Burning Love (New York In Which)

Небо над Нью-Йорком этим майским утром было облачным, но оно не плакало дождём, а всего лишь нависало над зелёными шапками деревьев кладбища Грин-Вуд. Ветер не шумел, а лишь шелестел, словно перебирая страницы огромной печальной книги, застывшей на самой скорбной главе. Лишь редкие резкие крики ворон, садившихся на ограду, разрывали тишину, и каждый их звук отдавался во внутренней пустоте. В этот день его хоронили. Минхо стоял в стороне, прислонившись к шершавому стволу старого вяза, не в силах присоединиться к чёрному кругу людей у свежевырытой ямы. Их было много. Слишком много. Коллеги с работы в скучных и слишком новых для такого дня костюмах. Они перешёптывались, украдкой поглядывая на гроб из светлого дуба. Знакомые, лица которых казались теперь размытыми масками — где-то среди них должны были быть те, с кем они общались оба. Но он не мог выделить их из толпы. Все они были частью одного организма. Доносились обрывки фраз священника. Глухие, бессмысленные, как стук земли о крышку гроба. Слова растекались в сыром воздухе, не долетая до его сознания. Он видел только гроб, что опускали на толстых ремнях в сырую и глинистую темноту. Каждый сантиметр спуска был мучительным отдалением. Люди начали подходить. По очереди. Каждый брал в пальцы горсть земли. Женщина из бухгалтерии, сжав платок у губ. Его босс, сурово кивнув. Кто-то бросал её робко, кто-то — с решительным шорохом. Звук ударов комков о дерево был единственным, что он слышал отчётливо. Болезненный стук, отдававшийся в его собственной грудной клетке. И когда последний из толпы, смущённо отряхнув руки, отошёл, наступила тишина. Давящая, полная. Рабочие вдалеке замерли с лопатами, давая ему время. Время, которого не было. Всё время уже закончилось. Минхо оттолкнулся от дерева и подошёл. Ноги были ватными, земля под ними неровной. Весь мир сузился до этой ямы. Он не молился. Не произносил про себя красивых слов. Внутри была только ледяная пустота ветра, гуляющего по выжженному пространству. Он опустился на колени. Они плотно и холодно ушли во влажную землю. Протянул руку, зачерпнул горсть. Она была неожиданно тяжёлой, липкой, живой и мёртвой одновременно. Он сжал пальцы, чувствуя, как крошки земли впиваются под ногти, как холод её проникает в кости. Хлынули слёзы. Сколько вещей он не успел ему сказать… Сколько желаний они не успели осуществить… Ему больно. Будет больно и потом. Он видел этот момент. И он ничего не сделал. Парень наклонился ниже, губы дрогнули. — Прости… — вырвалось шёпотом, едва слышным даже ему самому. — Прости… что это я здесь, а ты… там. Каждое слово было острым осколком, рвавшим горло. Он разжал пальцы. Земля посыпалась вниз с мягким шорохом. Это был последний звук их общего мира. Последнее, что он мог ему дать. Минхо поднялся. Колени отяжелели, пропитавшись сыростью могилы и скорби. Он не оглянулся на людей, которые смотрели на него с жалостью, смущением, пустотой. Не оглянулся на священника, на рабочих. Не оглянулся на свежий холм земли, который теперь навсегда будет лежать между вчера и завтра. Ему бы хотелось остаться у его могилы на века вечные, чтобы быть хоть как-то рядом. Хотелось бы спиться прямо здесь и умереть от тоски и вины. Но нет. Он просто развернулся и пошёл. Прочь по гравийной дорожке, мимо старых мраморных ангелов, смотрящих в слепое небо. Его чёрный пиджак висел мешком, плечи были ссутулены под невыносимой тяжестью одиночества. А сзади, навсегда оставаясь в прошлом, замирал мир, в котором его больше никогда не будут ждать. Минхо умер вместе с Сынмином, 16 мая 1980 года. Мир стал другим, потерял все краски, что существовали перед его глазами. И без этого Нью-Йорк казался слишком серым городом страданий, а теперь… В комнату поступают лучи огненного солнца, но для парня оно погасло раз и навсегда. Он же говорил отойти ему от дороги. Он же говорил ему вернуться в город. Почему всё сложилось именно так? Почему нельзя было иначе? Почему теперь он под землёй? А мегаполис за окном гудел чужими жизнями, чужими заботами. Кто-то опаздывает, кто-то смеётся в трубку, кто-то покупает цветы. Ему явно нет дела до горя какого-то бедолаги, для которого мир застыл в одном кадре: дождь, машина, мёртвое тело. Минхо удалось запомнить каждую деталь своего парнишки — беззаботные влюблённые глаза, растянутые в улыбке обкусанные губы, шелковистые тёмные волосы и худые пальцы, которые всегда пытались хоть как-то схватиться за него. И всё это он потерял. Из-за того, что не смог оторвать его от края, не смог уберечь столкновения, не смог спасти его. Слишком больно, слишком невыносимо. Он чувствовал себя сломанным, опустошённым. Как будто часть его самого умерла вместе с ним. Он больше никогда не увидит его улыбку, не услышит его смех. Он больше никогда не почувствует его тёплого прикосновения. Он не знал, как жить дальше. Как жить в мире, где его больше нет? Как жить в мире, который превратился в сплошной пепел? Но чёрт, нужно же что-то делать. Хоть что-нибудь. Хотя, даже встать казалось непосильной задачей. Он словно прирос к этому месту, к этой боли. Он боялся двинуться, боялся нарушить хрупкое равновесие горя. Боялся, что если он хоть немного отпустит боль, то забудет его. А забыть его было невозможно. Невозможно и непростительно. Ладно, он попытается. Минхо встал с пола механическими движениями, словно им кто-то управлял. Из угла комнаты он выдвинул табуретку, поставил её в центр. Туда, где над потёртом ковром висела люстра с пыльными стеклянными подвесками. Осталась ещё с прошлых хозяев, такая уродливая и ненадёжная. Но она подходила. Из глубин шкафа, из-под стопки ненужного белья, он достал верёвку. Она была прочная и холодная на ощупь. «На всякий случай» — говорил он в шутку, когда этот «случай» не обозначал конец всего. Дрожащими руками он перекинул её через люстру и с горем пополам завязал тугой узел из концов. Встал на табурет. Накинул петлю на шею. Ещё один вздох. Последний. Он должен был увидеть Сынмина. Оттолкнул табуретку ногой. Раздался резкий треск, будто ломалась кость самого дома. Крюк в потолке, старый и ржавый, вырвало с куском штукатурки. Люстра сорвалась со своего места, и Минхо рухнул вниз вместе с ней, со звоном бьющегося стекла и облаком белой пыли. Сначала была тишина, а потом все звуки вернулись сразу — вой сирены, надоедливая музыка из квартиры сверху, лай собаки, смех ребёнка. Он не чувствовал облегчения. Только унизительную боль в спине и рёбрах, смесь стыда и дикого желания рассмеяться. Даже этого он не смог сделать правильно. Даже на это у мира не хватило красок — только серый потолочный бетон и жёлтый солнечный луч, который теперь падал прямо в лицо. На бледной коже теперь рисовались несколько неглубоких рваных порезов от осколков. Капельки крови, ярко-алые на фоне всеобщей серости, медленно проступали и стекали тонкими ручейками к локтям, оставляя тёплые и липкие дорожки. Тихо, с глухим стоном, парень поднёс изрезанные запястья к лицу, словно пытался спрятаться в этой боли и закрыть ею глаза от невыносимой реальности. Шершавая от слёз и пыли кожа, смешанная с металлическим запахом крови, ударила в ноздри. И тогда что-то в нём надломилось окончательно, из-за чего он начал реветь. Реветь о своей любви, которую не смог защитить. Реветь о своей неспособности сделать в тот момент хоть что-то. Реветь о судьбе, которая сложилась так беспощадно.

Спустя 2 года

— So, how you holdin' up, man? — Not great. Surviving, maybe. Ain't living. Every single day, I see it. Feels like a knife to the gut. Every. Damn. Time. Слова повисли в воздухе, острые и чужие, будто их произнесло не его собственное тело. Минхо сидел на полу, прислонившись к пыльному дивану, и его ладонь механически водила по шелковистой угольной шерсти кота. Животное, тяжёлое и сонное, урчало, передавая вибрацию прямо в его оцепеневшую ладонь — единственное доказательство, что он ещё здесь, в этом мире, а не застрял навсегда в том двухсекундном промежутке между смехом и окровавленным телом. Джисон же стоял молча, и это молчание было милостью. Любой вопрос, любой вздох сочувствия были бы для того как прикосновение к открытому нерву. Внутри него уже давно стоял непрекращающийся оглушающий крик, который, наверное, означал вину и боль, что заглушала всё вокруг. Жизнь превратилась в один бесконечный день — тот день. Рассветы и закаты лишь отмечали циклы этой пытки: просыпаться с ледяным камнем в груди, проживать часы на автомате, а ночью вновь и вновь видеть вспышку фар, неестественный изгиб тела на мокром асфальте, собственную парализованную беспомощность. — You know, — его голос прозвучал приглушенно, будто пробиваясь сквозь толстый слой ваты, — I tried. To date. Coupla times. Total waste. I'm sittin' there at some diner, lookin' across the table, and I start… lookin' for him. In their smile. In the way they hold their coffee mug. Waitin' for 'em to say somethin' he woulda said. It's messed up. I'm not tryin' to meet someone new. I'm tryin' to find him in every poor sucker who gives me the time of day. So I bail. Every time. 'Cause I'm scared, brah. Scared this whole world's just one big landmine now. And anyone new… they're just gonna be a ghost in a different jacket. Он замолк, и в тишине стало слышно, как пушистый питомец мурлычет громче, словно пытаясь заполнить собой всю эту зияющую пустоту. Глаза были сухими и горящими. Слёзы давно закончились, осталась только едкая внутренняя гарь. — Carryin' this weight right here, — Минхо положил руку на свою грудь. — Never said I was sorry. For that last stupid fight. For all that crap I said. We thought we had all the time in the world to make up, you know? To hug it out. Turned out… not like that. Then I just froze. Did nothin'. Just stood there like a statue while he was layin' there… on that cold, ugly asphalt. Whole world just turned to static. Still think there had to be a play. Shoulda thrown myself in front. Pushed him harder. Yelled louder. Somethin'. But my brain just... blanked. Total terror. Didn't make the play. And now… now it just eats me alive. Он слишком изменился за эти недолгие годы. На лице больше никогда не было улыбки, волосы он больше никогда не укладывал назад. Сам он выглядел потеряно. Карие глаза будто выцвели от слёз, губы всегда были искусаны. Он даже пытался сбежать из Америки, чтобы никакой чёрт не напоминал ему о покойном человеке. Без выхода. Кот, словно чувствуя ледяную волну отчаяния, исходящую от хозяина, встал, мягко потоптался лапами по его груди и снова улегся, уткнувшись мордой в его живот. Животное дышало ровно и глубоко. — He would've forgiven you, man. You know that, — тихо сказал Джисон. Он не утешал, он просто констатировал. — I know, — прошептал в ответ тот, почёсывая кота за ухом. — Hey… — начал парень не очень-то решительно. — Remember you told me… he asked you to… you know. Get a black cat. If… — Yeah. So I did, — он понял, о чём тот. — Here’s my roommate. Quiet. Doesn’t ask questions. His fur… it don’t remember a thing. And he ain’t nothin’ like him. Thank God for that. Тишина натянулась. Натянулась сильнее, чем гитарная струна. — One thing, though… — он сказал это очень тихо, будто бы самому себе. Минхо посмотрел на того, кто стоял в дверном проёме, и его глаза превратились в бездны, в которых виднелась неотфильтрованная боль. — I named him… Minnie. You get it, Jisung? У Джисона перехватило дыхание. Он перевёл взгляд с разбитого лица "друга" на безмятежного кота — живого памятника парню, которого они оба потеряли. Один как друга, может, и не очень близкого, а другой — свой загаданный подарок на Рождество. Это было самое печальное и самое шокирующее, что приходилось слышать тому. Он просто кивнул, ибо его горло было слишком сжато для того, чтобы промолвить что-то. — Yeah… — выдавил он. Слова дались с трудом. — Yeah, man. I get it.