного пространства, в котором остались только ты, твой напарник и бешено бушующая снежная мгла. — Держитесь ближе! — заорал Бакуго по рации, и ветер чуть не заглушил его слова. — Отстанем друг от друга – вся наша работа коту под хвост! Киришима максимально сократил дистанцию, почти касаясь его рюкзака. Он заметил, как Бакуго хмурится, вглядываясь в навигатор на запястье, пытаясь разобраться в цифрах на фоне абсолютно одинакового белого ландшафта. Часть его лица, видневшаяся из-под маски, выражала напряжение, но страха не было. Скорее досаду и сосредоточенность. Ещё одна головоломка для его и без того загруженного мозга. И в тот момент, когда казалось, что они вот-вот справятся с непогодой, природа напомнила им, кто тут хозяин. И что им тут не рады. Раздался звук. Нельзя сказать, что он был громким или оглушительным. Он шёл откуда-то из-под земли, из глубины склона, и скорее ощущался, чем слышался. Глухой, низкий, тягучий гул. Как будто где-то вдалеке ломается огромная кость. Или как тихий, но мощный вздох самой горы. Звук прошёл не через уши, а через ноги, через кости, вызвав неприятную дрожь в животе. Все четверо застыли как вкопанные. Даже ветер будто притих на мгновение, прислушиваясь. — Что это было? — голос Яойорозу в рации звучал тонко, почти панически. Тодороки поднял руку в толстой перчатке, требуя тишины. Его обычно невозмутимое лицо было напряжено. Он наклонился, приложил руку к снегу, закрыл глаза. Бакуго тоже не шевелился. Он замер, вперившись взглядом в склон над ними, напряженный до предела, как зверь, почуявший запах опасности. Киришима стоял неподвижно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Напряжение повисло в воздухе, заставляя каждый нерв вибрировать в ожидании чего-то неизбежного. Все понимали: это не случайность, это предупреждение. Звук повторился, теперь уже гораздо ближе. И тут же к нему примешался еще один – еле слышный, сухой и все нарастающий шорох. Но это был не шелест листвы. Скорее, это напоминало шелест мириадов крошечных ледяных кристалликов, трущихся друг о друга. Сначала тихий шорох, а затем, буквально за пару секунд, он перерос в низкий, мощный и гудящий рокот, доносящийся откуда-то сверху. Тодороки резко открыл глаза. Взгляд его был собранным и четким. Он произнес всего одно слово, которое, переданное по рации, врезалось в наступившую тишину словно удар молота: – Лавина. Время, которое до этого тянулось медленно и мучительно, растягивая каждый миг борьбы, вдруг сжалось в пружину. Оно стало плотным, упругим и одновременно тягучим, как замедленная съемка перед неминуемой катастрофой. Киришима поднял голову, и его мозг, отказываясь поверить в происходящее, зафиксировал жуткую картину с пугающей ясностью. Высоко вверху, на самом гребне хребта, белая полоса снега, казавшаяся еще мгновение назад частью самого неба, пришла в движение. Сперва еле заметно, словно гигантское существо неохотно пробуждалось после долгого сна. Но затем – все быстрее и быстрее. Это была не та гигантская, разрушительная лавина, сметающая на своем пути леса и скалы, о которых обычно рассказывают в новостях. Это был, скорее, снежный оползень, сползание пласта. Шириной, может, метров пятьдесят, не больше. Но прямо на них, вниз по склону, с нарастающей скоростью и массой, надвигалась густая, белая река смерти. И вот она разделилась надвое. Основной поток устремился чуть левее, прямо туда, где они только что стояли. Но часть его, небольшой рукав, смешанный с рыхлым снегом, осколками льда и мелкими камнями, отделилась. И этот поток двигался прямо туда, куда за секунду до этого смотрел Киришима. Там, чуть ниже по склону, где-то метрах в тридцати, возле самой кромки леса, стоял одинокий красно-белый шест. Это была отметка старой, давно заброшенной лыжной трассы. И вот у его основания что-то было. Не камень, не куст. Какое-то тёмное, шевелящееся пятно. А, вон оно что – ярко-синяя куртка. И рука, поднятая вверх, словно в отчаянии. Живой человек! Может, отбился от группы какой-нибудь турист? Или сноубордист заблудился? Неважно. Главное, он там есть. И прямо на него несётся эта белая стена, гул всё нарастает… В голове Киришимы всё завертелось с бешеной скоростью. Вспомнил задание. Безопасность. Укрытие. Бакуго. Лавина. Человек. Расстояние. И время! Главное – время! – Там укрытие! Нет, лучше в сторону! – крикнул он. В рации голос Бакуго звучал, как рык раненого зверя. В нём смешались злость, приказ и какой-то первобытный ужас. Он тоже это видит, – пронеслось в голове Киришимы. Бакуго уже рванул вправо и вверх, как дикий зверь. Прямо к выступу скалы, чёрной громаде на фоне белого снега. – Киришима, за мной, блять. Живо! – заорал он. Но ноги Киришимы словно перестали ему подчиняться. Как будто кто-то другой развернул его корпус. Он не мог отвести взгляд от этого синего пятна внизу. — ТАМ… ТАМ КТО-ТО ЕСТЬ! — закричал он в ответ, его палец в перчатке тыкал в сторону шеста, будто Бакуго мог это увидеть. — НАХУЙ ТВОЕГО «КТО-ТО»! — голос Бакуго превратился в визгливый, исступлённый вопль. — ДВИГАЙСЯ, ТВАРЬ, ДВИГАЙСЯ СЮДА! Киришима видел, как Бакуго, добравшись до укрытия, обернулся. Лицо перекошено. Но не только от злости. В нём было что-то гораздо более жуткое – полное, звериное непонимание. Как будто он смотрел не на напарника, а на сумасшедшего, который решил прыгнуть с крыши. А потом в глазах Бакуго вспыхнула та самая, знакомая, испепеляющая ярость. Только теперь она была направлена на него, на его непослушание, на его дурацкий порыв. Безумный порыв. — ОН НЕ НАШ ПРИОРИТЕТ! — проревел Бакуго, и каждое слово было высечено из льда и стали. — НАША ЗАДАЧА — ВЫЖИТЬ И ДОЛОЖИТЬ! НЕ ЛЕЗЬ ТУДА! Но Киришима уже бежал. Не думая. Не рассчитывая. Его ноги, мощные и цепкие, несли его вниз по склону, к тому шесту. Не к безопасности. Навстречу потоку. В его ушах был только рёв нарастающей лавины и собственный тяжёлый, хриплый выдох. Он видел, как тёмное пятно у шеста зашевелилось, подняло обе руки — жест отчаяния, мольбы, надежды. Живой. Очень живой. — КИРИШИМААААА! — Рёв, донесшийся сзади, был настолько чудовищным, что, казалось, перекрыл даже гул снежной массы. В нём не было ничего человеческого. Только чистая, необузданная агония. Это был крик не просто гнева или приказа. Это был крик… страха. Настоящего, детского, беспомощного страха. И он был обращён к нему. Но Киришима его не слышал. Он уже ничего не слышал, кроме звона в ушах и биения собственного сердца. Он добежал до человека — это был молодой парень, лет двадцати, его лицо, обветренное и бледное от ужаса, было искажено гримасой паники. Он что-то кричал, но слова тонули в общем гуле. — ДЕРЖИСЬ! — заорал Киришима ему прямо в лицо, хватая его за куртку. Парень был в шоке, его ноги не слушались. Киришима, не теряя ни секунды, развернулся спиной к несущемуся сверху белому чудовищу. Он пригнулся, накрыв собой парня, вжался в основание металлического шеста, единственной твёрдой точки в этом катящемся аду, и активировал «Твёрдую кожу» по всему телу, до предела, до хруста в костях. И мир превратился в белый, грохочущий, давящий кошмар.                                     ….       Он никогда не чувствовал ничего подобного. Это было не просто столкновение, а какое-то всепоглощающее нечто. Все началось со звука. Глухой, оглушительный ГУЛ, который вблизи оказался в тысячу раз сильнее, чем казалось издалека. Казалось, он заполнил собой все вокруг, вытеснил все мысли, стал единственной существующей реальностью. Затем пришло давление. Не удар, а словно тебя заваливает чем-то тяжелым. Тонны всего – снега, льда, камней, грязи – обрушились на него словно живая, ледяная стена. Его сорвало с места, перевернуло, закрутило в безумном вихре белой тьмы. Он ощущал, как его броня, его гордость - Твёрдая кожа, казалось, трещит под этой ужасной массой. Она не ломалась, но издавала скрипящие звуки, сопротивлялась, сжималась, пытаясь сдавить и его самого. Пронизывающий холод, будто лезвие бритвы, мгновенно проник через малейшие щели в защите, обжигая лицо, руки. Он ничего не видел, не слышал, не мог вдохнуть. Только чувства. Он понимал, что все еще держит в руках куртку того незнакомца. Чувствовал, как тот в панике пытается вырваться. Чувствовал, как снег забивается в рот, нос, уши, пытаясь задушить, похоронить заживо. Он стал словно мячик в огромной, ледяной стиральной машине, и единственное, что ему оставалось – держаться. Держаться самому. Держать того парня, которого он решил вытащить. И оставалось надеяться, что какая-то опора - шест, скала или просто земля, сможет остановить этот бесконечный полет в никуда. А потом вдруг все стихло. Сначала был жуткий грохот, лавина неслась вниз, сметая всё на своём пути. Звук постепенно слабел, превращаясь в отдалённое ворчание где-то внизу, а потом стих совсем. Наступила звенящая, всепоглощающая тишина, тишина снежной могилы. Киришиму завалило снегом, но к счастью, не раздавило. Он лежал, прижатый к чему-то твёрдому, в каком-то подобии ниши. Может, это был обломок скалы, может, что-то ещё, сейчас это не имело значения. Важнее было то, что воздуха оставалось мало. Он дышал неглубоко, стараясь растянуть каждый вдох, чувствуя, как морозный воздух обжигает лёгкие изнутри, а привкус снежной пыли щекочет горло. Под ним кто-то шевелился, издавая приглушённые стоны, больше похожие на всхлипы, полные животного ужаса. – Тихо, – прошептал Киришима, и собственный голос показался ему чужим, словно доносящимся издалека, из-под толщи снега. – Не двигайся. Береги воздух. Он был в западне, в ледяном плену, но жив. Спасибо всем богам и его причуде «Твёрдая кожа». Попытался пошевелить руками. Получилось! Его прижало, но не парализовало. Он чувствовал тяжесть снега на спине, давящую, но терпимую. Это означало, что завал не такой уж глубокий, а значит, есть надежда. А потом он услышал другие звуки. Сначала подумал, что это отголоски лавины или просто звенит в ушах от напряжения. Но нет, это были приглушённые, но яростные хлопки. Короткие, отрывистые, ритмичные. Это не были сокрушительные взрывы Бакуго, способные разнести скалу в щепки, это были взрывы-кирки, взрывы-лопаты. Кто-то копал. Яростно, отчаянно, с бешеной скоростью пробиваясь сквозь снежную толщу. И голос. Сначала просто невнятное бормотание, пробивающееся сквозь снег и камень, потом отдельные слова, вырванные яростью и невероятным усилием. – …держись… живи… я иду… слышишь… Я ИДУ… не смей… слышишь меня… сука… не смей умирать… Голос звучал хрипло и сорвано, в нём клокотала такая злость, что она пугала больше любого вопля. Ни тени паники, лишь маниакальное упорство. Это был Бакуго. Он не спрятался, не убежал, не бросил его. Он остался. И сейчас, пока снежная лавина неслась вниз, а его самого боковым потоком затащило сюда, Бакуго... этот сумасшедший Бакуго рыл землю, искал его. Яростно взрывая всё вокруг, лишь бы добраться. В груди у Киришимы вдруг вспыхнуло что-то горячее и острое – куда острее ледяного плена. И это не вина, не запоздалое раскаяние. Нет, это чувствовалось как что-то огромное, нескладное, такое, для чего просто не подобрать слов. От этого чувства перехватило дыхание сильнее, чем от всей этой тонны снега над ним. — Я ТУТ! — попытался крикнуть он, но голос прозвучал тихо и глухо, погребённый под толщей снега. — БАКУГО! Я ЗДЕСЬ! Взрывы стали ближе, отчётливее. Теперь он слышал не просто хлопки, а ещё тяжёлое, с присвистом, дыхание, перемежаемое ругательствами, и скрежет – как будто что-то (камень? кусок льда?) отчаянно сопротивлялось, а потом взрывалось в мелкую крошку. И вдруг – свет. Сначала лишь еле заметное изменение в окружающей тьме, затем узкая полоска, и наконец – луч фонарика, пронзивший белую пелену, словно маленькое, злое солнце. А потом появилась и рука. В обледеневшей, изорванной перчатке. Она вцепилась в край его куртки, в плотный снег рядом, нащупала плечо. Хватка была не просто сильной. Стальной. В ней ощущалась такая ярость, такая непоколебимая решимость, что казалось, этот безумец готов грызть гору зубами, но достанет то, что считает своим во что бы то ни стало. Снег прекратился внезапно, словно кто-то выключил рубильник. Их выбросило в промозглую пустоту, где тусклый свет едва пробивался сквозь облака. Кашляя и сплевывая снежную крошку, Киришима опустился на колени. Снег был мягким и свежим. Рядом с ним, задыхаясь от рыданий и паники, приземлился турист. А прямо перед ними возвышался Бакуго. Его было почти не узнать. Голова, плечи - всё покрыто толстым слоем снега и льда, настоящий призрак. Обычно торчащие во все стороны волосы слиплись в сосульки. Лицо - белое как полотно, тронутое синевой от лютого холода и невероятного напряжения. На щеке алела свежая царапина. Но больше всего поражали его глаза — в них плескалось что-то невообразимое. Это не был привычный огонь ярости, а нечто куда более пугающее. В глубине зрачков бушевала тихая, но всепоглощающая буря — такая мощная, что Киришима невольно отшатнулся, будто получил разряд тока. Бакуго дышал с трудом. Вернее, он задыхался. Каждый вдох сопровождался хрипом и свистом, словно его легкие вот-вот разорвутся. Он стоял, согнувшись пополам, упираясь руками в колени, и смотрел на Киришиму. Просто смотрел, молча, не отрываясь. Его взгляд можно было потрогать, настолько он был плотным. В нём сразу читалось всё: и безумное облегчение от того, что всё закончилось, и ярость, превзошедшая все пределы, и шок от пережитого, и дикая усталость, и еще что-то неуловимое, чему Киришима не мог подобрать названия. Что-то тёмное и леденящее. Вскоре из-за ледяного барьера появились Тодороки и Яойорозу. Она устояла, приняв основной удар на себя. Яойорозу, не теряя ни секунды, подскочила к туристу, начала ощупывать его в поисках ран и тихо успокаивать. Тодороки же, подойдя к Киришиме, внимательно его осмотрел. Его взгляд был холодным, сканирующим. — Цел? — коротко спросил он. — Цел, — хрипло ответил Киришима, не сводя глаз с Бакуго. Тодороки кивнул и взглянул на Бакуго: на его дрожащие от напряжения руки, на ссадины и кровоподтеки. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, но точно не сочувствие. Скорее, осознание огромной цены, которую Бакуго только что заплатил. — Возвращаемся, — ровным голосом произнес Тодороки и чётко произнес что-то в микрофон рации, докладывая обстановку Горэки. Обратная дорога в «Снежную Гавань» показалась Киришиме бесконечной и тягостной, словно он тащил на себе гору. Яойорозу помогала туристу, который еле держался на ногах. Тодороки, как всегда собранный и невозмутимый, шёл впереди, прокладывая им путь. А Киришима с Бакуго… они шли бок о бок, но между ними зияла пропасть. Не та, которую можно увидеть или измерить, а та, что возникла в тот самый момент, когда Киришима рванул вперёд, а Бакуго остался позади. Хуже того, когда Бакуго, превозмогая себя – вопреки логике, правилам, инстинкту, который кричал ему бежать – всё же бросился за ним. Эта пропасть состояла из слов, которые так и не были произнесены, из клятв, которые нарушились, из пронзительного страха и ярости, сжигающей дотла. Шаг за шагом они продвигались по снежной пустыне. Ветер, казалось, стих, но каждый шаг отдавался в голове Киришимы тяжёлым эхом. Тишина давила. В шлюзовой зоне их ожидал Горэки. На его лице не отражалось ни гнева, ни одобрения. Он внимательно выслушал короткий отчёт Тодороки, кивнул, а затем спокойно указал медикам на туриста. После чего медленно повернулся к ним. – Задание выполнено… с отклонениями, – произнёс он своим скрипучим голосом, в котором не было ни капли эмоций. – Решение, которое принял один из вас, поставило под угрозу не только его жизнь, но и успех всей операции. Это прямое нарушение протокола безопасности и приоритетов. Горэки сделал паузу и взглянул на Киришиму, а затем перевёл взгляд на Бакуго. – Тем не менее, – продолжил он, – цель достигнута. Пострадавший эвакуирован и доставлен в «Снежную Гавань» живым и, насколько я понимаю, без серьёзных повреждений. Это факт. Вам двоим – немедленно пройти медосмотр, а затем отдохнуть. Обсудим детали завтра, когда оба будете в состоянии мыслить трезво. И когда этот снег наконец перестанет валить. Они вышли из зоны оказания первой помощи, не говоря ни слова. Там их осмотрела суровая женщина-врач с руками крепкими, как у шахтёра. Она ощупала Киришиму, проверяя, нет ли переломов, сотрясений или обморожений. «Просто ушибы, растяжения и лёгкое переохлаждение, — сказала она. — Тебе повезло». Затем она переключилась на Бакуго. Он сидел рядом на койке, не двигаясь, позволяя себя осматривать. При этом смотрел в пол. Врач покачала головой, увидев его руки. На руках были рваные перчатки, костяшки с ободранной кожей, а под ними синяки и небольшие следы от ожогов. Ожоги были от его непроизвольных микровзрывов. Она обработала его раны, перебинтовала и выписала мазь. Бакуго даже не дёрнулся. Они покинули медпункт и двинулись в тишине по длинному, унылому коридору в сторону их крыла. Шаги гулко отдавались от бетонных стен. Никто не попался им навстречу. Скорее всего, остальные еще были на послематчевом разборе полётов или уже спали. Тихий коридор давил на них своей пустотой. Они зашли в свою комнату. Дверь тихонько щёлкнула, закрываясь. Этот звук был как выстрел стартового пистолета. Сначала Бакуго не сорвался. Как попало бросил рюкзак на пол, тот с глухим стуком упал. Потом медленно снял свою рваную куртку и кинул её на кровать. Затем повернулся. И вот тут началось. Это нельзя было назвать криком. Скорее, это был взрыв посреди тишины. — Ты… — начал он. Голос был тихий, как будто его душит что-то изнутри, сиплый от напряжения. Ему тяжело было дышать, не из-за нехватки воздуха, а из-за того, что он пытался сдержать в себе бурю. — Ты… просто… бесполезный… идиот. Каждое его слово было выплюнуто, словно сделано из свинца и ненависти. Только злость была направлена не на Киришиму. Злость была на происходящее. На глупость ситуации. На свою беспомощность. — Я тебе сказал спрятаться, — продолжил он. Его голос начал повышаться и дрожать. — Я тебе приказал! А ты… побежал вперёд. Как последний идиот из дешёвого геройского сериала. — Там был человек, — произнёс Киришима тихо, но в его голосе чувствовалась сталь. Ярость, которую он сдерживал шоком и внезапным облегчением, начала подниматься волной. — Он бы точно погиб. Я видел его. — А ТЫ САМ ЧУТЬ НЕ ПОГИБ! — заорал Бакуго, его голос сорвался и стал почти визгливым от напряжения. Он сделал шаг вперёд, лицо исказилось от злости и страха. — Ты хоть понимаешь, о чём я говорю, придурок?! Ты мог там остаться! Под этой кучей камней и снега! И что бы я… — он запнулся, схватился за грудь, словно физическая боль пронзила его изнутри. — Что бы мы все делали, если бы ты полез спасать какого-то идиота, который решил погулять в горах в такую погоду?! Это вообще как?! — А ЗНАЧИТ, НАДО СПАСАТЬ ЛЮДЕЙ! — ответил Киришима, его голос, обычно спокойный, загудел, наполнив небольшую комнату. Он тоже встал, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — В этом вся суть нашей работы, Бакуго! Не просто выполнять задания по списку! Не просто выживать любой ценой! А помогать тем, кто сам не справится! Это ведь самое главное! — РАБОТА – ВЫПОЛНИТЬ ВСЁ, ЧТО ПРИКАЗАНО, И ВЕРНУТЬСЯ ЖИВЫМ, ЧТОБЫ ПОТОМ ВЫПОЛНИТЬ СЛЕДУЮЩУЮ ЗАДАЧУ! — прорычал Бакуго, от его голоса задрожали стёкла. Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли почти вплотную. От Бакуго исходило тепло, как от печи, запах пота, крови и морозного воздуха. — Герой, который умирает во время задания, — не герой! Он просто неудачник! Это факт! Ты не можешь быть щитом, если тебя самого можно сломать! Ты просто инструмент в чужих руках! И я… — его голос снова дрогнул, в нём появились неуверенные нотки. — Я не позволю тебе быть инструментом, понял?! Я НЕ ДОПУЩУ! — Ты не можешь указывать мне, как жить или как умирать! — воскликнул Киришима, его голос тоже повысился, впервые в жизни он обращался к Бакуго не как к лидеру, а как к равному в споре. — Я не твоя собственность! И не вещь, которую нужно беречь от царапин! — ТЫ МОЙ НАПАРНИК! — выпалил Бакуго, и это прозвучало не как обычное слово, а словно пуля, точно в цель. В голосе сквозила боль, вырвавшаяся из самой души. — Мой! И я за тебя отвечаю! На мне висит долг! А ты… ты своим дурацким, слепым героизмом не только себя подставляешь! Ты и меня тянешь за собой! Мне пришлось… — он вдруг осекся, так сильно сжав зубы, что стало слышно, как они скрежещут. В глазах горел какой-то дикий огонь. — Мне пришлось отменить свой же приказ. Мне пришлось лезть в самое пекло, когда все нормальные люди уже искали укрытие! Да потому что ты не можешь просто… СЛУШАТЬСЯ! Они стояли, тяжело дыша, впившись друг в друга взглядами, полными боли, злости и все еще свежего ужаса от случившегося. В глазах Бакуго бушевала настоящая буря эмоций, словно та самая лавина, которую он только что пережил: страх потери, ярость от того, что правила нарушены, отчаяние от невозможности все контролировать. Но Киришима в этой разбушевавшейся стихии видел кое-что другое. И это «другое» заставляло его злость отступить, сменяясь каким-то странным, давящим чувством. — Я спас его, — произнес Киришима тихо, но с абсолютной уверенностью в голосе. — И ты спас меня. Мы справились. Человек жив. Мы живы. — НЕТ! — Бакуго отшатнулся назад, будто от внезапного удара. Вся его маска храбрости словно треснула, обнажив настоящую, почти физическую боль. — Мы не справились! Ты принял глупое, идиотское, самоубийственное решение! И я… — он снова перешел на шепот, полный горького презрения к самому себе. — И я тебе это позволил. Потому что побежал следом. Потому что… — он резко замолчал, отвернулся и уставился в стену, словно надеясь, что она поглотит его целиком. Плечи напряглись и ссутулились под каким-то непосильным грузом. — Потому что я просто не мог тебя там бросить. Последние слова прозвучали настолько тихо, что их едва можно было различить. Но в тишине повисшей комнаты они прозвучали громче любого крика. Это было признание. Самое страшное, самое унизительное признание для Бакуго Кацуки. Слабость. Зависимость. То, что он ненавидел больше всего на свете. Ненавидел в других. И теперь с ужасом обнаруживал в себе самом. Киришима вдруг всё понял. В голове прояснилось, будто ледяной водой окатили. Бакуго злился не из-за того, как Киришима геройствовал, и не из-за его желания всех спасать. Нет, Бакуго просто боялся. Жутко боялся потерять Киришиму. Этот страх был таким огромным, невыносимым, что единственный выход для Бакуго – это злость. Злость – единственная эмоция, которую он мог показать, которую понимал. Злость не делала его слабым в его же глазах. А за этой злостью прятался перепуганный мальчишка, который только сейчас осознал, что в его мире, защищённом бронёй, появилась уязвимость. Имя этой уязвимости – Киришима Эйджиро. Злость Киришимы моментально прошла, её сменила тяжёлая печаль и… неожиданно нежное чувство. Сейчас он видел не непобедимого Бакуго, а раненого, испуганного человека, который только что, рискуя собой, вытащил его из-под снега. — Я не собирался умирать, — сказал Киришима мягко, почти ласково. — Я рассчитал. Моя броня… она бы выдержала. — Да плевать, что твоя броня выдержит в следующий раз! — резко ответил Бакуго, повернувшись к нему. В его глазах не было злости, только усталое, горькое и бездонное отчаяние. — Ты не всемогущий, Киришима. Ты не бессмертный. Ты просто… парень с твёрдой кожей. Но если вдруг… если что-то пойдёт не так… — Бакуго не закончил фразу. Видимо, слова застряли у него в горле, слишком страшные, чтобы их произносить. В комнате повисла тяжёлая тишина. Продолжать ссору не имело смысла. Ведь это был не спор о тактике. Это спор о том, как они смотрят на мир. О том, кто они есть на самом деле. Киришима – это щит, готовый принять любой удар на себя, пойти на любые жертвы, лишь бы спасти других. Бакуго – это меч, который оттачивают для победы, стремясь сохранить свою остроту и силу любой ценой. Потому что только сила даёт гарантию на победу и выживание. Их принципы, самые важные для них вещи, сошлись в тупике, на краю пропасти, и трещина между ними оказалась огромной. — Ладно, — наконец прошептал Бакуго. Звук был безжизненным, опустошённым. Он подошёл к своей кровати, сел на край, опустил голову в руки с теми самыми, забинтованными пальцами. — Всё. Забей. Делай что хочешь. Твоя жизнь. Твои решения. Твоя… ебучая правота. Но это не было похоже, что он сдался. Скорее, он просто от всего отказался. Это было хуже любой драки, той, что могла произойти между ними. На самом деле Бакуго как бы сказал: «Я не могу заставить тебя перестать жертвовать собой. Это меня уничтожает. Поэтому я больше не хочу за это отвечать. И я не могу тебе больше доверять». Он словно отгородился от всего мира. Он стал возводить стену вокруг себя. Киришима застыл посреди комнаты и почувствовал, как что-то очень важное, ценное и полное надежд, что начало появляться между ними за последние несколько дней - через совместные тренировки, через молчаливое понимание во время шторма, через тот самый крем для рук, через случайное прикосновение в темноте, - дало огромную, ужасную трещину. Он спас человека. Но, наверное, цена этого спасения оказалась в чём-то таком, чему даже названия не придумали, но что сейчас казалось для него намного дороже всего на свете. Он тихо, не спеша, разделся, стараясь не смотреть на Бакуго. Надел сухое бельё, лег в кровать и отвернулся лицом к стене. Бакуго остался сидеть у него за спиной — он не двигался, словно каменная глыба, полная отчаяния, согнувшись под грузом слов, которые так и не смог произнести, и эмоций, которые невозможно было вынести. Киришима понимал, что возможно он потерял намного больше, чем приобрел. И эта мысль причиняла ему невыносимую боль. Он не знал, что их ждет дальше, но чувствовал, что что-то изменилось навсегда. И это что-то было очень важным для него. Тишина в комнате изменилась. Больше не было того комфорта, неосязаемого взаимопонимания. Теперь она была словно мертвая. Холодная и пустая, как снег, под которым Киришима чуть не погиб. В этой тишине слышался невысказанный крик и ощущался страх, который, казалось, поселился где-то рядом навсегда. Киришима лежал, уставившись в темноту. Ветер за окном завывал. А за стеной – тихое, слишком ровное дыхание его напарника. Наверное, тот снова и снова прокручивал в голове момент, когда Киришима побежал навстречу лавине. И как он сам, вопреки всем инструкциям, бросился за ним. Они выжили. Но что-то между ними, возможно, было смертельно ранено. Киришима сомневался, сможет ли их странный, вынужденный союз это пережить. Сможет ли пережить ту правду, что открылась им на краю гибели: они нужны друг другу гораздо сильнее, чем готовы признать. И эта потребность может быть страшнее любой лавины. И каждый раз, когда он вспоминал этот случай, дыхание сбивалось. Он чувствовал, как в груди разливается тепло, смешанное с неприятным холодком. Нужно поговорить - подумал он. Но слова никак не хотели складываться в предложения. Страх, что всё станет только хуже, сковал его. Напарник тоже молчал. Казалось, он даже не спал. Чувствовал ли он то же самое? То же тягостное осознание, что прежней жизни больше нет? Возможно, он винил Киришиму в том, что случилось. Возможно, винил себя. Кому было дело до того, кто виноват? Важно было то, смогут ли они найти способ жить дальше. Вместе. Или порознь. Вариант порозь казался Киришиме совершенно неприемлемым, но он не знал, как изменить ход событий. В памяти всплывали обрывки их разговоров до лавины: редкие перебранки, случайные общие шутки, моменты взаимовыручки в работе. Неужели всего этого недостаточно, чтобы построить что-то настоящее? Что-то, что сможет противостоять страху и молчанию? Киришима закрыл глаза. Усталость навалилась на него всей тяжестью пережитого дня. Он знал, что утро не принесет готовых ответов. Но он пообещал себе, что попытается. Обязательно попытается. Потому что если он этого не сделает, то лавина настигнет их снова. Только на этот раз – уже внутри. И тогда спасти будет некому. И он заснул.